Париж. 1945 год. Закончилась Великая война, ещё раньше закончилась эпоха, последняя великая эпоха в истории человечества. Всё уже непоправимо стало сi-devant, бывшим, и только «белая дьяволица», поседевшая и побледневшая до последней, нездешней, смертельной белизны, оставалась невыносимым напоминанием о культуре и вере, которые были когда-то духом и кровью Европы. Пора было и ей уходить.

Слишком ранние предтечи

Слишком медленной весны.

А весна и не наступила. Февральское солнце ненадолго осветило Россию, чтобы сгинуть в стылой октябрьской тьме.

Кто не был странным в том странном, дёрганном времени, которое потом назвали Серебряным веком? Но эти двое были странными за троих. Блок сказал: «Дмитрия Сергеевича все уважают, многие читают и никто не любит». Нет, была одна женщина, которая любила. Та, о ком бы никто не сказал: «Прекрасная дама!» — но: «Вечная жена!» Та, о ком бы никто не подумал, что она может любить.

Их увлекала политика. Ну, да времена были такие: Россия волновалась, старые формы рушились под собственным весом, будущее — вот оно, рядом и, казалось, зависит от сиюминутных результатов межпартийной борьбы. Как тут не соблазниться широчайшими возможностями и неподъёмной ответственностью? Мережковскому и Гиппиус достался соблазн особый — не хуже, но опаснее остальных. Им хотелось политики, осмысленной религиозно, мечталось о партии, главой которой был бы Христос, а партийцами — весь русский народ, во главе с интеллигенцией. Есть такая партия? Нет такой партии.