Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 382 сообщений
Cообщения с меткой

хлебников - Самое интересное в блогах

«  Предыдущие 30
константин_кедров-челищев

к.кедров космос хлебникова красная книга культуры

Пятница, 14 Августа 2009 г. 20:00 (ссылка)

Константин Кедров Образно-понятийный космос Велимира Хлебникова

"Сеятель очей"

Константин Кедров
Образно-понятийный космос Велимира Хлебникова

Существует не преодоленное пока рассто­яние между текстами самого Хлебникова и тем, что о нем написано. Эта дистанция за­ключена не в разности уровней (что само со­бой разумеется), а в какой-то несовместимо­сти интонаций.

О Хлебникове пишут «серьезно»; как Платон писал о Сократе. Но Сократ ирони­чен, а Платон серьезен. У Хлебникова сокра­товская ирония.

Карнавал Хлебникова во многом пред­восхищает ироническую культурологию Борхеса и Гессе.

Если бы он разыгрывался на фоне благо­получной литературной судьбы, то, пожалуй, Борхес и Хлебников были бы фигурами рав­нозначными, но судьба Хлебникова тра­гична. Здесь нечто далеко выходящее за пределы культурологической «игры в би­сер».

Это нечто остается на сцене после всех карнавальных переодеваний.

v_hlebnikov.jpg

Велимр Хлебников в 1916 году. С редкой фотографии. Рисовал И. Клюн

Хлебников намного опережает время. Се­годняшнему читателю, прошедшему фило­логическую школу Бахтина, знающему об игре и «карнавальном начале», воспринять Хлебникова намного легче, нежели его сов­ременникам, воспитанным на суховатом по­зитивизме Овсянико-Куликовского:

На острове вы. Зовется он Хлебников.

Среди разъяренных учебников

стоит, как остров, храбрый Хлебников.

Остров высокого звездного духа.

Только на поприще острова сухо -

он омывается морем ничтожества...[1]

Что происходит на острове? Ганнибал, выжимая мокрые волосы, спасается от по­топа рациональных знаний, жалуется Хлеб­никову на Дарвина.

Мило, смешно, но вот грозное войско Ганнибала:

Раз и два, один, другой,

Тот и тот идут толпой,

нагибая звездный шлем

всяк приходит сюда нем.

Облеченный в звезд шишок,

он усталый теневой,

невесомый, но живой,

опустил на остров шаг (2, 20).

Это невесомое теневое звездное воинство чем-то напоминает шествие богатырей Черномора. Однако Хлебников всю жизнь свято верил в боеспособность своего поэтического войска. Он хотел победить в этой битве и не сомневался в победе.

Мы устали звездам выкать,

мы желаем звездам тыкать.

Будьте грозны, как Остранница, Платов и Бакланов... (1, 5)

Хлебниковская битва со звездами - ду­ховная «Илиада» века. Его поражение пре­дусмотрено самими законами природы, ко­торым Хлебников объявил войну во мно­жестве литературных манифестов. Это вели­чественное поражение. Сервантес заставил Дон Кихота раскаяться перед смертью в своем безумии. Хлебников перед смертью написал о своем звездном языке слова, похо­жие на раскаяние: «Итак, труды его были всуе». Согласиться с Хлебниковым - зна­чит признать, что лекарь умнее Дон Кихота.

k_malevich.jpg

К. Малевич. Обложка сборника "Трое". 1913

telile.jpg

О. Розанова. Обложка книги А.Крученых и В.Хлебникова "Тэлилэ". 1914

«Вдохновение в поэзии нужно не менее, чем в геометрии», - писал Пушкин после встречи с Лобачевским в Казани. «Я - Разин со знаменем Лобачевского», - сказал о себе Хлебников. Другой раз он увидел себя в «пу­гачевском тулупчике». Опять тема воинства и карнавальные переодевания.

И Разина глухое «слышу»

поднимается со дна холмов.

Как знамя красное взойдет на крышу

и поведет войска умов (3, 92).

Как велико желание подыграть Хлебни­кову, поверить в реальность фронтов, вычер­ченных «кривыми Лобачевского», ринуться в битву. Сам-то Хлебников в свои вычисления свято верил. Он призывал человечество «вло­миться» во вселенную:

Прибьем, как воины, свои щиты, пробьем

стены умного черепа вселенной,

ворвемся бурно, как муравьи в гнилой пень,

с песней смерти к рычагам мозга,

и ее, божественную куклу, с сияющими по ночам глазами,

заставим двигать руками

и подымать глаза (3, 93).

Так непочтительно о вселенной раньше не говорил никто. Твердая уверенность в примитивности вселенского механизма по сравнению с человеком явно противоречит общепринятой европейской традиции. Кос­мос лишь кукла с сияющими глазами, упра­вляемая законами пространства и времени, которые человек может понять целиком и полностью. Свою трагическую гибель в этой битве Хлебников предвидел вполне, но это не могло поколебать его математическую этику.

И на путь меж звезд морозных

полечу я не с молитвой,

полечу я мертвый грозный

с окровавленною бритвой... (3, 91)

Космический карнавал чисел разгадан, маски сорваны, мироздание уловлено в сети разума, но и эти путы нужно разорвать сме­хом: «...рассмейтесь, смехачи».

«Доски судьбы» со всеми верными и не­верными предсказаниями - великолепный математический карнавал поэта. Вот «Смерть будущего»: убийца и жертва обме­ниваются математическими формулами, вы­ясняя закономерность будущего рождения убитого.

Жертва.

Я пользуюсь дробями Зего!

Убийца.

Какой кривой и сложный путь.

Гораздо лучше способ Вик-Вак-Вока.

Он помогает вычислять.

Жертва.

Благодарю тебя, убийца!

Ты дал мне повод для размышления.

Еще раз крепко руку жму

жестокому убийце (3, 100).

Хлебниковская «вера 4-х измерений» (термины поэта) - гипотеза о повторяемос­ти во времени всех событий. Поэт обла­дал поразительным даром предвидения. В 1912 году он предсказал «паденье Российс­кой Империи в 1917-ом». Его архитектурные фантазии «Лебедия будущего» предсказы­вают башни: дов-волос с вращающейся ба­ранкой из «стеклянных хат».

Я всматриваюсь в вас, о числа,

и вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах,

рукой опирающимися на вырванные дубы.

Вы даруете - единство между змееобраз­ным движением

хребта вселенной и пляской коромысла,

вы позволяете понимать века, как бы­строго хохота зубы (3, 56).

В математике Хлебникова слышен «хо­хот веков». Его поэтическая война со звез­дами похожа по своей наивности и чистоте на детский утренник, где добро побеждает зло с неумолимой закономерностью.

Это был сознательный вызов судьбе и миру. Гомеровские битвы у стен Трои прохо­дят под смех богов наверху, разыгрывающих в кости судьбы участников сражения. Хлеб­ников вырвал игральные кости из рук богов. Пусть сами воины разыграют свои судьбы по законам теории вероятности и падут на поле сражения, подчиняясь множителю Ги-ги или дробям Зего.

Вселенная неизмеримо велика по сравне­нию с человеком, небо наверху, а земля под ногами, но в карнавале все наоборот. Чело­век больше вселенной, а небо лишь грязь под подошвами его сапог.

Вы помните? Я щеткам сапожным

Малую Медведицу повелел отставить от ног подошвы,

гривенник бросил вселенной и после тревожно

из старых слов сделал крошево (3, 45).

Это весьма своеобразное космоборчество было ничуть не менее свойственно Влади­миру Маяковскому, назвавшему звезды «плевочками». Разговор со звездами у этих поэтов шел свысока. Верхом стала земля, а низом - небо. Человек и вселенная меня­лись местами и одеждами. Безжалостному «хохоту веков» был брошен в сияющее лицо смех земли. «Кто же так жестоко смеется над человеком?» - вопрошал Федор Карамазов. Здесь можно вспомнить великолепную метафору Маркса о материи, которая «сме­ется чувственным блеском».

Вселенский смысл карнавала Хлебни­кова был вызовом, брошенным в лицо мате­рии и мироздания.

Микрокосмос элементарных частиц, от­крывшийся в это время взору ученого, как бы подтвердил правоту поэта. Тогда еще не были открыты микрочастицы, по массе пре­восходящие солнце, но уже ясна стала отно­сительность понятия величины. Законы при­роды, открытые Эйнштейном, подчинялись карнавальной эстетике века. Почему бы не разместить всю вселенную под ногтем у че­ловека, если в принципе когда-то она вся была меньше самой малой пылинки?

И пусть невеста, не желая

любить узоры из черных ногтей,

и вычищая пыль из-под зеркального щита

у пальца тонкого и нежного,

промолвит: солнца, может, кружатся,

пылая,

в пыли под ногтем?

Там Сириус и Альдебаран блестят

и много солнечных миров (3, 48).

«Я тать небесных прав для человека» -такова была эстетика Хлебникова. Можно ли, переворошив все земные понятия, оста-вить нетронутым сам язык? Если в пылинке под ногтем заключены миры, то какая же вселенская бездна таится в звуке! Каждый из них есть такая же модель вселенной, как и весь человек. «Плоскости, прямые пло­щади, удары точек, божественный круг, угол падения, пучок лучей прочь из точки и в нее - вот тайные глыбы языка. Поскоблите язык - и вы увидите пространство и его шкуру» (3, 333). Карнавальная звериная шкура видна и здесь. Отныне под каждой маской, под каждым нарядом поэт прозре­вает вселенскую звездную бездну. «А под ма­ской было звездно», как писал Блок.

Меньше всего Хлебников стремился к последовательности. Буквальная вера в ре­альность затеянного им карнавала звезд сплошь и рядом нарушает эстетику. Хлебни­ков - не символист. Часто метафора видится ему формулой, адекватной реальности. Он объявляет себя председателем земного шара, всерьез погружается в вычисления в поисках формулы времени.

Карнавал ограничен во времени. Конча­ется детство, и люди возвращаются к обычной земной реальности. Хлебниковский кар­навал не имел ограничений во времени. Он был рассчитан на все века. Здесь начинался трагический разрыв между поэтом и совре­менниками. Ему подыгрывали, пока шла игра, но для всех игра заканчивалась, а Хлеб­ников видел в актерах, уходящих со сцены, изменников великому делу.

Нет, это не шутка!

Не остроглазья цветы.

Это рок. Это рок.

Вэ-Вэ Маяковский! - я и ты!..

Мы гордо ответим

песней сумасшедшей в лоб небесам (3, 294).

Мы видим Хлебникова рыдающим в мо­мент, когда владелец перстня снимает с руки поэта кольцо «председателя земного шара». Логика владельца понятна. Он дал кольцо на время действия, а теперь отдай. Хлебников не собирался отдавать свои вселенские права никому. Он оказался в роли «бобового ко­роля», избранного на царствие лишь в пе­риод веселья, но желающего продолжить царствование после праздника.

Не чертиком масленичным

я раздуваю себя

до писка смешного

и рожи плаксивой грудного ребенка.

Нет, я из братского гроба.

Не вы ли...

в камнях... лепили

тенью земною меня?

За то, что напомнил про звезды (3, 311)

Война Хлебникова с людьми, не жела­ющими подчиняться законам звезд и про­должающими войну «за клочок простран­ства», вместо того чтобы отвоевать все вре­мя, превратила поэта в «одинокого лице­дея», который внезапно «с ужасом понял», что он невидим, что надо «сеять очи», «что должен сеятель очей идти».

Слова Тынянова о том, что «Хлебников был новым зрением», которое «падает однов­ременно на все предметы», не являются про­стой метафорической данью памяти поэта. Новое зрение Хлебникова было новой реаль­ностью, которая лишь сегодня завоевывает пространство в социуме.

Вот черты такого одновременного зрения в стихотворении «Дерево». «Дерево это: Го­голь, сжегший рукописи, где сучки кусают брюхо облаков, это кривые пути калек, где листва шумит нашествием Мамая, давая приют .птицам, это выстрел «пли», кривая железных дорог, везущих поезда солнца вдоль волокон, это листва зеленых полков Ермака, идущих в поисках пространства Ло­бачевского на завоевание голубых Сибирей небес, воюя за объем, это невод, заброшен­ный в небеса за звездным уловом, где звезды - предание о белокуром скоте ... По­истине все во всем. Не таково ли в действи­тельности устройство мироздания, где ка­ждая часть материи таит в себе всю мате­рию?! «О прятки человека с солнцем ...»

Можно рассматривать это как карнавал, где все носит маску всего, но при этом сле­дует помнить, что карнавальна сама природа реальности.

Если Хлебников нарушил правила игры и во что-то верил всерьез, то это что-то были «законы времени». Вот суть этой веры:

Если я обращу человечество в часы

и покажу, как стрелка столетья

движется,

Неужели из наших времен полосы

не вылетит война, как ненужная ижица? (3, 295)

Какая наивная, истинно поэтическая вера в разум людей, увы, весьма далекая от понимания природы войн.

По-детски нарушив правила карнавала, Хлебников пытался «шутя» образумить че­ловечество. Но выманить солдат из окопов заманчивыми математическими таблицами почему-то не удавалось.

И, открывая умные объятья,

воскликнуть: звезды - братья! горы -

братья!..

Люди и звезды - братва! (3, 82)

В чем же истинная суть законов времени, которые Хлебников считал своим откры­тием, может быть, более важным, чем вся поэзия?

Их нельзя понять вне поэзии, но и вне на­уки они неразличимы. Об этом сам Хлебни­ков сказал со всей ясностью:

«В последнее время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной... Это искусство, развивающееся из клочков современных наук, как и обыкно­венная живопись, доступно каждому и осу­ждено поглотить естественные науки» (2,5).

Эстетика хлебниковских чисел требует компьютерной обработки, где светящиеся дисплеи расскажут со временем много нового о поэте. Это дело будущего. Другое дело «законы времени», эстетически воплощен­ные в «Ка». Здесь карнавал трех масок вре­мени: прошлого, будущего и настоящего.

Ка - это древнеегипетское имя двойника человека. Не тело, не душа, а как бы вечная проекция личности в будущее и прошлое. С ним можно гулять по Петербургу в цилиндре и одновременно быть галькой на морском берегу. Он сидит у костра в первобытном лесу и правит Египтом в образе фараона. Он - Лейли и Джульетта, он все во всем, но в то же время это сугубо личный двойник поэта. У него детское личико, но он похож на тень. Сквозь него можно видеть море и го­ризонт, его смывает волной, и он становится камнем, заглоченным большой рыбой. На этом камне Лейли, страстно любящая Меджнуна, начертала слова Джульетты, об­ращенные к Ромео: «Если бы смерть кудри имела твои, я умереть бы хотела».

dnevnik.jpg

Дневник Хлебникова. Обложка. 1929

dnevnik_titul.jpg

Дневник Хлебникова. Титульный лист. 1929

Продолжая в жизни блистательный кар­навал времен, Хлебников считал себя Рази­ным, Омаром Хайямом и Лобачевским, со­единившим в себе поэзию, неевклидову геометрию и революционный бунтарский пух.

На ветвях мирового древа, о котором так много пишут сегодня культурологи, щебечут боги и птицы. Язык птиц и богов сливается в мерцание звездной азбуки, где звук С сияет, а 3 преломляется в зеркале, где Я являет об­лик расширяющейся вселенной, а М, напо­добие черной дыры, вбирает в себя объем. Хлебников слышит, как в горле сойки зве­нят миры, а в имени Эрота таятся схемы ми­ров.

«Привыкший везде на земле искать небо, я и во вздохе заметил и солнце, и месяц, и землю. В ней малые вздохи, как земли, кру­жились кругом большого» (4, 327).

В мировое действо Хлебников привнес новые маски - маски времени и про­странства. Персонаж пространства - Зан-гези, он переодевает человека во вселенские звездные одеяния, превращает птиц в богов, а звуки в миры. Ка несет маски времен. Он переодевает Нефертити в восковую обезьяну, а поэту подносит головной убор фараона. Три карнавальные личины - прошлое, буду­щее и настоящее, - а под ними смеющееся лицо будетлянина.

Очень легко представить себе поэта в ма­ске Лобачевского или Омара Хайяма, не так уж трудно узнать в человеке вселенную, а во вселенной - человека. Об этом даже Кант говорил: «...под каждым могильным кам­нем погребена вселенная». А вот какова ма­ска самого Хлебникова?

Мы видим его и в мешковине, и в цилин­дре, и в солдатской шинели - это лишь оде­яния. Каково же лицо?

Живопись Пикассо заставляет видеть в лице множество многоугольников, но вот бе­гут прокаженные, потревоженные войной, -их лица страшнее любой из масок - это лицо войны.

А вот одеяние самого поэта:

... Череп, рожденный отцом,

буравчиком спокойно пробуравил,

и в скважину надменно вставил

росистую веточку Млечного Пути,

чтоб щеголем в гости идти.

В чьем черепе, точно в стакане,

была росистая веточка небес,

и звезды несут вдохновенные дани

ему, проницающему полночи лес (2, 296).

Не всякий осмелится предложить свой пробуравленный череп как вселенское лицо. Хлебников видит, как вселенная «улиткой» ползет по пальцу, вобравшись отражени­ем в драгоценный камень на перстне «пред­седателя земного шара». Те, кто видел в этом безумие, правы лишь отчасти. Это было сознательное безумие. Метафора объ­явлена истинной реальностью, а ужасающая реальность войны объявлена недействитель­ной. Это бунт эстетики, не желающей быть только эстетикой; бунт поэзии, не жела­ющей быть только поэзией. Хлебников тре­бует равноправия метафоры и научной фор­мулы. Одним словом, карнавал Хлебникова хотел быть реальностью.

Наука XX века была и остается в союзе с поэтом в его бунтарском замысле подчинить человеку все время и все пространство. Если современная космогония допускает сжатие вселенского пространства и времени до пре­делов точки, почему бы этой точке не разме­ститься в сердце.

page_of.jpg

Страница дневника Хлебникова. Переписана Ниной Корэ

Торжество Хлебникова было бы несом­ненным в мире, где торжествуют поэзия и наука, но такого мира нет и, видимо, нико­гда не будет. Желая достичь всего, Хлебни­ков достиг многого. Он утвердил поэтиче­скую реальность своего мира, вычертил неевклидову перспективу для человека. В по­эме «Поэт» мы видим его посреди веселья печальным, как Лермонтов на балу.

И около мертвых богов,

чьи умерли рано пророки,

где запады - с ними востока,

сплетался усталый ветер шагов,

забывший дневные уроки.

И, их ожерельем задумчиво мучая

свой давно уж измученный ум,

стоял у стены вечный узник созвучия

в раздоре с весельем и жертвенник дум (2, 108).

Хлебников печалился о том же, о чем пе­чалились все поэты во все времена. Это была печаль необъятного пространства между по­эзией и повседневной реальностью.

Ни один деятель культуры не имеет права оставить последнее слово за этой повседнев­ностью. Любого поэта можно упрекнуть в из­бытке доверчивости по отношению к буду­щему, в «будетлянстве», или «футуризме». Когда за сцену уходит Зангези, на смену ему в драме Хлебникова выходят Горе и Смех.

Смех.

В горах разума пустяк -

скачет легко, точно серна.

Я веселый могучий толстяк,

и в этом мое «Верую».

Ударом в хохот указую,

что за занавеской скрылся кто-то,

и обувь разума разую

и укажу на капли пота.

Горе.

Сумрак - умная печаль!

Сотня дум во мне теснится,

Я нездешняя, вам жаль,

невод слез - мои ресницы.

Мне только чудится оскал

гнилых зубов внизу личины,

где червь тоскующий искал

обед из мертвечины.

Как синей бабочки крыло

на камне,

слезою черной обвело

глаза мне (3, 363).

Эти две маски, как в античной трагедии, обрамляют лицо поэта. Величие любой тра­гедии в несоизмеримости бесконечного иде­ала с ограниченными пределами одной жизни. Карнавал Хлебникова трагичен, в нем дыхание беспредельности.

Только в маске он полностью раскован, свободен от любой схемы.

Карнавализация искусства начала века через эстетику «мирискусников», театральную и камерную, вырвалась на простор исто­рии. Хлебников явно тяготеет к массовым шествиям, происходящим не столько в ре­альности, сколько в его воображении.

Крик шута и вопли жен,

погремушек бой и звон,

мешки белые паяца,

умных толп священный гнев

восклицала Дева Цаца (2, 104).

Разруха, голод, ужасы гражданской вой­ны - все отступало на второй план перед этим воображаемым ликованием. Смеху от­водилась особая роль. На него возлагались призрачные надежды. Светлое будущее сме­ялось над настоящим. Таково было всеоб­щее настроение. Не таков ли карнавал А. Грина в «Бегущей по волнам» или в «Бли­стающем мире». Вам может показаться странной такая несовместимость с действи­тельностью, когда умирающий от голода воспевает сказочные пиры на площади, но таков «этикет» эпохи.

Слава смеху! Смерть заботе!

Из знамен и из полотен,

что качались впереди,

смех красив и беззаботен

с осьминогом на груди

выбегает смел и рьян

жрец проделок и буян (2, 105).

Никакой заботы о сегодняшнем дне. Все устремлено в будущее. Иногда поэт доходит до самопародии в своих лучезарных мира­жах будущего. В «Ладомире» «шествуют творяне, заменивши Дэ на Тэ». Простота такой перестановки явно противоречит общей усложненности хлебниковской поэтики. Не слишком ли всерьез рассматривали мы ра­нее поэтические утопии будетлян?! Ни Ма­яковский, ни Хлебников не были людьми на­ивными. Карнавализируя прошлое и насто­ящее, Хлебников и о будущем говорил сквозь смеющуюся маску.

Как муравей ползи по небу,

исследуй его трещины

и, голубей бродяга, требуй

те блага, что тебе обещаны (3, 142).

Надувные мускулы и парящая арматура Фернана Леже - наилучшая иллюстрация к архитектурным идиллиям Хлебникова. Эти индустриальные пасторали есть и у Андрея Платонова и у Маяковского в «Летающем пролетарии». Хлебников строит космос из бревен. Несовместимость данного строитель­ного материала со звездами явно радует глаз поэта:

Пусть небо ходит ходуном

от тяжкой поступи твоей,

скрепи созвездие бревном

и дол решеткою осей (3, 142).

Неужели этот утонченный филолог, кол­дующий над санскритскими корнями и гео­метрией Лобачевского, в действительности видит вселенную как сцепление рычагов и приводных ремней? Думать так по меньшей мере наивно.

Пастушеские идиллии и пасторали Древ­него Рима означали их исчезновение в реаль­ной жизни, они вызывали добрую улыбку читателя, прощающегося с невозвратным прошлым. Таковы утопии Хлебникова, - их надо читать с улыбкой, в них прощание с на­ивным механизмом, переход от Ньютона к Эйнштейну.

Маховики, часовые механизмы, шесте­ренки, колеса, столь часто мелькающие в по­эмах Хлебникова, - это всего лишь карна­вальная бутафория, отходная прошлому, хотя в жизни самой этим маховикам и ше­стерням еще вертеться и вертеться.

Балды, кувалды и киюры

жестокой силы рычага

в созвездьях ночи воздвигал

потомок полуночной бури (3, 142).

Поэт пародирует индустриальный путь в космос и одновременно восхищается такой возможностью в будущем.

Хлебников в равной мере пародировал и символизм и футуризм. Тяготение символи­стов к архаичным пластам культуры, их культурологическая миссия, несомненно, унаследована поэтом. Хлебников - смею­щийся или улыбающийся культуролог. Его Юнона скоблит свое каменное тело напиль­ником, очищаясь от ржавчины веков. Ин­дийский йог идет по русскому полю и шеп­чет: «Ом». «Божьему миру дивуешься», - тотчас переводит крестьянин.

vera_hlebnikova.jpg

П. Митурич. Портрет Веры Хлебниковой. 1924

illustration.jpg

А.Л. Бондаренко. Иллюстрации к поэме В.Хлебникова "Ладомир"

Детская привязанность поэта к славянс­кому язычеству очаровательна. То он прими­ряет русалку с богородицей, то переругива­ется с лешим, то влюбляется в Деву Воды. О них пишет всегда всерьез, не улыбаясь, по­тому и смешно. Это какой-то особый культу­рологический смех, нечто наметившееся во второй части «Фауста» Гете. Лесини, духини, мавки из языческого пантеона славян знако­мятся с нечтогами и летогами из поэтиче­ского словаря Хлебникова.

Тут же толпятся люди, некие странные существа: человек - корень из нет-единицы или корень из двух. Тогда еще не было поня­тий об антимире, но Хлебников утверждал, что каждому человеку соответствует вытес­ненный им из мира двойник - корень из ми­нус единицы. Рядом с Ладой на белом лебеде купается в реке Числобог.

«Здравствуй же, старый приятель по зер­калу, - сказал [я, протягивая] мокрые пальцы. Но тень отдернула руку и сказала: «Не я твое отражение, а ты мое»... Море призраков снова окружило меня... Я знал что нисколько не менее вещественна, чем 1; там, где есть 1,2, 3, 4, там есть и -1, и -2, и -3 ... Я сейчас, окруженный призра­ками, был ». Хороводы чи­сел - 317, 365, пи - заставляют события кру­жить подобно земле вокруг солнца. «317 лет - одна волна струны человечества, дрожжи нашествия» (4, 45).

Зачем же вам глупый учебник?

Скорее учитель играть на ладах

войны без дикого визга смерти -

мы - звуколюди!

Батый и Пи! Скрипка у меня на плече! (3, 78).

Однажды в гостях Хлебников так увлекся своими вычислениями, что опрокинул шкаф и стал опутывать его елочной гирляндой, вы­меривая исторические интервалы событий. Несомненно, это была игра, но только в игру Хлебников свято верил, только ей по-насто­ящему доверял. Это была эстетика скомо­роха, дервиша, «гульмуллы, священника цве­тов». Хлебников называл себя Разиным со знаменем Лобачевского, - точнее было бы сравнение с Аввакумом. Аввакум с теорией относительности под мышкой - вот Хлебни­ков.

Что бы ни говорил Аввакум, больше всего мы ценим его слово. Что бы ни гово­рил Хлебников, больше всего мы ценим его поэзию. В его мире цифр, роботов, рычагов все время как-то внезапно появляется лик нездешней красоты. Она как «Бегущая по волнам» Грина. «Одуванчиком тела летит к одуванчику мира». Если у Блока она прохо­дит, «дыша духами и туманами», то у Хлеб­никова ее облик соткан из звуковых мерцаний.

Бобэоби пелись губы,

вээоми пелись взоры,

пиээо пелись брови,

лиэээй пелся облик,

гзи-гзи-гзэо пелась цепь.

Так на холсте каких-то соответствий

вне протяжения жило Лицо (1, 5).

Она - «смеярышня смехочеств», «дева ветреной воды», «духиня, парящая над цве­тами», «дева - золото и мел», ей - лучшие одеяния и краски мира.

Сам Хлебников не чувствовал ли себя шаманом, приютившим в сибирских краях ослепительную Венеру, удирающую от инду­стриального века:

«Когда-то храмы для меня

прилежно воздвигала Греция.

Монгол, твой мир обременя,

могу ли у тебя согреться я?..»

Шаман не верил и смотрел,

как дева - золото и мел –

присела, зарыдав... (1, 29).

Вечная женственность, красота обрела надежное убежище в мире Хлебникова.

Многие забывают, что Хлебников вошел в поэзию с дерзким лозунгом «О, рассмей­тесь!».

Споры о словотворчестве заслонили ис­тинный смысл стиха. Хлебников дарил свое «Заклятие смехом» людям и звездам. Он ис­кал смеющуюся истину. Карнавалы Хлебникова разыгрывались часто без зрителя. Но зритель был не очень-то нужен. Перед мыс­ленным взором поэта проходили толпы лю­дей. Люди, лишенные чувства юмора, сочли поэта помешанным, но это тоже входило в сценарий заранее продуманного действа. Стойкость поэта, его полная нечувствитель­ность к лавине насмешек вполне входили в сценарий, но человек не может быть испол­нителем одной роли, поэтому мы можем порой услышать жалобы на непонимание, угрозы и даже проклятия в адрес толпы.

Коронование смеха, столь часто встреча­емое в поэзии Хлебникова, - эстетический манифест. Ирония в поэзии всегда занимала место достойное, но только в поэтике Хлебникова она обрела доминирующее положе­ние рядом с лирикой, эпосом и трагедией. Здесь перелом в поэтическом мышлении, смена ценностей.

Ирония, сатира, юмор - эти привычные оттенки смеха имеют лишь косвенное отношение к Хлебникову. Поэтический карнавал поэта должно обозначить каким-то особым знаком.

Здесь уместны и космологические ре­алии и понятия из арсенала теории относи­тельности, квантовой механики, киберне­тики. Недавно появилась наука о самозаро­ждающихся системах в живой и мертвой материи - синергетика. Смех Хлебникова порождает новые отношения между челове­ком и космосом, человеком и временем, -это хохот синергетический, творящий. Не случайно его модель чередования мировых событий по принципу разбегающихся от центра звуковых волн так похожа на поро­ждающие «автохтонные» волны в синерге­тике.

Можно нередко услышать суждения, ста­вящие под сомнение социальную и эстетиче­скую ценность такого творчества. Хлебни­кова обвиняют порой в нечувствительности к людским страданиям.

Это серьезное обвинение, к сожалению, оставшееся пока без ответа. Вспомним, что Белинскому пришлось защищать Пуш­кина - от обвинения в безнравственности его Онегина, не желавшего нянчить боль­ного дядюшку. Увы, подобный прямолиней­ный подход к искусству дожил и до второй половины нашего уходящего века.

Хлебниковская нечувствительность столь же театральна, как и его смех. Нечувствите­лен поэт потому, что очень больно. Это не­чувствительность Муция Сцеволлы. Не­ужели римскому герою не больно было держать над огнем свою руку? Но враг дол­жен видеть, на что способен герой. Предста­вим себе Сцеволлу, который еще способен иронизировать над собой, - вот Хлебников.

Неслыханная феерия разыгрывалась на глазах изумленного русского читателя пер­вой трети XX века. Ожили корни слов и про­росли неслыханными звуками, заполнились щебетом невиданных птиц. Разорвав оковы александрийской строки, вырвались на сво­боду лавины народов - от древних египтян до градостроителей сияющего Ладомира. Математические формулы запели птичьими голосами, звезды облеклись в оболочку зву­ков, а звуки превратились в молнии и ко­меты. Из цилиндра «председателя земного шара» извлекались люди-числа, мавки, лесини, духини. Стихотворные строки выделы­вали коленца от гопака до Шенберга: «Гоп, гоп, в небо прыгая, гроб».

Ошеломление, гнев, восторг - вот перво­начальная реакция на такую неслыханную поэзию. Ныне, когда и первое, и второе, и третье пережито, найдем в себе более точное ощущение - благодарность.



[1] Хлебников В. Стихотворения в 5-ти т., т. 2. Л., 1930-1931. В дальнейшем ссылки на это издание п те­ксте, с указанием тома и страницы.

Действия с Документом

навигация
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
константин_кедров-челищев

к.кедров на сайте хлебниково поле

Суббота, 01 Августа 2009 г. 12:51 (ссылка)

top.mail.ru

Константин Кедров
фото Андрея Врадия




Я родился в 1942 году в семье режиссера, детство провел за кулисами и психологически был готов к восприятию любого чуда, даже такого, как поэзия Велимира Хлебникова. Но до этого, когда мне было лет 14, я получил из Италии письмо от своего двоюродного деда — художника Павла Челищева, открывшего новую, мистическую перспективу. В своих полотнах (http://lib.userline.ru/samizdat/pub/cheli/). Но самое удивительное, что это соответствовало моему внутреннему зрению:

Я вышел к себе через-навстречу-от
и ушел под
воздвигая над

Уже в 1958 году, в 16 лет, я понял, что геометрия Лобачевского, теория относительности Эйнштейна и поэзия Хлебникова связаны в единое целое. К тому же судьба перебросила меня из МГУ в Казанский университет, где Лобачевский создал «Воображаемую геометрию», а Хлебников поставил себе цель, осуществленную через 5 лет Эйнштейном и Минковским: Пусть на его могиле напишут: он связал пространство со временем.

Пусть на моей могиле напишут: “Он вывернул наизнанку внутреннее и внешнее”. Или еще проще:

Человек — это изнанка неба
Небо — это изнанка человека
Компьютер любви»)

Несмотря на все отчисления из МГУ и КГУ мне все же удалось в 1967 году защитить с отличием диплом «Влияние геометрии Лобачевского и теории относительности Эйнштейна на художественное сознание В. Хлебникова». С этой работой в 1968 году я поступил в аспирантуру Литературного института, где потом преподавал с 1973 по 1986 гг., пока КГБ не навалилось всей мощью.

В конце 50-х (кажется, в 59-ом) я прочел свои стихи Кирсанову и Кручёных на даче у Шкловского в Переделкино. Это был момент посвящения и крещения. В 1982 году не меньшим чудом стала публикация «Звездной азбуки Велимира Хлебникова» в журнале «Литературная учеба», №3. Благодарить надо за это гл.редактора и тогдашнего проректора Литинститута Ал. Михайлова. Статья получила 7 разгромных внутренних рецензий, а он все равно ее напечатал. Правда, с фиговым (фигóвым) листом — подзаголовком “литературоведческая гипотеза”.

Статью тогда дружно замолчали, а потом стали передирать все, кому не лень, не ссылаясь. Вершиной стал «Мир Велимира», где все, что я сказал, было переписано 20 лет спустя, коряво и неуклюже, другими авторами.

В 1982 году мне удается напечатать в «Новом мире», №11, статью «Столетний Хлебников». Ее заметил Юрий Нагибин и написал хвалебную рецензию, но вместо “Кедров” всюду напечатано “Кедрин”.

Продолжая идею звездного языка, я создал в 86 году поэму «Астраль», написанную созвездиями (http://lib.userline.ru/samizdat/23012 ). Развивая идеи словотворчества и грамматики поэзии, создал тогда же «Верфьлием» (http://lib.userline.ru/samizdat/28283 ) и «Партант».

После глубинного прочтения пятитомника Хлебникова под ред. Тынянова и Степанова в 1960 году, я понял, что “так жить нельзя”, и замолк до 1978 года, разрабатывая новую, анаграммно-палиндромную систему стиха. Я назвал это „голограммным стихосложением”, а сегодня предпочитаю термин „фрактальный стих”. Так написана моя поэма «До-потоп-Ноя Ев-Ангел-Ие» (http://lib.userline.ru/samizdat/26036 ). Найдя свой стих, воскрес как поэт и двинулся дальше — к метаметафоре. Слово найдено в 1983 и в 1984 напечатано в той же «Литературной учебе», №1.

Великой победой был выход книги «Поэтический Космос» с главой «Звездная азбука Велимира Хлебникова» (М., Сов. писатель,1989), встреченная все тем же гробовым молчанием.

Главные прорывы: выход в издательстве «Мысль» моего двухтомника — «Инсайдаут» (2001) и собрание поэтических сочинений «Или» (2002). А также «Метаметафора» (М., ДООС, 1999) и «Ангелическая по-этика» (М., Изд. Университета Натальи Нестеровой, 2001).

Теперь вот ваш сайт. Это очень важно. Лучше всех сказал Тынянов: „Хлебников был новым зрением. Новое зрение падает одновременно на все предметы”. Добавлю к этому: новое зрение видит мир и себя изнутри-снаружи. Это Инсайдаут, или Новый Альмагест.

Пространственно-временной континуум Минковского-Эйнштейна Бахтин назвал “хронотоп”. Но это как-то не привилось. В книге «Эйнштейн без формул» (М., Мысль, 2004) я предложил слово „тайм-раум”. (Английское Time — время и немецкое Raum — пространство). Линию мировых событий предлагаю назвать „лимис”. Хлебников рисовал не линиями, а лимисами, и жил не в пространстве-времени, а над тайм-раумом в световом конусе мировых событий.

В 2005 году в программе С. Капицы «Очевидное — невероятное», которая называлась «Время после Эйнштейна» (http://www.sciam.ru/2004/3/ochevidnoe.shtml ), я предложил модель часов вечности. Здесь время движется не из прошлого в будущее, а из прошлого и будущего в настоящее. Настоящее — место и результат встречи прошлого с будущим. А будущее и прошлое — проекция из настоящего. Таким образом, прошлое, настоящее и будущее постоянно творятся нами. Это вполне по Хлебникову. Прошлое, будущее, настоящее должны рассматриваться как фракталы друг друга. Первым это сделал Хлебников в «Ка», где он одновременно обезьяна с восковым швом в музее, Аменхотеп, умирающий с криком Манн, манч, эхамчи!, Омар Хайям, Лобачевский и поэт Хлебников. Смею надеяться, что в “будущем” Хлебников — Некто в нашем он-лайне, ибо фрактальный мир бесконечно неповторяемо повторяем. Все фрактальные линии вычерчивают единый палиндромический лимис — лимис и мил.



оле

Рейтинг@Mail.ru
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
константин_кедров-челищев

к.кедров вселенная велимира хлебникова

Суббота, 23 Мая 2009 г. 11:41 (ссылка)

ВСЕЛЕННАЯ ВЕЛИМИРА ХЛЕБНИКОВА
К.А. Кедров
http://www.nesterova.ru/apif/kedroff.shtml
http://metapoetry.narod.ru



Еще в XIX веке возник спор: в какой вселенной мы живем? Видим ли мы своими глазами мир реальный, или очи обманывают, и мир отнюдь не очевиден. Первый камень в хрустально ясный образ бросил Лобачевский. Его "воображаемая геометрия" вызвала гнев и возмущение ученого мира. Лобачевского высмеяли, об открытии позабыли.

Когда сын Н.Г. Чернышевского заинтересовался геометрией Лобачевского, Николай Гаврилович из ссылки прислал письмо, где всячески отговаривал его от вздорной затеи. Даже Чернышевский считал геометрию Лобачевского безумной.

Бунт против неевклидовой геометрии слышен в пламенном монологе Ивана Карамазова, под которым и сегодня могли бы многие подписаться:

"Но вот, однако, что надо заметить: если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже теперь геометры и философы, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее, — все бытие было создано лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Евклиду, ни за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если даже этого не понять, то где же мне про Бога понять. Я смиренно соединяюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евклидовский, земной, а потому где мам решать о том, Что не от мира сего. Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу; увижу, что сошлись, и все-таки не приму".

Позиция В. Хлебникова совершенно иная, антикарамазовская. Вслед за Достоевским он пристально всматривался в ту отдаленную, а может быть, и очень близкую точку вселенной, где параллельные прямые, образно говоря, "пересекаются в бесконечности".

После открытий Минковского и Эйнштейна "воображаемая геометрия" оказалась физической и космической реальностью. К ней устремились взоры многих писателей и поэтов XX века.

"Я — Разин со знаменем Лобачевского", — писал о себе Велимир Хлебников. Если сегодня окинуть взором многочисленные статьи о нем, мы не найдем в них разгадки этих слов. Главные мысли Хлебникова так и остались погребенными.

В 1916 году в своем воззвании «Труба марсиан» поэт писал:

"Что больше: "при" или "из"? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями.

Памятниками и хвалебными статьями вы стараетесь освятить радость совершенной кражи. Лобачевский отсылался вами в приходские учителя.

Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!..

Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы, других народов и особого посольства отделяются от приобретателей в независимое государство времени".

Для современников было непонятно обращение к Лобачевскому. Поэт может быть певцом восстаний и революций, но при чем здесь воображаемая геометрия? Каждый год выходят статьи о Хлебникове, но его неевклидово зрение по-прежнему не интересует исследователей. Пора восполнить пробел.

Девятнадцатилетним студентом В. Хлебников прослушал в Казанском университете курс геометрии Лобачевского, и уже тогда он начертал свое «Завещание»: "Пусть на могильной плите прочтут: он связал время с пространством, он создал геометрию чисел". Не пугайтесь, читатели: "числа" Хлебникова это совсем не та скучная цифирь, которой потчевали в школе. У поэта они поют, как птицы, и разговаривают человеческими голосами. Они имеют свой вкус, цвет и запах, а время и пространство не похожи на некую безликую массу — они сливаются в человеке. Хлебников был уверен, что человеческие чувства не ограничиваются пятью известными (осязание, зрение, вкус, слух, обоняние), а простираются в бесконечность.

"Он был, — пишет поэт, — настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести семь. Он осмеливался даже думать, что вообще там, где мы имеем одно и еще одно, там имеем и три, и пять, и семь, и бесконечность".

Но это опять же иная бесконечность. У Хлебникова она вся заполнена нашими чувствами. Только открывается это человеку лишь в кульминационный, предсмертный миг.

"Может быть, в предсмертный миг, когда все торопится, все в паническом страхе спасается бегством, может быть, в этот предсмертный миг в голове всякого со страшной быстротой происходит такое заполнение разрывов и рвов, нарушение форм и установленных границ".

"Разрывы" и "рвы" не позволяют нам в обычных условиях видеть все бесконечное энмерное пространство-время вселенной.

"Осветило ли хоть раз ум смертного такое многообразие, сверкнув, как молния соединяет две надувные тучи, соединив два ряда переживаний в воспаленном сознании больного мозга?"

"Два ряда переживаний" — это чувства пространства (зрение) и времени (слух).

Переворот в науке должен увенчаться психологическим переворотом в самом человеке. Вместо разрозненных пространства и времени он увидит единое пространство-время. Это приведет к соединению пяти чувств человека: "Пять ликов, их пять, но мало. Отчего не: одно, но велико..."

На смену разрозненным в пространстве и времени пяти чувствам должно прийти единое пространственно-временное видение мира. Поэт сравнивает разрозненные чувства с беспорядочными точками в пространстве. Слияние этих точек будет восприятием всего энмерного пространства в целом, без дробления его на слуховые и зрительные образы.

"Узор точек, когда ты заполнишь белеющие пространства, когда населишь пустующие пустыри?..

Великое, протяженное, непрерывно изменяющееся многообразие мира не вмещается в разрозненные силки пяти чувств. Как треугольник, круг, восьмиугольник суть части единой плоскости, так и наши слуховые, зрительные, вкусовые, обонятельные ощущения суть части, случайные обмолвки великого протяженного многообразия".

И есть независимые переменные, с изменением которых ощущение разных рядов — например: слуховые и зрительные или обонятельные — переходят одно в другое.

Так, есть величины, с изменением которых синий цвет василька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь, проходя через неведомые нам, людям, области разрыва, превратится в кукование кукушки или в плач ребенка, станет им".

Хлебников предсказывает, что "единое", протяженное многообразие пространства-времени, ныне воспринимаемое человеком разрозненно, рано и^пи поздно будет восприниматься в целом. Это приведет к слиянию пяти чувств, к новому видению мира, ради которого должна сегодня работать поэзия.

Эта вера была незыблемой на протяжении всей его жизни. В одном из последних прозаических отрывков незадолго до смерти поэт писал:

"Я пишу засохшей веткой вербы, на которой комочки серебряного пуха уселись пушистыми зайчиками, вышедшими посмотреть на весну, окружив ее черный сухой прут со всех сторон.

Прошлая статья писалась суровой иглой лесного дикобраза, уже потерянной...

За это время пронеслась река событий...

Но самое крупное светило на небе событий, взошедшее за это время, это "вера 4-х измерений" ‹...›
3.IV.1922".


"Вера 4-х измерений" — это теория относительности Эйнштейна, в которой как бы подтвердилась догадка поэта о существовании единого пространства-времени.

Свое юношеское «Завещание» Хлебников писал в предчувствии великого открытия, которое спустя пять лет было сформулировано на основе теории относительности Альберта Эйнштейна математиком Германом Минковским в 1908 году:

Неизданный Хлебников. Л., 1940, с. 318, 319.

"Взгляды на пространство и время, которые я хочу изложить перед вами, развивались на основе экспериментальной физики, и в этом их сила. Они радикальны. Отныне пространство само по себе и время само по себе обратились в простые тени, и только какое-то единство их обоих сохранит независимую реальность".

Слова эти ясно перекликаются с «Завещанием» юного студента, еще не известного в литературных кругах. Хлебников прослушал курс геометрии Лобачевского и, размышляя о ней, поставил перед собой задачу связать пространство со временем.

Эйнштейн и Минковский пришли к выводу о существовании четвертой пространственно-временной координаты, исходя косвенным образом из тех же идей Лобачевского.

Однако Хлебников шел иными путями, и его понимание пространства и времени было и остается до настоящего времени совершенно феноменальным.

Отрывок «Завещания» дает ясно почувствовать, как преломились в сознании поэта идеи Лобачевского. В отличие от Минковского и Эйнштейна, он считал, что пространство и время соединяются в человеке. Здесь, в сфере живого мыслящего существа, образуется тот узел, где пересекаются параллельные прямые. Здесь готовится гигантский скачок не только сквозь бездны космического пространства, но и сквозь бездны времени. Человечество должно "прорасти" из сферы пространства трех измерений в пространство-время, как листва прорастает из почки, "воюя за объем, веткою ночь проколов".

Как уже говорилось ранее, в трудах академика В.И. Вернадского высказана сходная мысль: крупнейший ученый считал, что именно пространство живого вещества обладает неевклидовыми геометрическими свойствами.

Когда-то Ломоносов увидел в гласных звуках образ пространства. Так, звук "а" указывал направление ввысь:

Открылась безднА звезд полнА;
ЗвездАм числа нет, бездне днА.

Хлебников спустя двести лет продолжал мысли Ломоносова о пространственной природе звука, распространив ее не только на гласные, но и на согласные звуки. Возникла "звездная азбука", о которой речь в дальнейшем.

В одной из его записей говорится, что, если язык Пушкина можно уподобить "доломерию" Евклида, не следует ли в современном языке искать "доломерие" Лобачевского. Расшифровка этой мысли проста и высоко поэтична. Евклидова геометрия основывается на обычном опыте человечества. "Доломерие" Лобачевского иного рода, оно основывается на необыденном. Лля того чтобы представить его, нужно оторваться от повседневности и очевидности. Таков неожиданный отрыв Хлебникова от привычных значений звука.

Все поиски в области расширенной поэтической семантики звука шли в одном направлении; придать протяженному во времени звуку максимальную пространственную изобразительность. Звук у Хлебникова — это и пространственно-зримая модель мироздания, и световая вспышка, и цвет.

Если читать звуковые стихи Хлебникова, пользуясь данным поэтом ключом к их пониманию, то каждый звук приобретает сияющую цветовую бездонность, перед глазами возникают величественные пространственные структуры, изменяющиеся, превращающиеся друг в друга, творящие из себя зримые очертания неочевидного мира.

Для Хлебникова зримый мир пространства был застывшей музыкой времени. Он чувствовал себя каким-то особо тонким устройством, превращающим в звук очертания пространства и в то же время превращающим незримые звуки в пространственные образы.

Он действительно опространствливал время и придавал пространству текучесть времени.

Пусть мглу времен развеют вещие звуки Мирового языка. Он точно свет. Слушайте Песни "звездного языка".

"Доломерие" — славянская калька со слова "геометрия": "гео" — доле, го есть пространство.

Итак, вот видимое звучание "звездной азбуки". Мировое энмерное пространство-время, как айсберг, возвышается лишь тремя измерениями пространства над океаном невидимого. Но наступит время, когда рухнет барьер между слухом и зрением, между пространственными и временными чувствами и весь океан окажется в человеке. В этот миг голубизна василька сольется с кукованием кукушки, а у человека будет не пять, а одно, новое чувство, соответствующее всем бесчисленным измерениям пространства, тогда "узор точек" (чувств) заполнит "пустующие пространства" и в каждом звуке человек увидит и услышит неповторимую модель всей вселенной.

Звук "с" будет точкой, из которой исходит сияние. Звук "з" будет выглядеть как луч, встретивший на пути преграду и преломленный: это "зигзица" — молния, это зеркало, это зрачок это зрение — все отраженное и преломленное в какой-то среде. Звук "п" будет разлетающимся объемом — порох, пух, пар; он будет "парить" в пространстве, как парашют.

Эти звуковые волны, струясь и переливаясь друг в друга, сделают видимой ту картину мироздания, которая открылась перед незамутненным детским взором человека, впервые дававшего миру звучные имена. Тогда человек был пуст, как звук "ч", как череп, как чаша. В темной черноте этого звука уже рождается свет "с", уже луч преломляется в зрение, как звук "з".

Распластанный на поверхности земли и приплюснутый к ней силой тяготения, четвероногий распрямился и стал "прямостоящее двуногое" — "его назвали через люд", ибо "л" — сила, уменьшенная площадью приложения, благодаря расплыванию веса на поверхности. Так, побеждая вес, человек сотворил и звук "л" — модель победы над весом.

Ныне звуки в языке выглядят как "стершиеся пятаки", их первоначальное пространственно-временное значение, интуитивно воспринятое в детстве человечеством, забыто. О нем должны напомнить поэты. Но древние слова, как древние монеты, хранят в начале слова звук — ключ к их пониманию.

Так, в начале слова "время" стоит звук "в", означающий движение массы вокруг центра. Этим же знаком обозначен "вес" — нечто прикованное к своей орбите, но стремящееся разбежаться и улететь. В результате получается "вращение". Вес, время, вращение — вот модель попытки вырваться за пределы тяготения. В результате получается движение планет по кругу, по орбите вокруг центра тяготения.

В противоположность этому стремлению вырваться за пределы тяготения есть центростремительная сила вселенной, выраженная в структуре звука "б". Это тяжкое бремя веса. Чем больше сила тяжести, тем медленнее течет время (это предположение Хлебникова подтвердилось в общей теории относительности, которую Хлебников справедливо назвал — "вера 4-х измерений").

Итак в момент слияния чувств мы увидим, что время и остранство не есть нечто разрозненное. Невидимое станет видимым, а немое пространство станет слышимым. Тогда и какими заговорят, зажурчат, как река времени, их образовавшая:

Времыши-камыши
На озера бреге,
Где каменья временем,
Где время каменьем.

Пространственно осязаем звук в «Слове об Эль»:

Когда судов широкий вес
Был пролит на груди,
Мы говорили: видишь, лямка
На шее бурлака. ‹...›
Когда зимой снега хранили
Шаги ночные зверолова,
Мы говорили — это лыжи. ‹...›
Он одинок, он выскочка зверей,
Его хребет стоит как тополь,
А не лежит хребтом зверей,
Прямостоячее двуногое
Тебя назвали через люд.
Где лужей пролилися пальцы,
Мы говорили — то ладонь. ‹...›
Эль — путь точки с высоты,
Оставленный широкой Плоскостью. ‹...›
Если шириною площади остановлена точка — это Эль.
Сила движения, уменьшенная
Площадью приложения, — это Эль.
Таков силовой прибор,
Скрытый за Эль.

"Формула-образ" — иного определения и не придумаешь для последних строк этого стиха. Может ли формула быть иллюзией? Конечно, только поэт может увидеть в этой формуле "судов широкий вес", пролитый на груди, — лямку на шее бурлака; лыжи, как бы действительно расплескавшие вес человеческого тела на поверхности сугроба; и человеческую ладонь; и переход зверя к человеческому вертикальному хождению, действительно ставшему первой победой человека над силами тяготения, — победой, которая сравнима только с выходом человека в космос в XX веке. Пожалуй, даже большей. Ведь не было для этого каких-то технических приспособлений.

Рядом со "звездным языком" и «Словом об Эль» стоит в поэзии Хлебникова гораздо более известное, но, пожалуй, гораздо менее понятое непосредственным читателем стихотворение «Бобэоби»:

Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило лицо.

В отличие от "звездной азбуки" и от «Слова об Эль», это стихотворение строится не просто на пространственной структуре звука, но и на тех ассоциативных ощущениях, которые вполне закономерно могут возникнуть у большинства читающих. Произнося слово "бобэоби", человек трижды делает движение губами, напоминающими поцелуй и лепет младенца. Вполне естественно, что об этом слове говорится: "пелись губы". Слово "лиэээй" само рождает ассоциацию со словом "лилейный", "гзи-гзи-гзэо" — изящный звон ювелирной цепи.

Живопись — искусство пространства. Звук воспринимается слухом как музыка и считается искусством временным. Поэт осуществляет здесь свою давнюю задачу: "связать пространство и время", звуками написать портрет. Вот почему две последние строки — ключ ко всему стихотворению в целом: "Так на холсте каких-то соответствий вне протяжения жило лицо".

"Протяжение" — важнейшее свойство самого пространства. Протяженное, зримое, видимое. Хлебников создает портрет непротяженного, незримого, невидимого. Портрет «Бобэоби», сотканный из детского лепета и звукоподражаний, создает незримое звуковое поле, воссоздающее женский образ. Этот портрет "пелся": пелся облик, пелись губы, пелась цепь. Поэтическое слово всегда существовало на грани между музыкой и живописью. В стихотворении «Бобэоби» тонкость этой грани уже на уровне микромира. Трудно представить себе большее сближение между музыкой и живописью, между временем и пространством.

Соединить пространство и время значило также добиться от звука цветовой и световой изобразительности. Он искал те незримые области перехода звука в цвет, "где голубизна василька сольется с кукованием кукушки". Для Скрябина, для Римского-Корсакова, для Артюра Рембо каждый звук тоже был связан с определенным цветом. Обладал таким цветовым слухом и Велимир Хлебников. Он считал, что звук "м" — темно-синий, "з" — золотой, "в" — зеленый.

Звукопись

Вэо-вэя — зелень дерева,
Нижеоты — темный ствол,
Мам-эами — это небо,
Пучь и чапи — черный грач. ‹...›
Лели-лили — снег черемух,
Заслоняющих винтовку. ‹...›
Мивеаа — небеса.

Реакция окружающих на эти слова в драме «Зангези» вполне определенна:

Слушающие. Будет! Будет! Довольно! Соленым огурцом в Зангези!

Но мы прислушаемся к словам поэта. Несомненно, что звуковые ассоциации Хлебникова, связанные с окраской звука, так же субъективны, как ассоциация, скажем, Рембо, но есть здесь и нечто объективное.

В 1967 году я сравнил цветовые ассоциации Хлебникова с некоторыми данными о цветофонетических ассоциациях школьников, приведенными в статье Г.Н. Ивановой-Лукьяновой.

У Хлебникова:

З — отражение луча от зеркала (золотой);

С — выход точек из одной точки (свет, сияние);

Д — дневной свет;

Н — розовый, нежно-красный.

Большинство школьников окрасили звук "с" в желтый цвет. У Хлебникова этот звук — свет солнечного луча.

Звук "з" одни окрасили в зеленый, другие, как и Хлебников, в золотой цвет.

Многие, как и Хлебников, окрасили "м" в синий цвет, хотя большая часть считает "м" красным.

Эти данные тем более ценны, что лингвист-фонетик никак не соотносил свои исследования с поэзией Хлебникова.

Видимо, цветозвуковые фонемы Хлебникова и его "звездная азбука" глубоко уходят корнями в пространственно-временные свойства.

Подтверждение правоты В. Хлебникова еще раз пришло несколько неожиданно для меня в 1981 году. В это время вышла книга калининградского лингвиста А. П. Журавлева «Звук и смысл». Там сообщалось, что многие поэты, подчас неосознанно, видят цвет звука. Звуки "а" и "я" передают красный цвет, а звук "о" — желтый и т. д.

Спустя два года А.П. Журавлев перебрался в Москву, и мы совместно повторили опыт с окраской звука по телевидению в передаче "Русская речь".

Перед школьниками лежали разноцветные карточки и буквы русского алфавита. На глазах у зрителей они должны были выбрать для каждой буквы свой цвет.

Теперь уже не по книгам, а в реальности я как ведущий телепередачи убедился в правоте Велимира Хлебникова. Многие школьники выбрали хлебниковские цвета. Для них, как и для поэта, "м" был синим звуком.

Конечно, здесь существуют тонкости. Даже в обычном опыте один и тот же цвет люди видят по-разному. Для дальтоников, например, красный и зеленый неразличимы, так сказать, на одно лицо. Есть люди, которые видят мир черно-белым. Что уж-говорить о высоте восприятия Хлебникова или Рембо.

Цветозвук Велимира Хлебникова — весть из другого, как говорили древние, "горнего" мира. Горний мир высоко, как хрустальная небесная гора, но в душе человека эта высота есть. "Горе имеем в сердцах", — восклицали древние поэты. Слово стало исчезать из нашего языка. Только у Цветаевой в «Поэме горы»:

Вздрогнешь — и горы с плеч, и душа — горе.
Дай мне, о горе, спеть о моей горе...

Цветозвуковая небесная гора Хлебникова как бы опрокинута в человека. Он смотрит с ее вершины и видит: "Стоит Бештау, как А и У, начертанные иглой фонографа". При таком взгляде звучат любые контуры предмета. А ныне появились переложения рельефа Альпийских гор на музыку — нечто величественное, похожее на фуги Баха, хотя выполнял эту работу компьютер.

Я представляю, как трудно было поэту жить в мире сияющих слов, в пространстве звучащих облаков и гор. Бештау аукался очертанием своих вершин, одновременно поэт слышал здесь древнеиндийский мировой звук "аум".

Хлебников утверждал, что в звучании "ау" содержится 365 колебаний (подсчитывал на фонографе), одновременно 365 дней в году и еще 365 разновидностей основных мышц у человека, и отсюда мысль о повторяемости каждого мирового цикла событий через каждые 365 ± 48 лет. К этому открытию мы еще вернемся, а пока прислушаемся к "звездной азбуке".

Она похожа на современную космологическую модель метавселенной, где мифы переплетены, взаимопроникаемы и в то же время невидимы друг для друга.

Иные вселенные могут валяться в пыли у наших ног, могут пролететь сквозь нас, не оставляя следа.

Я вспоминаю стихотворение Велимира Хлебникова, где Сириус и Альдебаран блестят в пыли под ногтем.

Это так близко к нашему восприятию метавселенной.

Выходит, что поэт интуитивно видел метавселенную, жил в ней уже в 20-х годах нашего столетия, хотя, конечно, не надо отождествлять его мир со строго научной космогонией. Мета-вселенную можно представить как дерево со множеством веток, вторые не соприкасаются между собой. Каждая ветвь — вселенная, либо подобная нашей, либо отличная от нее. Именно такую модель предложил И.С. Шкловский.

В космической драме «Зангези» Хлебников воздвигает "колоду плоскостей слова", которые вполне можно уподобить листве на древе метавселенной. Их единый образ — утес среди гор соединенный мостом "случайного обвала основной породою" гор.

Мост случайного обвала — это символ поэтического прорыва к единой метавселенной. Сам утес, "похожий на железную иглу, поставленную под увеличительным стеклом", одновременно — на "посох рядом со стеной", — символ нашей вселенной, одиноко возвышающейся среди "основных" пород других миров.

Метавселенная здесь похожа еще на книгу с каменными страницами: "Порою из-за корней выступают каменные листы основной породы. Узлами вьются корни, там, где высунулись углы каменных книг подземного читателя".

Плоскости-вселенные отданы людям, птицам, числам, богам, поэтам, но главное действие разворачивается на восьмой плоскости, где Зангези сообщает миру свою "звездную азбуку".

Она состоит из тех же звуков, которыми изъясняются боги, птицы и люди, но значения этих звуков совсем иные. Это "речи здание из глыб пространства".

Хлебников создает здесь свой вселенский метаязык. Не будем смешивать его в дальнейшем с метаязыком лингвистов, хотя у Хлебникова есть и это значение.

"Слова — нет, есть движение в пространстве и его части — точек, площадей ‹...› Плоскости, прямые, площади, удары точек, божественный угол падения, пучок лучей прочь из точки и в нее — вот тайные глыбы языка. Поскоблите язык, и вы увидите пространство и его шкуру".

В каждом звуке нашего языка таится модель одной из многочисленных вселенных. Легко воспроизвести эти модели графически. "Вэ — вращение одной точки около другой".

Это модель нашей галактики, где все планеты и звезды вращаются вокруг центра. Луна вокруг Земли, Земля вокруг Солнца, Солнце — вокруг оси галактики.

"Эль — остановка падения или вообще движения плоскостью, поперечной падающей точке ‹...›".

Это модель "двухмерного мира", растекающегося на плоскости. Мир поверхностей населял воображаемыми "плоскатиками" еще Эйнштейн в книге «Эволюция физики». "Плоскатики" не видят объема, для них третье измерение — такая же математическая абстракция, как для нас четвертое. Гусеница, ползущая по листу и не ведающая о дереве, — вот наилучший образ плоскатика. Так мы не видим древа метавселенной и даже не различаем четвертую пространственно-временную координату своей вселенной.

"Эр — точка, просекающая насквозь поперечную площадь".

Это одномерная вселенная. Ее "точечные" обитатели не подозревают о существовании линии или плоскости. Их мир — сплошной дискретный мир точек. Мир квантовый. Они "скачут", как фотоны, из ничего в ничто.

"Пэ — беглое удаление одной точки прочь от другой, и отсюда для многих точек, точечного множества, рост объема ‹...›".

Это наилучший образ нашей разбегающейся, расширяющейся вселенной.

"Эм — распыление объема на бесконечно малые части".

Образ сжимающейся вселенной, скажем, в областях черных дыр.

"Эс — выход точек из одной неподвижной точки (сияние)".

Наилучший образ нашей вселенной в первый момент "творения" — взрыва.

"Ка — встреча и отсюда остановка многих движущихся точек в одной неподвижной. Отсюда конечное значение Ка — покой, закованность".

Это опять же в районе черных дыр и максимального гравитационного уплотнения массы.

"Ха — преграда плоскости между одной точкой и другой, движущейся к ней ‹...›".

Это может быть стена уплотнения в области подлета к черной дыре. Между "нами" и "ними" образуется плотная стена. Уплотняется вся вселенная, пока не перейдет в стадию "Эль" — растекание по плоскости до бесконечности.

"Че — полый объем, пустота ‹...›" —

Это наша вселенная в будущем на стадии максимального расширения. Находясь внутри ее, мы окажемся как бы в полом объеме.

"Зэ — отражение луча от зеркала. — Угол падения равен углу отражения".

Это зримый образ нашей встречи с антимиром, частицы с античастицей. Зеркальное отражение без соприкосновения.

"Гэ — движение точки под прямым углом к основному движению, прочь от него. Отсюда вышина".

Это антигравитация, полет, невесомость и сингулярность, есть область преодоленного тяготения.

С — свет, расходящийся от точки.

П — разлетающийся объем.

Модели Хлебникова многослойны: это просто звуки (язык птиц), это звуки-знаки (язык богов), звуки-речи (язык людей) звуки — модели пространства, звуки — модели пространства-времени нашей вселенной на разных стадиях существования — то, что мы только что рассматривали, и, наконец, седьмой уровень — "знаки звездного языка" метавселенной. На этом уровне они звучат для нас просто как "заумный язык", поскольку вселенные метавселенной на уровне привычного языка непередаваемы, ибо говорит поэт: "У нас три осады: осада времени, слова и множества".

Осада времени — это разобщенность вселенных, в каждой свое время и свое пространство, не совпадающее с нашим.

Осада множества — множественность вселенных в метавселенной и принципиальная невозможность сведения их к ОДНОМУ знаменателю.

Осада слова — это ясно выражено в теореме Геделя о неполноте, где доказано, что любой язык, любая знаковая система зиждется на противоречивых утверждениях, то есть язык в принципе не может быть полным описанием реальности.

У языковедов появился термин "метаязык", то есть язык из другой знаковой системы, который восполняет неполноту другого. Каждый язык неполон, и в то же время он выступает как абсолют, как метаязык по отношению к другому.

Так "звездная азбука" Хлебникова размыкается на всех уровнях. Язык птиц переходит в язык богов, язык богов становится языком людей, язык людей превращается в систему геометрических символов, в космогонические модели, а космогонические модели размыкаются в "заумный язык" невнятного для человека лепета метавселенной:

Боги великие звука,
Пластину волнуя земли,
Собрали пыль человечества,
Пыль рода людей.
Мы — дикие звуки,
Мы — дикие кони,
Приручите нас:
Мы понесем вас
В другие миры...

Хлебников приоткрыл тайну своего метаязыка в записных книжках: в этом языке семь слоев. Это:

1) звукопись — птичий язык;

2) язык богов;

3) звездный язык;

4) заумный язык — "плоскость мысли";

5) разложение слов;

6) звукопись;

7) безумный язык.

Их комбинации в разных сочетаниях дают множество звуковых вселенных.

Поскольку сам Хлебников объяснял, что звук в его драме «Зангези» — это модель пространства, мы можем вычертить контуры каждой вселенной.

Птичий язык соответствует одномерной вселенной — движение точек на плоскости.

Язык богов — двухмерная вселенная — плоскости разных культур.

Звездный язык — трехмерные модели знакомых нам объемов, движущихся в пространстве.

Заумный язык, или плоскость мысли, — это четырехмерное пространство, то есть то, что нельзя охватить обыденным зрением.

Разложение слова — это пространство микромира, опять же ускользающее от обычного видения.

Звукопись — язык четвертой, пространственно-временной координаты, где звуку-времени соответствует пространственная окраска и форма.

И наконец, так называемый безумный язык иных вселенных, которые мы в принципе не можем представить, ибо еще Фрэнсис Бэкон писал, что "вселенную нельзя низводить до уровня человеческого разумения, но следует расширять и развивать человеческое разумение, дабы воспринять образ вселенной по мере ее открытия".

Прочитав "звездную азбуку", легко понять смысл имени Зангези: "з" — луч света, преломленный и отраженный в косной преграде "н"; преодолев эту преграду, свет знания устремляется ввысь, как возвышенный звук "г", и, преломившись в лесной сфере, луч истины снова возвращается на землю молнией звука "з" — ЗаНГеЗи.

В имени Зангези — композиция и сюжет всего произведения. Имя Зангези похоже на щебет птиц — это "первая плоскость звука" и первое действие драмы. Каждое действие переходит в новую плоскость, новое измерение. Все вместе они составляют действие в энмерном пространстве-времени.

Первая плоскость — просто дерево и просто птицы. Они щебечут на своем языке, не требующем перевода:

Пеночка (с самой вершины ели, надувая серебряное горлышко).
Пить пэт твичан! Пить пэт твичан! Пить пэт твичан!
‹...›
Дубровник. Вьер-вьöр виру сьек-сьек-сьек! Вэр-вэр-виру сек-сек-сек!
‹...›
Сойка. Пиу! Пиу! Пьяк, пьяк, пьяк!

Сын орнитолога, Велимир Хлебников в юности сам изучал язык птиц. Эти познания пригодились поэту. Звукопись птичьего языка не имеет ничего общего с формализмом. Хлебников никогда не играл словами и звуками. Вторая плоскость — язык богов. Боги говорят языком пространства и времени, как первые люди, давшие им названия. Значение звуков еще непонятно, но оно интуитивно соответствует облику богов. В этой "плоскости богов" было создано стихотворение «Бобэоби».

Суровый Велес урчит и гремит глухими рычащими звуками. Бог Улункулулу сотрясает воздух грозными звуковыми взрывами:

Рапр, грапр, апр! Жай!
Каф! Бзуй! Каф!
Жраб, габ, бокв — кук!
Ртупт! Тупт!

Конечно, и язык птиц, и язык богов читается с иронической улыбкой, которую ждет от читателя и сам автор, когда дает такого рода ремарки:

Белая Юнона , одетая лозой зеленого хмеля, прилежным напилком скоблит свое белоснежное плечо, очищая белый камень от накипи.

Но не будем забывать, что язык богов, как и язык птиц, строится теми словами и теми созвучиями, корни которых характерны для языков их ареалов культуры.

Язык богов, переплетаясь и сливаясь с языком птиц, как бы умножает две плоскости звука — ширину и высоту. Так возникает трехмерный объем пространства, в котором появляется человек Зангези. Он вслушивается в язык птиц и в язык богов, переводит объем этих звуков в иное — четвертое измеререние, и ему открывается звездный язык вселенной. Опьяненный своим открытием, Зангези радостно несет весть о нем людям, елям и богам: "Это звездные песни, где алгебра слов смешана с аршинами и часами. Первый набросок".

Реакция окружающих банальна. Одни видят в его азбуке "когти льва", но не стремятся его понять, другие просто называют Зангези безумцем. Тогда Зангези опрокидывает свой звездный язык с небес на землю, проецируя небо звуков и сферу неба на сферу мозга. Звучит опьяняюще возвышенный "благовест ума":

Проум
Праум
Приум
Ниум
Вэум
Роум
Заум
Выум
Воум
Боум
Быум
Бом

Сразу же после этого дается разгадка каждого образа:

‹...›
Проум — предвидение.
‹...›
Выум — слетающий обруч глупости.
Раум — не знающий границ, преград, лучистый, сияющий ум. ‹...›

В "заумном языке" Хлебников моделирует состояние вселенной, где наши представления о пространстве и времени в принципе дают сбой. И.С. Шкловский писал, что здесь язык ceгодняшней науки немеет. В самом деле, как смоделировать такие понятия, стоящие на пороге сингулярности, как нуль-пространство, нуль-время? Наша вселенная возникла восемнадцать миллиардов лет назад, а что до этого? Нельзя сказать "до этого", ведь "до" подразумевает время. Говоря словами И. Шкловского: "Что было, когда ничего не было?" Вот абсурдная и тем менее реальная постановка вопроса.

Первые три слоя нашей вселенной — язык птиц, язык богов и язык людей — нам знакомы. О чем же говорит слой четвертый — язык заумный? Это еще сфера нашей вселенной, но в той ее области, где смыкаются пространство и время в четвертую пространственно-временную координату.

Пятый и шестой слой метаязыка Хлебникова — разложение слова и звукопись — в принципе понятны. Каков же последний, седьмой слой — язык "безумный"? Его в драме нет и не может быть, он подразумевается как некая разомкнутость всех слоев языка в невыразимое, то, что сами мы именуем областью разрыва, отделяющей вселенные друг от друга.

К сожалению, мы не можем перелетать, как птицы Хлебникова, от одной ветви вселенной к другой. Равномерные вселенные, возможно, в принципе неконтактны. Хлебников догадывался и об этом. В его записных книжках есть такие слова:

"Молчаливо допущено, что пространство и время непрерывные величины (бездырно), не имеют строения сетей. Я делаю допущения, что они суть прерывные величины, измерение одного мирка другой величиной".

Вот вам и проблема не межгалактических, а межвселенских контактов. Как измерить мерой нашего мира миры другой величины, мысленно перепрыгнуть из одной ячейки в другую?

Знаменитый "сдвиг", широко пропагандируемый футуристами как прием, для Хлебникова был явлением гораздо более значительного порядка. Теория "сдвига" требовала фактически смешения разновременных и разнопространственных планов изображения. Для Хлебникова "сдвиг" — это скачок из одной вселенной в другую. Читателя должно трясти на ухабах времени. Вместо плавного чередования эпох, предлагаемого учебником истории, Хлебников дает живой, прерывистый пульс времени с перепадами, перебоями, захватывающими дух у внимательного читателя.

Зачем же вам глупый ученик?
Скорее учитесь играть на ладах
Войны без дикого визга смерти —
Мы — звуколюди!
Батый и Пи! Скрипка у меня на плече!

Поэт призывал человечество "вломиться" во вселенную:

Прибьем, как воин, свои щиты, пробьем
Стены умного черепа вселенной,
Ворвемся бурно, как муравьи в гнилой пень,
С песней смерти к рычагам мозга,
И ее, божественную куклу, с сияющими по ночам глазами,
Заставим двигать руками
И подымать глаза.

Свою трагическую гибель в этой битве Хлебников предвидел вполне, но это не могло поколебать его решимость отвоевать небо.

И на пути меж звезд морозных
Полечу я не с молитвой,
Полечу я мертвый, грозный,
С окровавленною бритвой...

Если "физический" контакт с отдельными ветвями мета-вселенной невозможен, то можем ли мы соприкоснуться на уровне мысли с обитателями иновселенной? Хлебников отвечает на этот вопрос положительно. В стихах эта встреча выглядит так:

Раз и два, один, другой,
Тот и тот идут толпой,
Нагибая звездный шлем,
Всяк приходит сюда нем.
Облечен в звезду шишак,
Он, усталый, теневой,
Невесомый, но живой,
Опустил на остров шаг.

Остров Хлебникова в метавселенной — это поэтический порыв мысли первых десятилетий нашего века.

С мыслью о принципиальной невозможности физического контакта с иными вселенными человечество смириться может, труднее представить невозможность контакта на уровне языка, на уровне мысли, воображения, представления. Хлебников все же дает нам некоторую надежду. Его "звездная азбука" адресована всей метавселенной, всем мирам. Правда, мы не подозреваем о многих ее космических слоях, как птиць не подозревают о языке людей, хотя в принципе в "языке птиц" и "языке людей" у Хлебникова те же звуки.

Размышляя традиционно, мы все же должны предположить, что если есть метавселенная, значит, множество вселенных представляет некое материальное единство, а если так, те должен существовать некий единый код всей материи — мета-код. Здесь понятие о нем расширяется по сравнению с первое главой. Уже не просто астрономический код, а более насыщенное понятие, о котором речь еще впереди. В таком случае, говоря на "разных языках" и космологически не общаясь друг с другом, вселенные в принципе могут воссоздать семантику отдаленных миров в системе своих языков, но теорема Геделя с неполноте велит нам предположить, что и в этом случае останутся вселенные, не охваченные единым кодом. Правда, тут есть некоторое утешение: ведь язык поэзии в принципе всегда разомкнут, открыт в другие миры и потому в житейском смысле заумен или даже "безумен", говоря словами Хлебникова. Поговорим о метавселенной поэта просто на языке поэзии.

И Мировичей — дух надзвездный, зазвездил и
Синим лоном неба; он обитаем
Последний и одинокий.
Миров иных изведал жажду,
Мирейные целины просек оралом звездным,
Разгреб за валом бездны мировинные целины.

"Звездная азбука" звуков нашего языка будет передана во вселенную, возникнет единое метавселенское государство времени. Оно начнется с проникновения в космос:

Вы видите умный череп вселенной
И темные косы Млечного Пути,
Батыевой дорогой зовут их иногда.
К замку звезд
Прибьем, как воины, свои щиты.

Так же, как сейчас мы путешествуем в пространстве, мы сможем передвигаться во времени. Путешествие во времени будет выглядеть неподвижным в пространстве.

Ты прикрепишь к созвездью парус,
Чтобы сильнее и мятежнее
Земля неслась в надмирный ярус,
А птица звезд осталась прежнею.

"Птица звезд" — очертания нашей галактики на небе. С открытием теории относительности поэтическая мечта Хлебникова приобрела очертания научно-фантастической гипотезы. Время замедляется по мере приближения к скорости света. Следовательно, "фотонная ракета", двигаясь с такой скоростью, будет фактически обиталищем людей бессмертных. Мысль о превращении Земли в движущийся космический корабль была почти тогда же высказана Циолковским. Хлебников говорил о превращении в космический корабль всей галактики.

"Звездная азбука" Хлебникова — космический ориентир для плавания по океану поэзии. Об этом лучше всего говорит сам поэт:

Еще раз, еще раз
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни ‹...›

Возвращаясь к модели метавселенского древа, вспомним, что корни и ствол у вселенского мысленного древа едины, и тогда разобщенность ветвей вселенных не покажется столь абсолютной. Во всяком случае, Хлебников это древо видел и оставил нам его образ, где, как в голограмме, каждая часть содержит информацию о целом.

Изломан сук на старом дереве,
Как Гоголь, вдруг сожегший рукописи ‹...›
Казалось, в поисках пространства Лобачевского,
Здесь Ермаки ведут полки зеленые
На завоевание Сибирей голубых,
Воюя за объем, веткою ночь проколов ‹...›
Ты тянешь кислород ночей могучим неводом,
В ячеях невода сверкает рыбой синева ночей,
Где звезды — предание о белокуром скоте.

Это дерево — настоящая поэтическая модель метавселенной. Здесь листва, прорываясь в небо, повторяет путь воинов Ермака и одновременно вычерчивает кривые Лобачевского, выходя в четвертое измерение пространства-времени.

Так мы вычерчиваем древо метавселенной, хотя наши сегодняшние представления о ней со временем могут показаться не более достоверными, чем мифологические предания о звездах как о "белокуром скоте". И все же как приятно "растекаться" поэтической мыслью по метавселенскому древу Хлебникова.

Здесь самые разные, будто бы созданные разными поэтами, строки складываются в единую голограмму вселенной. В этом сказочном замке можно, спустившись в подземелье египетской гробницы, выйти навстречу будущему. Можно в самолетном "шуме Сикорского" уловить стрекотание кузнечика и трепет прозрачных крыльев. Стихи Хлебникова и его поэмы удивительно похожи на очертания "умных машин", переливы жидких кристаллов; его образы перекликаются своей необычностью с математическими законами, открытыми научной мыслью XX века. Он воочию видел "стеклянные соты" современных зданий, он видел и то, что, возможно, еще предстоит совершить человечеству, "прикрепив к созвездию парус".

Математический ум поэта с легкостью соединяет несовместимые друг с другом планы пространства, при этом большее пространство часто оказывается заключенным в меньшее:

В этот день голубых медведей,
Пробежавших по тихим ресницам ‹...›
На серебряной ложке протянутых глаз
Мне протянуто море и на нем буревестник ‹...›

Ложка, глаза, море, ресницы и медведи совмещены по принципу обратной матрешки: меньшая матрешка вмещает в себя большую. Глаза и ложка вмещают в себя море, медведи пробегают по ресницам.

Для нас гипотеза о человеческом хронотопе, назовем ее так, есть прежде всего яркий художественный миф Хлебникова. Этот миф строился на новейших научных представлениях и в то же время из древнейших блоков всей мифологии культур Востока и Запада.

В своей стройности пространственно-временной мир поэта хватывает все слои языка, от звука до композиции произведения в целом.

Здесь уместно вспомнить разъяснение к новой космологии мира, данное самим Эйнштейном: "Программа теории поля обладает огромным преимуществом, заключающимся в том, что отдельное понятие пространства (обособленного от пространства-времени) становится излишним. В этой теории пространство — это не что иное, как четырехмерность поля, а не что-то существующее само по себе. В этом состоит одно из достижений общей теории относительности, ускользнувшее, насколько нам известно, от внимания физиков". (То, что ускользнуло от физиков, "не ускользнуло" от Хлебникова еще в 1904 году.) Эйнштейн считал, что четырехмерность мира вообще нельзя увидеть человеческим взором:

"Я смотрю на картину, но мое воображение не может воссоздать внешность ее творца. Я смотрю на часы, но не могу представить себе, как выглядит создавший их часовой мастер. Человеческий разум не способен воспринимать четыре измерения". Он не знал, что еще до выхода в свет специальной теории относительности Хлебников создавал свою четырехмерную поэтику, полностью подчиненную задаче открыть четырехмерное зрение:

"Люди! Мозг людей и доныне скачет на трех ногах (три оси пространства). Мы приклеиваем, возделывая мозг человечества, этому щенку четвертую лапу — время".

О четырехмерном мире Эйнштейна-Минковского хорошо сказано в книге астронома Ф. Зигеля «Неисчерпаемая бесконечность»:

"В 1909 году немецкий математик Герман Минковский предложил оригинальную модель реального мира. К трем обычным его измерениям он прибавил четвертое измерение — время. В самом деле, всякое событие происходит не только где-нибудь (для этого нужно знать три измерения, точнее, три координаты), но и когда-нибудь. Поэтому наш пространственно-временной мир Минковский предложил представить по аналогии с железнодорожным графиком. Тогда каждому объекту, в том числе и человеку, в четырехмерном мире Минковского будет соответствовать некоторая кривая, которую он предложил назвать мировой линией.

Конечно, мировая линия может быть лишь в том случае если речь идет о математической точке, существующей во времени. Что же касается протяженных тел, то их четырехмерные изображения в мире Минковского скорее можно сравнить со змеями или червями. Так, например, всякий человек в мире Минковского сразу представлен всей своей жизнью от момента появления на свет до смерти. То же, что мы видим вокруг себя есть сечение в данный момент времени странных четырехмерных образований".

Правда, Зигель, в отличие от Эйнштейна, считает четырехмерность лишь удобной математической абстракцией. Хлебников, как и Эйнштейн, четырехмерность пространства-времени считал реальностью всей вселенной. Его поэзию можно назвать эстетическим обживанием вселенной Эйнштейна.

Теория относительности дает две космологические модели пространства-времени нашей вселенной: замкнутую расширяющуюся (сферу) и открытую вселенную с отрицательной кривизной (гиперсферой). Любое событие в такой вселенной изображается не точкой, а мировой линией, проходящей по всей поверхности пространства-времени. С вселенской точки зрения любое точечное событие в нашем мире растягивается, как веер, в четырехмерном континууме. Получается, что роковая пуля Дантеса, столь молниеносно пролетевшая в нашем трехмерном пространстве, в четырехмерном вселенском пространстве-времени продолжает свой путь сейчас и летела там еще до того, как Дантес спустил курок. Хотя понятия "до" и "после" вполне реальны в нашем пространстве, они не имеют никакого смысла во вселенском четырехмерном мире.

На сферической поверхности мира линия мировых событий рано или поздно должна сомкнуться, как всякая искривленная линия и, стало быть, повториться. Это приводит к несколько странному выводу. Выстрел Дантеса, прозвучавший в нашем реальном пространстве в 1837 году, в четырехмерном континууме должен периодически повторяться каждый раз, если кончатся искривленная линия мировых событий. При этом нелььзя сказать, который из выстрелов следует считать повтором. Во вселенной Эйнштейна понятия "раньше" и "позже" не имеют никакого реального смысла.

Хлебников смотрел на время таким, космическим взором. Он считал, что "вселенские" повторы одного и того же события имеют отношение и к нашему трехмерному пространству. Во вселенском пространстве-времени "раньше" и "позже" не существует. Там все, что было — будет, и все, что есть — было. А что, если спроецировать такое вселенское видение на наш, земной мир?


Воспроизведено с согласия автора по: http://www.universalinternetlibrary.ru/book/kedrov/ogl.shtml
(o) Хлебникова поле. HTML, 2005 содержание раздела на главную страницу
 (700x465, 59Kb)

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
константин_кедров-челищев

формула бессмертия велимира хлебникова

Суббота, 23 Мая 2009 г. 11:24 (ссылка)

ФОРМУЛА БЕССМЕРТИЯ ВЕЛИМИРА ХЛЕБНИКОВА
ГАММА БУДЕТЛЯНИНА

К.А. Кедров
http://www.nesterova.ru/apif/kedroff.shtml
http://metapoetry.narod.ru



Подобно тому как шахматная доска состоит из черных и белых клеток, мир времени соткан из чередования двоек и троек, четных и нечетных событий. Это означает, что через 2n должны происходить события подобные, а через 3n — события противоположные. Хлебников перевел эти числа из количества дней в количество лет и получил загадочное число в 317 лет. "Если понимать все человечество как струну, то более настойчивое изучение дает время в 317 лет между двумя ударами струны. ‹...› законы Наполеона вышли в свет через 317·4 после законов Юстиниана — 533 год. ‹...› две империи, Германская 1871 и Римская — 31 г., основаны через 317·6 ‹...› Итак, 317 лет — не призрак, выдуманный больным воображением, и не бред, но такая же весомость, как год, сутки Земли, сутки Солнца".

"Сутки Солнца", то есть год или время обращения Земли вокруг Солнца, Хлебников тоже считал очень важной мерой. Если земля вращается вокруг Солнца, повторяя свою орбиту; через 365 дней, то не менее интересно знать, что, согласно Хлебникову, через каждые 365 лет рождаются люди-двойники.

"Например, есть закон рождения подобных людей. Он гласит, что луч, гребни волн которого отмечены годом рождения великих людей с одинаковой судьбой, совершает одно свое колебание в 365 лет".

В 476 году в Индии родился астроном Ариабхатта, утверждавший, что Земля вращается вокруг Солнца, а через 365·3 в 1571 году родился Кеплер, доказавший это вращение.

Вывод Хлебникова таков: через 365 лет происходит рождение подобных людей, через (365 − 48), то есть через 317 лет возникают войны, а через (365 + 48) лет рождаются новые государства.

Самое интересное, что все эти странные чередования укладываются, согласно Хлебникову, в гамму звуковых колебаний от А до У (самого низкого звука в азбуке). Вообразите парня с острым и беспокойным взглядом, в руках у него что-то вроде балалайки со струнами. Он играет. Звучание одной струны вызывает сдвиги человечества через 317. Звучание другой — шаги и удары сердца, третья — главная ось звукового мира. Перед вами будетлянин со своей "балалайкой".

Перед нами стройная неопифагорейская теория, где история человечества вписывается в гамму колебаний звуковых волн. Мы слышим неразличимую простым слухом музыку времени, но Хлебников идет еще дальше. Зная, что все явления материального мира есть сгустки и вибрации световых волн, Хлебников фактически создает проект машины времени, подчиненной звуковой гамме.
МАШИНА ВРЕМЕНИ

Хлебниковская машина времени состоит из зеркал и линз, улавливающих лучи, замедляющих или ускоряющих волны света. Нет никакого сомнения, что такой проект мог возникнуть только на основе теории относительности Эйнштейна. Ведь именно в этой теории проистекает возможность замедления или ускорения времени в зависимости от скорости светового луча. В теории Хлебникова это открытие преломилось самым неожиданным образом. "Когда наука измерила волны света, изучила их при свете чисел, стало возможно управление ходом лучей. Эти зеркала приближают к письменному столу вид отдаленной звезды, дают доступные для зрения размеры бесконечно малым вещам, прежде невидимым, и делают из людей по отношению к миру отдельной волны луча полновластных божеств. Допустим, что волна света населена разумными существами, обладающими своими правительствами, законами и даже пророками. Не дает ли для них ученый, прибором зеркал правящий уходом олн казаться всемогущим божеством?"

О нет, это не фантастика Уэллса. Такая машина времени существует — это сама Вселенная, но Хлебников утверждает что люди могут уподобиться "всемогущему божеству", став создателями своего мира, переделывая и создавая будущее и прошлое. Кому-то такой проект покажется только фантастикой, но самое поразительное, что к осуществлению его наука уже приступила.

В 60-е годы астрофизик Козырев предложил абсолютно новую теорию времени. Согласно Козыреву, время есть неуничтожимая реальность Вселенной, порождающая свет и материю. А раз так, то можно построить систему зеркал, улавливающих мировой свет и даже изменяющих течение времени.

В домашних условиях он построил свою систему "зеркал", улавливающих невидимые лучи, энергетические всплески, исходящие из будущего и прошлого. Каким образом? Он направил свои гироскопы в те точки неба, где планета была и где она еще будет. Результат превзошел все ожидания. Сигнал был получен и из будущего, и из прошлого. Во многих лабораториях мира пытались повторить опыт Козырева, но безуспешно. Результат повторить не удалось, а следовательно, он не получил признания.

Однако совсем недавно, в 1991 году, сибирская Академия наук повторила опыты Козырева и получила ошеломляющие результаты. Все опыты подтвердились. Светила исправно слали лучи как из прошлого, так и из будущего, подтверждая правоту Хлебникова.

Наконец, экспедиция академика Казначеева построила систему зеркал Козырева, улавливающих время. В результате пять раз появлялся светящийся объект неизвестного происхождения, а затем в одном из опытов появился "сияющий хвостатый плазмоид" необычных очертаний. Ведутся работы над расшифровкой этого опыта.

Вернемся к предсказанию Хлебникова. "Изучив огромные лучи человеческой судьбы, волны которой населены людьми, человеческая мысль надеется применить к ним зеркальные призмы управления, из двояковыпуклых и двояковогнутых стекол. Можно думать, что столетия колебания вселенского луча будут так же послушны ученому, как и бесконечно малые волны светового луча. Тогда люди сразу будут и народом, населяющим волны луча, и ученым, управляющим ходом этих Лучей". Проще говоря, человек станет Богом, а Бог человеком. Однако остановимся на задачах более скромных. С помощью зеркал Хлебникова человек будет видеть свое будущее и прошлое, выходящее за пределы его рождения и его смерти, а это уже бессмертие.
ФОРМУЛА БЕССМЕРТИЯ

Одна из самых загадочных формул Хлебникова — это уравнение прошлого, будущего и настоящего времени, открытое им незадолго до смерти в двадцать втором году. "Три числа! Точно я в молодости, точно я в старости, точно я в средних годах вместе идем по пыльной дороге 105 + 104 + 115 = 742 года 34 дня".

Кое-что в этой формуле понятно. Хлебников вслед за великим ученым древней Греции Пифагором считает, что срок человеческой жизни в прошлом, будущем и настоящем простирается в пределы тысячи лет. За это время человек трижды рождается и умирает в трех новых обликах. Так, себя Хлебников считал родившимся трижды. В прошлом он видел себя математиком и поэтом Омаром Хайямом, в настоящем — геометром Лобачевским и в будущем, то есть в XX веке — Велимиром Хлебниковым. Почему Омар Хайям обозначен числом 105, Хлебников 115, а Лобачевский 104, со временем разберутся математики. Нам же интересно, что срок космической жизни человека — 742 года перекликается с теми, которые указаны в Библии. Девятьсот лет и более живут библейские патриархи от Адама до Мафусаила. Отсюда выражение "мафусаилов век", означающиее сказочное долголетие.

Если взглянуть на эти таинственные сроки жизни глазами Хлебникова, то увидим, что средний срок земной человеческой жизни 70 лет — это лишь верхушка айсберга, скрывающего в глубине тысячелетий глыбы жизни космической.

Очертания этой жизни выглядят у Хлебникова загадочно и странно, но в то же время они строятся из материала сегодняшней земной жизни. И в прошлое и в будущее мы глядимся, как в зеркало, и видим в нем пусть преображенное, но все же зеркальное отражение самих себя. "Я посмотрел в озеро и увидел высокого человека с темной бородой, с синими глазами в белой рубахе и в серой шляпе с широкими полями. Так это Числобог, — протянул я разочарованно.

— Здраствуй же старый приятель по зеркалу, — сказал я, протягивая мокрые пальцы.

Но тень отдернула руку и сказала:

— Не я твое отражение".

Числобог — это человек, овладевший законами времени, уловивший его в свои таинственные линзы и зеркало. В данном же случае это сам Хлебников, глядящийся в озеро.

Так же как небесные тела, согласно новейшим астрономическим данным, находятся в прошлом, будущем и настоящем одновременно, так и человек, Числобог, есть некая бессмертная субстанция человека, находящаяся во всех временах. Хлебников утверждал, что об этом знали еще древние египтяне. Они назвали эту бессмертную субстанцию человека именем Ка. "Ка — это тень души, ее двойник, посланник. Ему нет застав во времени. Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен). В столетиях располагается удобно, как в качалке".

И Хлебников жил одновременно во всех временах, потому он так ясно видел многие детали из будущего. Ведь машины времени у поэта не было, был только проект ее. Он сам был сложнейшим устройством, пронизывающим века невидимыми лучами мысли.

Среди других великих космических утопий XX века (всеобщее воскрешение по Федорову, освоение космоса по Циолковскому) проект Хлебникова кажется мне самым смелым и, может быть, самым глубоким. Ведь он предлагает полет не на космических кораблях и не в пространстве, а во времени. "Мы полетим в космос прямо со стульев земного шара", — восклицал поэт. Он спроецировал теорию относительности Альберта Эйнштейна из области физики, космологии и математики в сферу человеческой интуиции, и здесь его посетили прозрения, которые становятся понятными лишь на исходе нашего века. Полет в пространстве уже закончен. Здесь ясны границы, видны пределы. Пришла эпоха полетов во времени.

Циолковский в своих трудах обжил для человечества космические пространства. Хлебников заселил нами время. Здесь техника должна уступить человеку с его прозрением и интуицией. "Я хочу, чтобы луч звезды целовал луч моего глаза, как олень оленя", — писал Хлебников в 1909 году, а в драме «Мир с конца» есть описание обратного хода времени не от рождения к смерти, а от смерти к рождению. Человек сначала старец, потом взрослый, потом юноша, потом младенец. Кажется, уж тут-то мы имеем дело с чистой фантастикой, но не следует спешить с выводами. Математик Курт Гедель тщательно проанализировал время и пространство с точки зрения теории относительности и пришел к выводу, что теоретически обратный ход времени во вселенной возможен. И умирающий старец встретит себя — младенца. Кстати, старец-младенец известен в Китайской миулафологии под именем Паны-у.


Воспроизведено с согласия автора по: http://www.universalinternetlibrary.ru/book/kedrov/ogl.shtml
(o) Хлебникова поле. HTML, 2005 содержание раздела на главную страницу
 (380x575, 40Kb)

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
константин_кедров-челищев

к.кедров лобачевский в.хлебников,эйнштейн

Среда, 20 Мая 2009 г. 22:23 (ссылка)

Кедров К.А.: Влияние «Воображаемой геометрии»

Константин Кедров



Влияние «Воображаемой геометрии» Лобачевского
и специальной теории относительности Эйнштейна
на художественное сознание Велимира Хлебникова

Краткое изложение дипломной работы.
Казанский государственный университет. 1967 г.


Работа защищена на «отлично».
В 1969 г. представлена как вступительный реферат в аспирантуру
Литературного ин-та СП СССР им. А.М. Горького
и оценена на «отлично» профессором В.Я. Кирпотиным
и профессором С.И. Машинским.


Глава I

Еще в первом прозаическом отрывке под названием «Завещание» Хлебников сказал: «Пусть на его могиле напишут: «он связал пространство и время…» Это прямая реминисценция чугунной эпитафии на могиле Лобачевского: «Член общества Геттингенских северных антиквариев, почетный попечитель и почетный ректор Казанского Императорского университета и многих орденов кавалер Н.Г. Лобачевский». Ни слова о «воображаемой геометрии», обессмертившей его имя.

В 1901 г. Хлебников прослушал курс «Воображаемой геометрии» в том самом Казанском университете, где когда-то ректорствовал гениальный геометр. Позднее об этом в стихах:
Я помню лик, суровый и угрюмый,
Запрятан в воротник:
То Лобачевский — ты,
суровый Числоводск…
Во дни «давно» и весел
Сел в первые ряды кресел
Думы моей,
Чей занавес уже поднят.

Еще отчетливее Хлебников сформулировал свой геометрический манифест, прямо заявив, что поэтику Пушкина следует уподобить «доломерию Евклида», а поэтику футуристов следует уподобить «доломерию Лобачевского».

Идея связать пространство и время возникла в сознании студента Казанского университета чуть-чуть раньше того момента, когда Герман Минковский прочтет свой доклад о пространственно-временном континууме: «отныне время само по себе и пространство само по себе становятся пустой фикцией, и только объединение их в некую новую субстанцию сохраняет шанс быть реальностью».

Многие до сих пор не поняли, что это означает. Даже Эйнштейн просто счел вначале удобным воспользоваться графиком Минковского, как неким математическим обобщением, где в пространстве вместо точек возникают некие отрезки, сливающиеся в линию мировых событий. И лишь в конце жизни Эйнштейн в письме к сыну черным по белому написал, что «прошлое, будущее, настоящее» с точки зрения физики есть простая иллюзия человеческого восприятия. Ведь график Минковского покончил с иллюзией времени и пространства Ньютона. Теперь перед нами их единство, названное Бахтиным термином «хронотоп».

Хронотоп Хлебникова означал, во-первых, что во времени можно свободно перемещаться из настоящего в прошлое или будущее, поскольку на линии мировых событий Минковского будущее и прошлое присутствуют всегда здесь и сейчас.

Для того, чтобы вычертить график линии мировых событий, а, проще говоря, линии судьбы людей и вещей, потребовалась геометрия Римана, наполовину состоящая из геометрии Лобачевского. У Лобачевского кривизна линии мировых событий отрицательная (седло или псевдосфера). У Римана это обратная сторона четырехмерной сферы. Четырехмерность трехмерного пространства это и есть время.

«Люди, мозг людей доныне скачет на трех ногах. Три измерения пространства. Мы приклеиваем этому пауку четвертую лапу — время» («Труба марсиан»). Стало быть, любое событие во времени постоянно присутствует в пространстве. Если годовой оборот земли вокруг солнца 365 дней образует замкнутую орбиту, значит всемирный пространственно-временной цикл — это 365 лет. Значит через каждые 365 лет происходят события подобные. Записав 365, как 2 n, Хлебников пришел к выводу, что события чередуются через четное число 2 n, а противоположные — через нечетное число 3 n. Так было получено число 317 — цикл противоположных событий. В результате в 1912 г. в статье «Учитель и ученик» Хлебников предсказывает: «В 1917 г. произойдет падение империи». Правда, из контекста явствует, что это будет Британская империя. Оказалось — Российская. Пророчество сбылось. Хлебников уверовал в свою правоту и решил, что отныне будетляне владеют законами времени. Отсюда один шаг для построения линз и зеркал, улавливающих лучи времени и направляющих их куда нужно. Он описал в «Ладомире», как это будет выглядеть.

Глава II

В книге «Неравнодушная природа» и статье «Вертикальный монтаж» великий режиссер Сергей Эйзенштейн открывает тайну контрапункта пространства-времени. Каждому зримому (пространственному) событию на экране соответствует контрапунктное слуховое или звуковое событие во времени. Пример — древнекитайская притча. Мудрец созерцает рябь на поверхности пруда. «Что ты делаешь?» — спрашивают его ученики. — «Я созерцаю радость рыбок». Самих рыбок не видно, видна рябь от их подводной игры. Так музыка должна быть рябью того, что видим, а то, что видим, должно передавать рябь звучанию. Сергей Эйзенштейн назвал это «вертикальный монтаж», или «4-е измерение в искусстве». Это своего рода эквивалент открытия Германа Минковского в геометрии и физике. На графике Минковского линия мировых событий — это рябь пространства на поверхности времени и времени на поверхности пространства. Они контрапунктны. Подъему в пространстве соответствует провал во времени.

Так Велимир Хлебников говорит: «Стоит Бешту, как А и У, начертанные иглой фонографа». А — гребень волны, У — вогутая поверхность ряби.

Вот зримое воплощение контрапункта:

Бобэоби пелись губы — втянутая воронка У в глУбь мира
Пиээо пелись брови — расходящиеся от О круги в ширину на пОверхности ряби
Лиэээй пелся облик — И в облИке связует, стягивает воедИно глубину У и шИрИну И
Осталось связать все это мировой цепью — Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
И вот перед нами мировой лик — автопортрет поэта-вселенной или вселенной-поэта:
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило лицо.

Глава III

Первое измерение в движении дает линию на плоскости. Таковы плоские фрески и барельефы Древнего Египта. Над плоскостью листа и любой поверхности мы парим изначально. А вот как воспарить над объемом? Ведь пространство физическое трехмерно. Богословы объяснят, почему. Догма о Троице напрашивается. Напрашивается и связь его с трехиспостасным прошло-будуще-настоящим и с трехмерным объемом пространства. Однако математики имеют дело с n-мерным миром. А физики и космологи от пятимерной модели Калуццы пришли к одиннадцатимерной модели мира. Выход в 4-е измерение — это 4-я координата пространства-времени Г. Минковского. Хлебников это понял сразу. И сразу решил, что «узор точек заполнит n-мерную протяженность». Пять чувств — это пять точек в четырехмерном континууме. Они разрознены: слух, зрение, осязание, обоняние, вкус. Как только время перестанет быть отдельной от пространства иллюзией, «узор василька сольется с кукованием кукушки». Проще говоря, звуку будет соответствовать цвет, как у Рембо, Скрябина, Римского-Корсакова.

О своем звукозрении Хлебников рассказал в Звездной Азбуке «Зангези».

эМ — синий все заполняющий объем — масса
Пэ — белый разлетающийся объем — порох, пух, пыл
эС — расходящийся из одной точки — свет, сияние
Зэ — отраженье и преломленье — зигзица (молния), зеркало, зрачок.
Вэ — вращение вокруг точки — «вэо вэо — цвет черемух».

В принципе это может быть и по-другому. Важно соответствие цвета звуку, контрапункт Сергея Эйзенштейна. Таким образом, законы времени — «Доски судьбы» Хлебникова — это контрапункт четырехмерного континуума. Или вибрация мирового звука, запечатленная, как волны, на граммофонной пластинке. Впадины — 317, буруны — 365. Универсальная модель АУ — УА. Мир как эхо крика младенца. Скачок от двухмерности к трехмерному объему — перспектива эпохи Возрождения. Она заполнена фресками Микеланджело и Леонардо. Озвучена объемными мессами от Баха до Бетховена. В этом объеме ад, рай, чистилище Данте или панорамы «Войны и мира» Льва Толстого.

Выход в 4-е измерение — это Пикассо, Сезанн, Матисс, Эшер, Магрит. В слове это футуризм будетлян кубофутуристов и обэриутские драмы Александра Введенского, которого интересовали только две вещи — «время и смерть». При этом одно не может быть понято без другого.

Машина времени Хлебникова — это горло поэта. «Лавой беги, человечество, конницу звуков взнуздав». Влом во вселенную увиденным звуком и услышанной цифрой. Ибо самое великое событие — это «вера 4-х измерений». Это записано Хлебниковым «иглою дикобраза».

Итак, первые слова Хлебникова: «он связал пространство и время», — и последние: «вера 4-х измерений», — совпадают и сливаются по всем параметрам.




Литература:

С. Эйзенштейн «Неравнодушная природа»

С. Эйзенштейн «4-е измерение в искусстве»

С. Эйзенштейн «Вертикальный монтаж»

Г. Минковский доклад «Четырехмерный континуум»

А. Эйнштейн «Физика и реальность»

А. Эйнштейн «Специальная теория относительности»

Э. Эббот, Д.Бюргер «Флатландия»

Н.А. Морозов «4-е измерение»

В. Хлебников «Завещание» и «Вера 4-х измерений», А также «КА», «Зангези» и «Труба марсиан»

Н. Лобачевский «Воображаемая геометрия»

Источник заимствова

У могилы Лобачевского в Казани перед защитой диплома К.Кедров 1967г.фото Е.Кацюбы
 (200x307, 12Kb)

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Паша_Лектор

Убийство, похожее на казнь

Вторник, 15 Апреля 2009 г. 02:53 (ссылка)

Это цитата сообщения Claire_De_Lune Оригинальное сообщение

Убийство, похожее на казнь







ЖЖ-ная тусовка всё бурлит после убийства Политковской. А я вот не вижу особого интереса обсуждать это событие. Всё произошло в точности по старой грузинской поговорке: если на старой арбе больше нельзя дрова возить - надо саму арбу на дрова пустить.



Меня гораздо больше интересует убийство другого журналиста.



Вчера по ОРТ в передаче "Спецрасследование" опять подняли тему убийства Пола Хлебникова. Впечатление от передачи было странное. С одной стороны, оправдательный вердикт присяжных слишком явно незаконен, с другой стороны - какими бы ни были преступления обвиняемых, всё же причастность к конкретному убийству Хлебникова вызывает сомнения.

 


Читать далее...
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
ПОДМОСТКИ (Автор -raisanikolaevna)

По добру ли, по здорову...

Понедельник, 30 Марта 2009 г. 18:23 (ссылка)

« О, лебедиво!
«О, озари!»
В. Хлебников

По добру ли, по здорову…
Или снова в непогоду,
Как по скользкому по дну
Заскользила, но иду.

Задыхаясь от желаний
Бестолковых и желанных,
Через кривь и перехлёст,
Шла в бреду высоких нот.

Вьётся слово «лебедиво»
В полусне моём лениво…
Спит кузнечик – полузверь
В полумальве зинзивер.

Крапаней
Худобко Владимир[1] (408x600, 49Kb)

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Студия_искусств (Автор -raisanikolaevna)

По добру ли, по здорову...

Понедельник, 30 Марта 2009 г. 18:20 (ссылка)

« О, лебедиво!
«О, озари!»
В. Хлебников

По добру ли, по здорову…
Или снова в непогоду,
Как по скользкому по дну
Заскользила, но иду.

Задыхаясь от желаний
Бестолковых и желанных,
Через кривь и перехлёст,
Шла в бреду высоких нот.

Вьётся слово «лебедиво»
В полусне моём лениво…
Спит кузнечик – полузверь
В полумальве зинзивер.

Крапаней

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Сфера_Любви (Автор -raisanikolaevna)

По добру ли, по здорову...

Понедельник, 30 Марта 2009 г. 18:17 (ссылка)

« О, лебедиво!
«О, озари!»
В. Хлебников

По добру ли, по здорову…
Или снова в непогоду,
Как по скользкому по дну
Заскользила, но иду.

Задыхаясь от желаний
Бестолковых и желанных,
Через кривь и перехлёст,
Шла в бреду высоких нот.

Вьётся слово «лебедиво»
В полусне моём лениво…
Спит кузнечик – полузверь
В полумальве зинзивер.

Крапаней
Худобко Владимир[1] (408x600, 49Kb)

Метки:   Комментарии (1)КомментироватьВ цитатник или сообщество
raisanikolaevna

Раисе Крапп....трёхмерной тёзке

Понедельник, 30 Марта 2009 г. 18:14 (ссылка)

« О, лебедиво!
«О, озари!»
В. Хлебников

По добру ли, по здорову…
Или снова в непогоду,
Как по скользкому по дну
Заскользила на беду.

Задыхаясь от желаний
Бестолковых и желанных,
Через дум круговорот,
Шла в бреду высоких нот.

Вьётся слово «лебедиво»
В полусне моём лениво…
Спит кузнечик – полузверь
В полумальве зинзивер.

Крапаней
 (408x600, 49Kb)

Метки:   Комментарии (25)КомментироватьВ цитатник или сообщество
nesoglasie

Хлебников

Среда, 18 Февраля 2009 г. 21:31 (ссылка)

Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды - невод, рыбы - мы,
Боги - призраки у тьмы.

<1915>
Метки:   Комментарии (1)КомментироватьВ цитатник или сообщество
-KRASOTA-

***

Понедельник, 10 Ноября 2008 г. 22:03 (ссылка)

***
Еще раз,еще раз,
Я для вас
Звезда.
Горе моряку,взявшему
Неверный угол своей ладьи
И звезды:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам,взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни
И камни будут насмехаться
Над вами,
Как вы насмехались
Надо мной.

Велимир Хлебников
1922г

***
 (463x500, 43Kb)

Метки:   Комментарии (2)КомментироватьВ цитатник или сообщество
mumluk

«Завтра» - призеры

Понедельник, 20 Октября 2008 г. 21:31 (ссылка)

Блоггеры – «О’Хортен».
«Звук» – «Идиоты и ангелы» (что логично, так как мультфильм целиком сделан без слов – а это правда большое искусство для звукооператора).
«Изображение» - «Я из Титова Велеса» (притом, что «Виннипегу» не дали совсем ничего, это издевательство, я считаю).
«Актеры» - Германика. Причем вышли та, кто избивал, и тот, кто насиловал Полину Золотце Филоненко – и как посмели вообще, сволочи!!! Германика сказала, что возьмет приз себе – имеет право, тоже играла.
«История» - «О’Хортен» (понятно, в общем).
Гран-При – «Джонни Бешеный Пес». Ну, для Феррары это тоже логично, так как не то, чтобы в его стиле, но ему вполне понятно. Я был, конечно, полным дураком, что он сможет оценить философский мультфильм или изысканный «Виннипег». Не то чтобы я против, но и ощущения радости совсем нет. Хорошо, впрочем, что не Македонии, а то боялся.
Из шуток церемонии: войдя в зал, Феррара погнал с уже занятого места Бориса Хлебникова (вот гад), хотя потом со сцены сказал, что тот теперь его любимый режиссер. Еще очевидцы рассказывали, как он, Феррара, буянил внизу, требуя две бутылки шампанского, которые грозил сразу же выпить (не знаю, выпил ли до церемонии или отложил). Потом он еще сказал: «В этой стране проблемы: у вас слишком много президентов» - имея в виду себя как президента жюри и Дыховичного как президента фестиваля, но все поняли, что и не только это. Тем более что перед этим он рассказывал, как читал сегодня с утра статью о собаке самого сексуального мужчины на свете, добавив позже, что сейчас вот придет Обама – и рейтинг слегка изменится.
Дыховичный, кстати, не знает количество призов собственного фестиваля – сказал, что их четыре, когда их пять, мда.

Метки:   Комментарии (1)КомментироватьВ цитатник или сообщество
mumluk

«Джонни Бешеный Пес»

Суббота, 18 Октября 2008 г. 22:05 (ссылка)

«ДЖОННИ БЕШЕНЫЙ ПЕС» - первый серьезный фильм в конкурсе. Там, конечно, тема такая, беспроигрышная, что ли – африканские дети с оружием в руках, повстанцы крадут их и заставляют воевать за себя, они стреляют, в них стреляют, кровь, смерть, трупы. И они, такие молодые ребятишки. То есть, это тоже такие «Сволочи», только в бою и черного, простите, цвета. И тема вообще такая популярная, оказывается. Сразу вспоминается, во-первых, «Кровавый алмаз» с великим Лео, потом я в Берлине видел тоже – почти один в один по поднятию проблемы – «Фойерцог», как-то так назывался (сейчас не полезу проверять, там Феррара зал уже собирает). Так что третья уже такая картина для меня, еще одна – и специалистом стану. Но сделано грамотно, с пониманием основ кинематографии, все такое. Фаворит, скажем.
Подумал я так – и тут вновь увидел Хлебникова, и вспомнил отчего-то прошлогоднюю историю, когда его в жюри «Кинотавра» затащили, чтобы «Простым вещам» главный приз дать. И случайно вспомнил также, что на том же «Кинотавре» видел я его совместную работу («Уехал» называется)… да, вы угадали, с Германикой нашей… Так что делаем ставки, кто победит на Втором фестивале современного кино «Завтра» в понедельник. Впрочем, так оно и справедливо, пожалуй, будет.
И потом еще. Я вдруг впервые вчитался в название фестиваля. А что значит «современного»? Это какого? Вообще-то, любой фестиваль – это фестиваль современного кино, за исключением, быть может, фестиваля в Белых Столбах, который архивный… Прямо-таки хочется подойти к Медведеву и спросить. Ой, я только сейчас задумался: а что, отборщик – однофамилец президента нашего, что ли? Или я путаю что-то?..
От сегодняшнего дня осталась еще пара бытовых историй, которые заслуживают описания – но уже завтра, что ли.

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
кино-монро

2morrow - 2

Пятница, 18 Октября 2008 г. 00:29 (ссылка)

Журналист из меня очень хреновый. Надо бить себя по рукам, чтоб уложиться в формат своего издания. Например, туда не напишешь, что на пресс-конференции все участники сопли жевали и не могли ответить на простейшие вопросы. А здесь - полная воля, буду писать все, как есть.)

И так. Фестиваль "Завтра".
день первый. утро.

Первым мероприятием фестиваля в программе был указан пресс-показ фильма Петра Зеленки "Карамазовы" (фильм открытия, в конкурсе). Я, как порядочная, пришла без пятнадцати, кругом монтировали декорации, вяло регистрировали журналистов, и к началу сеанса в зале собралось человек 5.
Не фига себе! - думалось мне. Ибо намедни я прочитала, что "фестиваль проводится второй раз, но уже успел обзавестись многочисленными поклонниками и друзьями". - И где они все? Да, дефицит кадров в профессии - налицо.
По ходу фильма все-таки количество смотрящих увеличилось где-то до 20.
Фильм очень сильный. Нельзя с таких хороших картин начинать фестиваль. Потом будет тяжело смотреть другое. Я про него потом напишу.

В 12.00 состоялась пресловутая пресс-конференция членов жюри (председатель Абель Феррара, Борис Хлебников, Владимир Сорокин, Антон Корбайн и чешская актриса Анна Гейслерова). Вопросов было мало, а ответов - еще меньше. На половину вопросов просто все отвечали "Не знаю". Первый вопрос был о том, как каждый из членов жюри оказался на этом фестивале и почему он тут. Хлебников отжог сразу: Я согласился, потому что это короткий фестиваль. Феррара сказал: А я никогда не был в России. Меня все спрашивают: а что ты не был? А я думаю: А и да, что я не был. А Сорокин сказал, что его Дыховичный позвал, да он и согласился.
Потом один дяденька попросил назвать те фильмы или культурные события, которые в последнее время понравились членам жюри. Хлебников сказал, что ему некогда смотреть кино, что он даже не в курсе, что сейчас снимается. Гейслерова в тон Борису ответила, что тоже очень много работает и ей некогда, Сорокин назвал фильм Линча "Внутренняя империя", который потряс его полтора года назад (с тех пор, наверное, больше ничего и не видел) и фильм Зельдовича по собственному сорокинскому сценарию. Потом еще задавали вопросы по-поводу предпочтений, критериев оценки. Ничего не отвечали толкового, какие-то идиотские шутки отпускали про "подписку о неразглашении".
В общем, было кисло, хотя Хлебников все равно самый лучший, а Феррара, тоже хороший дядько, шутил американские шутки, громко смеялся, как-то всех пытался прибодрить, расшевелить. Пусть у него все будет хорошо, пусть все получится.

Метки:   Комментарии (3)КомментироватьВ цитатник или сообщество
mumluk

«Завтра» - «День опричника»

Пятница, 17 Октября 2008 г. 13:37 (ссылка)

Итак, начинает свою работу Второй фестиваль современного кино «Завтра», организаторы которого ставят перед собой задачу показать в Москве не просто абы какое кино, а кино острое, актуальное, интересное.
На пресс-конференции с членами жюри, видными мастерами киноискусств, выяснилось, что для них этот фестиваль не просто приятное времяпрепровождение, но и давно не представлявшаяся возможность вообще хоть что-нибудь посмотреть. Борис Хлебников, например, ничего не видел за год потому, что сам снимал; великий клипмейкер Антон Корбайн кино почти не смотрит из принципа, хотя и объездил недавно со своим дебютным фильмом «Контроль» не один кинофестиваль. А председатель жюри режиссер Абель Феррара вообще предложил разыграть главный приз в карты – ну, или в «камень, ножницы, бумага», мол, так даже честнее будет (действительно: а как еще ему отвечать на вопросы о том, как будет работать жюри?).
Еще один представитель России в жюри Владимир Сорокин признался, что за последнее время самые сильные впечатления у него от годовалой давности «Внутренней империи» Дэвида Линча и от нового фильма Александра Зельдовича «Мишень», который Сорокин, автор сценария, видел в черновой сборке. На вопрос, что для кинематографиста важнее, фестивальный или зрительский успех, Сорокин ответил просто: «Сценаристу все равно. Я выполнил работу, получил деньги за нее, и дальше этот корабль уплывает. Но на самом деле я, конечно, заинтересован, чтобы этот корабль не утонул».
Пользуясь случаем, я спросил у выдающегося и любимого литератора о том, как продвигаются дела с постановкой «Дня опричника» в театре «Ленком» - режиссер Марк Захаров давно уже говорил о своем желании поставить этот роман на своей сцене и в интервью, посвященных своему 75-летию, не раз это подтвердил. Сорокин данный факт тоже не стал отрицать: «Это правда. Марк Анатольевич сам обратился ко мне с этим предложением, ему очень понравилась книга. Я согласился с большим удовольствием, так как не увидел в этом ничего удивительного». Но при этом Сорокин сказал, что давно уже не интересовался, как продвигается работа над спектаклем. Захаров взялся сам делать инсценировку, и на какой стадии сейчас процесс, писатель не знает, как ничего не знает и о том, кто будет играть в будущем спектакле. «Вы своим вопросом подтолкнули меня позвонить ему и разузнать все получше», - сказал дружелюбно Сорокин. Выслушав естественное удивление, что столь скандальную книгу ставит главный наш театр, в который часто приезжают Президенты, Сорокин внес поправку, что главным театром все-таки остается Большой (в репертуаре которого, кстати, тоже есть его имя), и сказал: «Почему бы и нет? Поставить можно все, что угодно».
На вопрос, почему он согласился войти в состав жюри данного фестиваля, Владимир Сорокин ответил, что бесконечно доверяет вкусу президента фестиваля Ивана Дыховичного и ожидает от ближайших дней большого удовольствия. Что ж, посмотрим.

Метки:   Комментарии (11)КомментироватьВ цитатник или сообщество
nesoglasie

***

Среда, 27 Августа 2008 г. 22:02 (ссылка)

Прослушать запись Скачать файл

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
СЕРЕБРЯНЫЙ_ВЕК (Автор -леопольд_шмютцлер)

Без заголовка

Понедельник, 19 Февраля 2008 г. 02:43 (ссылка)

Если я обращу человечество в часы
И покажу, как стрелка столетия движется,
Неужели из нашей времен полосы
Не вылетит война, как ненужная ижица?
Там, где род людей себе нажил почечуй,
Сидя тысячелетьями в креслах пружинной войны,
Я вам расскажу, что я из будущего чую
Мои зачеловеческие сны.
Я знаю, что вы — правоверные волки,
пятеркой ваших выстрелов пожимаю свои,
Но неужели вы не слышите шорох судьбы иголки,
Этой чудесной швеи?
Я затоплю моей силой, мысли потопом
Постройки существующих правительств,
Сказочно выросший Китеж
Открою глупости старой холопам.
И, когда председателей земного шара шайка
Будет брошена страшному голоду зеленою коркой,
Каждого правительства существующего гайка
Будет послушна нашей отвертке.
И, когда девушка с бородой
Бросит обещанный камень,
Вы скажете: «Это то,
Что мы ждали веками».
Часы человечества, тикая,
Стрелкой моей мысли двигайте!
Пусть эти вырастут самоубийством правительств и книгой — те.
Будет земля бесповеликая!
Предземшарвеликая!
Будь ей песнь повеликою:
Я расскажу, что вселенная — с копотью спичка
На лице счета.
И моя мысль — точно отмычка
Для двери, за ней застрелившийся кто-то...

Велимр Хлебников

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество

«  Предыдущие 30

<хлебников - Самое интересное в блогах

Страницы: 1 ..
.. 10 11 [12]

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda