Решила собрать стихи Лемерт, которые часто перечитываю, в одном посте.
У каждого из нас внутри существует
детская площадка, заброшенная детская площадка
посреди осени, и ветер гонит листву сухую,
и качели стоят с наклоном и как-то шатко.
Детская площадка. Иногда мы приходим туда
выпить пива, поговорить с особенно близким,
но чаще идут года и идут года,
а мы боимся туда зайти, и дело не в риске,
а в возможности встречи с самим собой. Площадка ветшает,
карусель с лошадками в ней навсегда ржавеет,
и она остается рыжая, просторная и большая,
но уже для игр непригодная; суховеи
постепенно выдувают из нее эту детскую душу,
выдувают из нее все игры и все придумки,
и песок на ней все грязнее и как-то суше,
и уже не прийти поиграть, только выпить по рюмке,
но однажды ты обнаруживаешь себя
висящим посреди площадки на шведской стенке,
ты не то чтобы просто висишь, ты на ней распят,
и болят запястья привязанные и коленки.
Ты распят на детской площадке из снов своих,
из своего же собственного детства,
и тебе не выйти из ее лабиринта, и
никуда из нее не деться.
У меня судьба не из лучших, я тот самый ловец во ржи,
но уже для больших, я ищу среди сотен дворов
эту самую вот площадку; тебя. Держись.
Я тебя отвяжу, иди дальше и будь здоров,
но пускай на детской площадке твоей души
не играет ветер, не носит по ней стекло,
пусть там вырастут дикие розы и камыши,
пусть на ней играют новые малыши,
пусть не смертью, а жизнью там новое проросло.
***
хожу-брожу, тоску свою бережу, на берегу реки под дождем сижу, ногами грязь осеннюю борозжу, и выстрел в голову кажется избавленьем. болит-болит, устала моя голова, и я молюсь, но не слышат мои слова: податель жизни для всякого существа отправил меня скитаться за искупленьем.
и я живу которую сотню лет, я видел мрак беззвёздный, и видел свет, я видел сотни радостей, тысячи бед, и мертвой воды я выпил в черном колодце. и я хожу, болит голова моя, но вместо крови во мне кислота и яд, и если, скажем, я проглочу мышьяк, то он во мне на атомы распадётся. и если нож вонзится в сердце моё, то превратится из стали во мне в гнильё, поскольку я есть тлен и есть небытьё, зовут меня чудовищем и святотатцем.
господь услышит и цесаря, и бедняка, и я молюсь, но смерть моя далека, на берег меня выплескивает река и отправляет дальше меня скитаться.
а смерть моя есть игла и нитка на ней, и вьется нитка между земель и дней, и нет ни начала, ни хвостика, хоть убей, и я все иду, а годы идут надо мною.
податель смерти для всякого существа, пошли мне героя, не помнящего родства, чтоб он отыскал мою смерть и нитку порвал, и ты забрал меня в темноту покоя.
***
королева моя, я ушел за тобой не глядя,
под луною качался розовый вереск, плакал,
истекая росою, серебряный холм, по глади
бесконечных озер струились лунные пряди,
я ушел за тобою, и это была моя плата.
королева моя, ты пахла луной и мёдом,
ты в объятьях моих была змеею и птицей,
проплывали тучи на небе седобородом,
королева моя, ты была огнем и полётом,
за которыми можно вечно во тьме стремиться.
королева моя, когда ты меня разлюбила,
сквозь седые холмы я нашел дорогу обратно,
и бродила над озером призрачная кобыла,
и я шел на восток по траве опавшей и стылой,
но вернувшись домой, я не встретил ни мать, ни брата.
потому что сотни лет утекли без возврата.
потому что мой дом стал прахом, поселок – лесом,
потому что время мое укрылось под слоем пыли,
я остался один в темноте чужой и белесой,
вспоминая, как мы с тобой друг друга любили.
и тогда я пошел назад. холмы и болота
все пытались меня закружить,
но, моя королева!
я ведь шел к тебе, ты была огнем и полетом,
ты была моим сердцем, и серебром, и медом,
и далеким и странным, едва различимым напевом.
и я шел вперед, и ветки меня не хлестали,
и отшатывалась от меня, испугавшись, рябина.
я пришел к тебе, и нож из холодной стали
я вложил в твое сердце, что больше меня не любило.
и я взял корону твою, и стал настоящим
королем темноты, и твои леса и болота
мне достались, но сердце покоя мое не обрящет,
ибо вечно я слышу твой смех, в темноте звучащий,
и я вечно гонюсь за тобой по безлунной чаще,
и со мною по небу Дикая скачет Охота.
***
Те, кто не был рожден,
кто вышел из неба или воды,
те особенно ищут дом,
особенно жаждут тепла.
А за ними ходит холодный призрак беды,
и она темна, неотвязчива, тяжела.
А они все ищут свой дом,
по деревням и городам,
и темна вода подо льдом,
и ветра идут по следам,
а они все верят, что будет – варенье, праздник, очаг,
темнота, темнота неотсюда у них в очах.
У меня на ладонях тина.
Я сотню лет
все ищу свой дом, и дома все нет и нет,
только свет над водой, холодный призрачный свет.
Я ищу,
я верю, что будет – праздник и дом,
и веселый праздник впятером или вшестером,
и огонь в очаге, и с яблоками пирог,
и мурлычащий кот, и конец моих долгих дорог.
Там, где я прохожу, не растут трава и цветы.
Я хожу – и ходить со мною моей беде.
По ту сторону льда,
по ту сторону жизни и темноты
ждет меня мой дом у озера на воде.
***
на линии фронта мужчина в тельняшке рваной
называл святой меня, обещал не отречься вовеки,
а у меня за спиной была пара десятков романов,
а у меня за спиной текли алкогольные реки,
незнакомые лица, чужие похмельные утра,
нескончаемый стрекозиный танец от марта до марта,
ну какая из меня святая, я странник на лодке утлой,
испытывающий на прочность границы карты.
изменилось все на последнем из этих романов.
я купила крем от морщин, потому что захотела жить долго,
жить банально, но счастливо, это было больно и странно,
как в пустой квартире подарок найти под елкой.
не случилось, конечно, не сберегла, такие,
как я, не умеют, чтоб их молитва кого-то спасала.
я впервые тогда захотела жить, и впервые -
после всего - вообще хотеть перестала.
не хотела вина и мужчин, вообще не хотела,
крем от морщин я выбросила, не пригодилось,
и спустилась в ад, и не чуяла больше тело,
ни жару не чувствовала, ни сырость.
но такие, как я, никогда не доходят до рая,
и поэтому, в ад спустившись, в аду осталась.
ну а ты говоришь святая, ну какая тебе святая,
обычная баба, просто очень, очень устала.
***
Когда я шагнула за грань, то долго искала свой дом,
я бродила наощупь, искала слепо,
и нашла его на берегу прозрачного озера
с плоскими обкатанными камнями. В нем
отражались сосны и расплывающееся небо
цвета слоистой ртути. Пахло кострами осени.
У входа лежали олень и лось,
на берегу с камнями играла девочка в красном платье,
откуда-то мы были знакомы побольше века.
Я вошла. Ничего не оборвалось,
время все также тянулось, хотелось плакать,
дом ждал меня и еще одного человека.
И я села на двуспальную кровать из березы,
и тоже принялась было ждать, неотрывно глядя
на небо ртутного цвета. Девочка у воды
оглянулась на меня, подмигнув. Далекие грозы
отзывались на юге рокотом. По озерной глади
медленно ползло отражение белой звезды.
В чулане было пыльно, темно и ужасно грязно.
Я нашла свои старые игрушки и поставила их посреди
комнаты, чтобы было как будто все время детство,
вечный праздник и Новый год. Но множество разных
прочих игрушек было мне незнакомо. «Гляди,
- сказала я девочке в красном, - не твои ли, если всмотреться?».
Но она покачала головой, и она была старше
дома, и озера, и меня, и лося, и оленя,
и она сказала: «Это игрушки твоих
нерожденных детей. Ты могла бы выбрать нестрашный,
добрый путь, стать матерью и женой и солить соленья,
зажигать огонь в очаге и родить двоих.
Но ты выбрала взять свечу и пойти сюда,
через ночь и войну, и прийти на начало вод,
и встречать того, кто тоже придет с войны».
Медленно обкатывала камни вода.
Я зажгла свечу на окне, чтобы тому, кого
я всегда ожидаю, было светлей. У луны
были маленькие щербинки старенья. К берегу я
вынесла старые эти игрушки: что не мое, не сошлось,
и подожгла. Горели машинки, коляска и детский лук.
И мы сидели и ждали, и озеро размывало края,
девочка в красном платье, олень, и лось,
и я. И костер горел, и я глядела во мглу.
***
На Городе Мертвых уже проступала осень,
когда я приехала. Бледная паутина
поблекшего солнца тянулась тонко и длинно
по паркам, полным берез и сосен,
по узким улицам с домами из прошлого века,
каменными, рассчитанным на холодные зимы.
На вокзале была толпа. Не было ни одного человека.
Я посмотрела на свои руки и увидела, что они прозрачны,
что я сама теперь стала неотделима
от этих черных мостов и от этих мрачных
церквей, в которых ни радости, ни прощения.
Я поселилась в комнате на углу, и ветер все время в щели
задувал. И я сначала пыталась бороться,
не забывая, какой я была, и как всходит солнце,
но были вот эти изогнутые мосты, и худые ветки,
и большая река, залитая жидким свинцом,
и каналы, из которых смеялось мое лицо,
отраженное водами, и там становилось заметно,
что мой теплый живот под курткой насквозь пропорот,
что в него затекает холод
и мертвый город.
По Лиговскому проспекту ездили не машины,
а живые чудовища, обтянутые гладкой кожей,
говорили, ночью им лучше не попадаться: душили
и пожирали случайных прохожих.
На меня такая, впрочем, набросилась белым днем; вовремя оттащили.
Я прожила здесь год и вряд ли отсюда уеду.
Кстати, это неправда, что я тебя позабыла.
Просто продираться сквозь память – как идти по тонкому следу
через болото, полное ила.
Просто когда я пытаюсь вспомнить – лицо, улыбку,
не могу пробраться через черные эти мосты,
через большую реку.
Город Мертвых стоит на кровавых болотах. Зыбко
и невозможно здесь жить человеком.
(c)
Лемерт http://amekoplace.diary.ru/p206032550.htm
