Мы принесли её домой на рождество. Прошло чуть больше года со смерти дедушки, который очень не любил кошек. Бабушка в тот день была в гостях у подруги в Красногорске. Приехала вечером, а на ковре в большой комнате лежала она. Первые дни или недели она боялась ходить по ковру почему-то. И бегала вперёд-назад по узкой полоске пола вдоль стенки. С обоих концов её трассы стояли коробки из-под обуви с нарезанными кусками старого маминого халата, в них она спала. Потом она, конечно, освоилась, и в квартире, наверное, не осталось уголков, которые она не исследовала. Она часто забиралась на шкафы по шторам, и сидела там, взирая на свой прайд. Пока она была маленькой, она часто пряталась за шкаф под батарею, и первый раз мы не могли её найти полдня, и совсем было решили, что она убежала. На крики она никогда не отзывалась. Ни-ко-гда. Опять же, будучи котёнком, она часто боялась спрыгивать со шкафа на пол, и истошно мяукала, пока кто-то (обычно бабушка) не подходил и не подставлял свою спину, чтобы она могла спрыгнуть сначала на неё, а потом уже и на пол. Кроме шкафов, она часто сидела на холодильнике. Там она любила играть – нападала на пальцы, которыми следовало перебирать по краю холодильника. Иногда она входила в раж и начинала злиться до такой степени, что её голова казалась лысой – так плотно она прижимала уши. Вообще, она была весьма строптивой и неласковой кошкой. Мы смогли брать её на руки, не боясь быть поцарапанными, только когда она состарилась. И то, как правило, вся её морда выражала не удовольствие от ласки, а брезгливое терпение. Когда что-то не соответствовало её ожиданиям (желаниям, намерениям) , она умела выразить это всем телом, начиная от покачивания задом и заканчивая прищуром глаз. Глаза у неё меняли цвет от тёплого янтарного, когда она лежала под балконным порогом на солнышке, до ярко-зелёного, когда злилась или была в тени. Долгое время она любила шерстяные и, как это ни странно, потные вещи. Во влажные после моей физкультуры майки она закапывалась и тёрлась о них мордой с явным удовольствием, а шерстяные вещи долго месила лапами, громко мурча, выгибая спину и медленно поворачиваясь вокруг собственной оси. Так могло продолжаться очень долго. А совсем малюткой она любила забраться по халату на плечи и жевать волосы. Еще она любила жевать полиэтиленовые пакеты из холодильника, она залезала в него с головой, когда хотела есть и кто-то шёл за её баночкой. Любила сидеть в стиральной машинке. Она открывала лапой неплотно прикрытую дверцу, и садилась в барабан, глядя на кухню как через иллюминатор космического корабля. Так смешно было…. А когда я делала уроки на секретере, она залезала под настольную лампу и ложилась прямо на открытые учебники и тетради греться. В еде она была не просто разборчива, а крайне разборчива. Собственно, кроме сырого мясного фарша (не всякого, а свежего и только из хорошего мяса) она ничего не ела. В детстве у неё были проблемы с желудком, и, видимо, мы тогда её избаловали. Очень редко она могла откушать кусочек творога или рыбки, иногда сырок, колбаску или мороженое. Или даже крошечный кусочек варёного яичка. Но очень редко. Она боялась пылесоса. Когда мы только брали в руки тряпки вытирать пыль, она настораживалась, и бежала на кухню прыгать за газовую плиту, откуда потом извлечь её можно было только лёжа на кухонном столе и опустив руки и плечи в заплиточную грязищу. Она любила драть диван и, реже, обои. А на ковре иногда оставались шкурки от её когтей, когда старый слезал, как чешуя со змеи. Или усы, острые у корня как игла. Она ругалась на птиц и мух, шевеля губами и издавая невнятное ворчание. Она выла, когда в доме стояла ругань и крики, и бросалась на того, кто слишком повышал голос. Она истошно орала под дверью, когда я принимала ванну. Потом я выросла, и она стала переживать таким же образом за бабушку. Она охотилась за моими ногами, когда я босиком шлёпала из ванной. Только за моими, другие её не интересовали. Она утром исполняла обязательный ритуал по пробуждению мамы: будильник – мяв – громкий мяв – мав с воем – еда – пописать – мяв для «покакать на балконе» - нападательные игры с мамой. Только так. Мама вставала в 6 утра, и она вставала с ней. А в 7, когда вставала я, она уже спала. Во время звания кота она писала где не надо. Где не надо было несколько мест – в коридоре в выемке пола, в большой комнате за стулом (а точнее, под ним) , на балконе, чтобы затекло под шкаф. Ругались на неё в такие моменты страшно. Бабушка иногда её била за это, так что мне становилось её ужасно жалко… Когда она состарилась, ругаться почти перестали – что со старушки взять? Она была полноправным членом семьи для нас, а мы для неё были её прайдом. Когда на Новый Год никто не ложился, она сидела на кухне, явственно тараща глаза в пространство, чтобы бдить. Ей явно хотелось спать, но поскольку все бодрствовали, она обязана была принимать в этом участие. Мне кажется, она иногда спала с открытыми глазами в такие моменты. Ночью она спала со мной, в ногах, никогда не забираясь выше уровня колен. Днём предпочитала мамину кровать, стулья или бабушкину комнату. У неё была немного лисья вытянутая мордочка с белой полоской на носу. Белые носочки на лапках, и белое же пузо в еле заметных палевых подпалинах. Сверху она была дымчато-серая, пушистая. Во время линьки вся квартира была засыпана белыми комочками её пуха – не шерсти. Последний год она необычайно распушилась и стала похожа на шар, у неё были целы все зубы и когти и хорошее зрение. Мне казалось, она стала хуже слышать, хотя, возможно, она с возрастом просто совсем разленилась и перестала реагировать на звуки. Мама усыпила её без меня, 1 апреля этого года. Ей было 16 лет, 4 месяца и 2 дня. У неё была последняя стадия рака груди. Лукерья… Луша, Лушуня, Лукерьюшка, Лушунюшка, Лушочек, Лушка.. Мне так её не хватает…
http://www.jjurnal.ru/Svasud/Lukerya.html
