-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в lj_synthesizer

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 11.04.2008
Записей: 3105
Комментариев: 6
Написано: 7

Michael Baru





Michael Baru - LiveJournal.com


Добавить любой RSS - источник (включая журнал LiveJournal) в свою ленту друзей вы можете на странице синдикации.

Исходная информация - http://synthesizer.livejournal.com/.
Данный дневник сформирован из открытого RSS-источника по адресу /data/rss/??b6eeae00, и дополняется в соответствии с дополнением данного источника. Он может не соответствовать содержимому оригинальной страницы. Трансляция создана автоматически по запросу читателей этой RSS ленты.
По всем вопросам о работе данного сервиса обращаться со страницы контактной информации.

[Обновить трансляцию]

Комментарии (0)

Без заголовка

Среда, 22 Июня 2022 г. 22:17 + в цитатник

Комментарии (0)

Без заголовка

Среда, 22 Июня 2022 г. 21:42 + в цитатник

Без заголовка

Вторник, 21 Июня 2022 г. 22:30 + в цитатник

Метки:  

Без заголовка

Понедельник, 20 Июня 2022 г. 19:18 + в цитатник




Хорошо художнику – выбрался на пленэр, поставил мольберт, выдавил на палитру из тюбиков разных красок, перемазался в них с ног до головы, и пиши себе на здоровье и луг с цветами, и реку, и плывущие по ней облака, и рыбака, застывшего в лодке с удочкой в руках, и купальщиц, принимающих томные позы перед тем, как войти в воду. Другое дело писатель. Он красками не отделается. Ему нужно из своих тюбиков выдавить не просто слова, а такие слова, которых никто до него не выдавливал и не абы как смешать их, а расставить в наилучшем порядке. Художник увидел землянику, взял красную краску для ягод, зеленую для листочков, золотую для солнечных зайчиков, черную для муравья, ползущего по стеблю и… а писателю этих обычных слов, которые кто хочешь написать может, мало будет. Ему нужно описать и стебелек, и муравья, и запах нагретой солнцем земляники, смешанный с запахом сосновой смолы и ягодки, приходящие после цветочков, и губы, непременно полные и чувственные, перепачканные земляничным соком, и вкус земляничных поцелуев, от которых голова… нет, две головы идут кругами, похожие на круги на воде, когда с размаху ныряешь в омут головой, и не забыть про щекотку от муравья, забравшегося туда, куда даже комар не кусал… или это щекотка от солнечных зайчиков, которую нужно описывать не чесательными, а совсем другими, золотистыми и чихательными словами. Про рыбака и говорить нечего. У художника он может быть в самом углу картины и напоминать крошечное зеленое пятнышко с пририсованным к нему черным штрихом удочки, а писатель опишет и удочки, и поплавки, приплясывающие на волнах от промчавшегося мимо моторного катера с шумной компанией из трех беспрестанно хохочущих девиц и одного молодого человека с татуированными на мускулистом правом предплечье японскими иероглифами «мисо суп», и резиновую лодку, и сорвавшегося с крючка леща толщиной с мускулистую руку молодого человека с татуировкой «мисо суп», и кукан с двумя подлещиками величиной с ладонь и одной щучкой, и рюкзак на дне лодки, и спрятанную в нем бутылку водки, и бутерброд с салом и чесноком в полиэтиленовом пакете и в нем же, облепленную табачными и хлебными крошками шоколадную конфету «Ласточка» без обертки, которую положила ему дочь пяти или шести лет, которой он обещал поймать золотую рыбку. Да, были еще и купальщицы… Художник напишет их белые с розовым тела, распущенные волосы, красиво изогнутые руки, а писатель… писатель прибавит, что приехали они сюда на выходные с друзьями, что мужики напились и уснули, вместо того, чтобы…, а один не уснул – так лучше бы спал, что завтра они свернут свои палатки и уедут в город, потому, что в понедельник на работу, а через месяц или полтора одна из этих купальщиц обнаружит, что беременна и поделится с подругой, а та, поохав для приличия и умирая от желания расхохотаться, спросит ее: - Люсь, ну как ты умудрилась-то? Колька же лыка не вязал не говоря о том, чтобы…, но все это будет далеко за рамками картины и даже стены, на которой её повесят.

https://synthesizer.livejournal.com/2025440.html


Без заголовка

Четверг, 16 Июня 2022 г. 11:01 + в цитатник
Конечно, сейчас не время покупать такие несерьезные книги, как мои, но... а когда? Фактически эти три тома - избранное, если исключить краеведческие рассказы и повести. Тиражи у этих книг маленькие, а "Мещанского гнезда" осталось и вовсе всего ничего. Короче говоря, сколько можно уговаривать. Покупайте, чтобы потом не ходить с обкусанными до плеч локтями. Кто-то здесь останется и не уедет, кому-то здесь придется зимовать. Не в провинции у моря, а здесь. Вот достанете и будете читать, пить крепкий чай, есть бутерброд с тамбовским окороком или с пошехонским сыром, а за окном будет идти снег и рота... а может быть даже и батальон.

Издательство "Захаров"
Лабиринт https://www.labirint.ru/books/723444/
Издательство https://www.zakharov.ru/.../katalog/meshhanskoe-gnezdo.html
Читай-Город https://www.chitai-gorod.ru/catalog/book/1220260/
OZON https://www.ozon.ru/product/meshchanskoe-gnezdo-162511648
Подписные издания (СПб) https://podpisnie.ru/books/meshchanskoe-gnezdo/
а также
Доставка в Беларусь https://mybooks.by/NoainkiEzoterika/meschanskoe-gnezdo/
Доставка в Германию и по Евросоюзу https://www.knigi-janzen.de/view.php?gid=773433
Доставка в Израиль, США и Канаду и самовывоз из Тель-Авива и Торонто https://knigamir.com/.../zkh-baru-meshchanskoe-gnezdo.../

https://synthesizer.livejournal.com/2025013.html


Без заголовка

Понедельник, 13 Июня 2022 г. 20:39 + в цитатник
Если раньше не стоило зарекаться от сумы и тюрьмы, то теперь еще и от эмиграции.

https://synthesizer.livejournal.com/2024724.html


Без заголовка

Понедельник, 13 Июня 2022 г. 09:48 + в цитатник

Без заголовка

Суббота, 11 Июня 2022 г. 16:49 + в цитатник
Между любит и не любит лежит огромное поле, на котором и любит, но по-своему, а не так, как тебе хочется или любит, но не жалеет, или жалеет, но не любит, или любит, но не заботится и тут же рядом заботится, но не любит и понять где кончается одно и начинается другое совершенно невозможно, или любит, но редко говорит об этом или вовсе не говорит, а только вздыхает как лошадь и все подкладывает на тарелку то конфету, то бутерброд с икрой, то колечко с камнем, то шубу норковую, то ключи от машины…, или говорит без умолку, но на тарелке при этом шаром покати, или ключи от стиральной машины, или не умеет любить, но очень старается или умеет, но не старается, или делает вид, что не умеет, а на самом деле…, или любит, но не тебя, а то, что сама выдумала из головы - ты просто удачно подвернулся и совпадаешь с этим выдуманным, но не совсем, а почти и из-за этого почти обиды, ссоры и даже скандалы с битьем посуды, или думает, что любит, а на самом деле просто не хочет быть одна; или не любит, но привыкла к тебе так, что жить без тебя не может или может, но не хочет, или хочет, но сама не знает чего – то ли черешни, то ли в Венецию, то ли скандала с битьем посуды, или знает, но не говорит, а считает, что ты непременно сам должен догадаться.

https://synthesizer.livejournal.com/2024294.html


Без заголовка

Понедельник, 06 Июня 2022 г. 22:07 + в цитатник
По музею-квартире Алексея Толстого, что на Спиридоновке, я бродил, точно известная категория граждан, описанная Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». Уж не знаю почему, но о самом писателе, о его жизни и тем более произведениях мне совершенно не думалось. Я скользил взглядом по портретам изящных дам и мужчин, развешанным по стенам, по книжным шкафам, в которых стояли редкие старинные книги, по фарфоровым и бронзовым безделушкам, по львиным головам на ручках изящных кресел и думал: «Эх! Люди жили!». В столовой… Признаюсь, что и в столовой я думал о том, что ел Толстой на обед и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне. Только один экспонат вызвал у меня интерес — изящная старинная лампа с абажуром из расписного китайского шелка, на котором изображен инженер Петр Петрович Гарин, разрушающий смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы. Лампа очень старая — начала девятнадцатого века, с тремя подсвечниками, а абажур гораздо моложе. Его, как рассказал экскурсовод, взамен старого, полуистлевшего и прогоревшего, расписали в середине тридцатых годов по заказу «красного графа». Я слушал экскурсовода и представлял, как пламя трех свечей мечется внутри абажура…
Кажется, это были весенние каникулы. Мы с друзьями пошли в кино на дневной сеанс. Показывали «Гиперболоид инженера Гарина». Тот самый первый, снятый еще в шестьдесят пятом году, и самый лучший, фильм, в котором Гарина играл Евстигнеев. Как раскрыл я рот в самом начале фильма, так неделю и закрыть не мог. Гиперболоид меня околдовал. Сцена, где Гарин разрушает смертоносным лучом своего гиперболоида германские анилиновые заводы, стояла перед моими глазами все время. В ушах, не умолкая, звучала тревожная, зловещая и завораживающая музыка… Что греха таить — с коммунистом Шельгой я себя не отождествлял — я был инженером Гариным. Нет, я не был кровожадным мальчиком, который хотел разрезать лучом свою школу, но мне до смерти хотелось управлять гиперболоидом. Дело было за малым — надо было сконструировать и сделать гиперболоид. Не тот, большой, который был у Гарина на острове, а маленький, внешне напоминающий фильмоскоп, с помощью которого показывали диафильмы. Мальчик я был начитанный и понимал, что в кино всего не покажут. Мелькали по ходу какие-то рисунки, но запомнить их я не успел. Папа, к которому я обратился за советом, сказал мне, что фильм, хотя и замечательный, но книжка куда как интереснее, и уж там можно найти подробные инструкции, как делать гиперболоид.
На следующий день библиотечная книжка с романом Толстого уже лежала в моем портфеле. Чертежей и там не было, но был рисунок. На первых порах рисунка должно было хватить, а там видно будет. Первые поры прошли дня через два, когда все места в романе, касающиеся устройства гиперболоида, я уже знал наизусть, а понимания, как его делать, не появлялось. Я перерисовал картинку из книжки себе в альбом для рисования, обвел ее химическим карандашом, но… Еще раз к папе я обращаться за советом не хотел. Насмешек я не боялся, нет. Я боялся, что он расскажет маме, а мама запретит строительство гиперболоида. Так уже было, когда я мастерил паровую мельницу из пустой кофейной банки, а она ни с того, ни с сего распаялась, закапала оловом обеденный стол и прожгла паяльником линолеум на кухне. Пришлось за нее отвечать.
Вопросов, касающихся изготовления гиперболоида, было много. К примеру, где взять астрономическую бронзу для зеркала и можно ли ее заменить обычной жестью. Какой состав имеют угольные пирамидки и что будет, если их заменить запасной лампочкой от фильмоскопа. Из того, что годилось сразу пустить в дело, у меня имелся только винт для юстировки толщины светового луча и дюжина фарфоровых чашечек-изоляторов, которые я вытащил из старого утюга, найденного на свалке.
Папа заметил мои страдания и посоветовал почитать какой-нибудь учебник по физике. Для начала школьный, а уж потом и тот, в котором написано про конструирование гиперболоидов. Физику в пятом классе еще не изучали, и учебника у меня не было. Да и вообще я не горел желанием изучать физику. Мне бы только объяснили, как сделать гиперболоид, а уж физика… Папа только пожал плечами и сказал равнодушным голосом: «Не хочешь — не читай. Живут люди и без гиперболоидов».
После таких слов ничего не оставалось, как искать учебник физики. Надо сказать, что тогда вообще был дефицит с учебниками, и их выдавали в конце года, да и то не все. Выдавали бесплатно, купить их было нельзя. И тут мне помог случай.
На следующий день в школе был назначен сбор макулатуры. Вернее, ее отгрузка в утиль. Целый месяц до этого мы ходили по домам, как пионеры (почему как?!) и выпрашивали макулатуру. Нам подавали. Вся макулатура стаскивалась в небольшой сарайчик, стоявший на заднем дворе школы. Ближе к концу учебного года сбор прекращался, приезжала машина, и мы всю собранную макулатуру на нее грузили. День погрузки и несколько дней до него были для меня праздником. В этой пахнувшей плесенью и пылью куче старых журналов, тетрадей и книг можно было отыскать настоящие сокровища. Там я нашел научно-фантастический роман Циолковского «Вне Земли» двадцать восьмого года издания, книгу о жизни на Марсе и «Затерянный мир» Конан Дойла. Там я впервые увидел журнал «Огонек» с портретом Сталина. В другом номере «Огонька» я вдруг открыл, что русский с китайцем братья навек. О том, куда исчез этот век, никто мне не сказал, даже родители, отобравшие у меня журналы. Но самое главное — в этой куче нашелся трехтомный курс физики Перышкина. Курс был старый, чуть ли не довоенный, но ведь и роман Толстого был написан до войны. Само собой, начал я читать не с первого тома. Меня интересовал раздел оптики. Надо было найти сведения о гиперболических зеркалах к гиперболоиду.
Через три дня упорного изучения курса физики я понял, что придется читать с самого начала учебника, а еще через неделю решил «снизить объем притязаний», как говорят изобретатели в тех случаях, когда экспертиза им сообщает, что изобретенное ими устройство летать не может, а годится только для того, чтобы ползать, да и то очень недалеко. То есть насовсем отказываться от гиперболоида я не хотел, но отложил его строительство до лучших времен. В том, что лучшие времена наступят, я не сомневался. Кто же в детстве сомневается в их наступлении. Я решил делать спектроскоп. Это такой прибор, который позволяет… Впрочем, для данного рассказа неважно, что он позволяет. Важно то, что для этого прибора нужна была стеклянная призма, разлагающая свет. Вот ее-то у меня и не было. О том, как ее сделать, я прочел в тоненькой книжечке из серии «Библиотека пионера и школьника. Серия физика». Там же я прочел о том, что срок службы севших батареек можно продлить, вываривая их несколько часов в крепком солевом растворе. И немедленно решил проверить. Старых батареек у меня не было, поэтому я взял новые из папиного фонаря и стал их варить, справедливо полагая, что после этого они уж точно станут живее всех живых, но они почему-то лопнули, как переваренные сардельки, и из них вытекло черное, вязкое и прилипшее намертво к дну кастрюли. Папа потом мне объяснил, что, увеличивая срок службы батареек, я сокращаю срок службы нашей мамы, еще один такой эксперимент кончится для меня…
Короче говоря, спектроскоп я доделать не смог. Терпения у родителей не хватило. Зря не хватило. Потому что на мои эксперименты по книжке «Библиотека пионера и школьника. Серия химия» им его (терпения) понадобилось гораздо больше.
Теперь, после того как прошло почти полвека после описываемых событий, я понимаю, что больше всего во всей этой истории с инженером Гариным и его гиперболоидом мне понравилась музыка, которую написал к кинофильму композитор Вайнберг. Больше гиперболоида, больше фильма и даже больше книги, но я понять этого не смог и по ошибке увлекся приборостроением. И всю жизнь конструировал самые разные приборы, брал патенты, писал о приборах длинные научные статьи и даже защитил диссертацию, посвященную приборостроению… И все это вместо того чтобы сочинять музыку. Понятное дело, что винить тут некого. Не винить же Вайнберга за то, что он написал прекрасную музыку. Себя я тоже не виню — я был тогда пятиклассник, а с пятиклассника какой спрос. Когда тебе тринадцать лет, разобраться в чувствах и ощущениях, которые тебя переполняют, практически невозможно. Остается только Толстой. Опиши он Гарина и его гиперболоид чуть менее привлекательными…

https://synthesizer.livejournal.com/2024125.html


Без заголовка

Воскресенье, 05 Июня 2022 г. 19:44 + в цитатник
Полуподвальный маленький музей неотправленных писем в Нагрудном переулке. К входной двери ведет обледенелая лестница, на которой в зимних сумерках можно ноги переломать. Прихожая такая маленькая и тесная, что дверь в гардероб просто нарисована на стене. Рядом с ней еще одна нарисованная дверка, за которой весело посвистывает закипающий чайник. Гардеробщик, он же кассир, он же экскурсовод — сухопарый, глухо покашливающий старик в зимних ботинках без шнурков и вязаной шапке с надписью «Адидас». Фотографировать нельзя — частная коллекция. Запах сушеной мяты и каких-то сладких сиропов от кашля. Под стрелкой, указывающей в начало экспозиции, висит небольшой деревянный ящик, в который можно бросить свое неотправленное письмо, если, конечно, оно у вас есть.
В первой комнате оригиналы и копии неотправленных писем исторических и литературных персонажей. Послание князя новгородского и киевского Святослава Игоревича хазарскому царю Иосифу Бен Аарону с согласием принять иудаизм. От письма сохранилось только два фрагмента пергамента со словом «паки» и заглавной буквицей «в», да и те, как выяснилось уже в двадцатом веке, были работой известного фальсификатора древних рукописей девятнадцатого века Александра Ивановича Сулакадзева.
Неотправленная, написанная неряшливой скорописью, с большой кляксой в конце, записка Бориса Годунова Земскому собору, состоящая всего из двух фраз: «И не уговаривайте. Царем не буду».
Письмо Чичикова губернаторской дочке с предложением бежать и тайно обвенчаться, написанное рукой Ноздрева. Два десятка крестиков в неотправленном письме неграмотного Герасима барыне.
Отдельная витрина с неотправленными письмами Ленина. Письмо Инессе Арманд с обещанием непременно развестись с Надеждой Крупской и жениться на Инессе, взяв фамилию Арманд. Еще одно письмо — Александре Коллонтай с обещанием развестись с Надеждой Крупской, бросить Инессу Арманд и жениться на Александре, взяв фамилию Коллонтай. Еще одно письмо — английскому королю Георгу Пятому с обещанием развестись с Надеждой Крупской, бросить Инессу Арманд, Александру Коллонтай и просьбой выдать за него принцессу Викторию Александру Алису Марию. Или за одну из них. Ленин писал, что готов взять фамилию жены. Вождь мирового пролетариата, как выяснилось после его смерти, любил писать письма с обещаниями развестись с Крупской и жениться на ком угодно. Как поругается с женой — так сразу хвать чернильницу, перо, гербовую бумагу с серпом и молотом и давай писать письмо с обещанием. Напишет, успокоится, спрячет письмо в секретный ящик письменного стола, запрет на ключик, с которым никогда не расставался, и успокоится. После того как лучший друг детей приказал долго жить, все эти письма оказались понятно у кого. И этот понятно кто шантажировал несчастную вдову угрозой опубликовать их в газете «Правда» на первой странице. После смерти самого понятно кого письма вместе с остальным архивом попали в спецхран. В музее лишь копии, сделанные неизвестными любителями чтения чужих писем.
Комната детских неотправленных писем. Среди них выделяется письмо Деду Морозу от мальчика четырех лет, написанное разноцветными буквами-фантазиями. Оно до сих пор так и не расшифровано.
Несколько детских писем, написанных детьми не старше десяти лет на всякий случай. Они писались родителям, если их сын отправлялся, к примеру, на Северный полюс или в Африку охотиться на львов-людоедов или спасать местное население от саранчи, истребляющей посевы маниоки. Как правило, это короткие письма-записки, в которых написано: «К ужину не ждите, сейчас я уже в пути, ночью наш сухогруз причаливает к африканскому берегу, прививку от желтой лихорадки сделал, зубы почистил, о моем награждении за храбрость узнаете из африканских газет. Мама, не ищи тюлевую занавеску в моей комнате. Я из нее сделал сеть для ловли саранчи. Я бы не делал, но в Африке, как сказал мне Петька, с которым у нас на двоих один боевой лук, совсем нет тюля».
Отдельный корпус детских «пиратских» писем-предупреждений. Содержание у них, как правило, похожее: «Мы с Витей (Колей, Пашей) объединили наши деньги, сэкономленные на школьных завтраках, и уехали покупать подержанную лодку (катер, шхуну). Мы ее довооружим рогатками и отправимся на свободную охоту за испанскими галеонами. Приготовьте сундук для пиастров и попросите бабушку молиться о том, чтобы нам не нарваться на военные корабли испанского королевского флота. Не ищите Кешу. Он с нами. Я выращу из него настоящего пиратского попугая. Он уже умеет говорить слово… Ну, в общем, одно слово он уже умеет говорить».
Письмо девочки, которая собиралась, собиралась, собиралась убежать из дому, чтобы отправиться на поиски принца на белом коне, но так и закончила школу с золотой медалью, потом институт с красным дипломом, потом защитила диссертацию, потом не вышла замуж и живет в квартире, из которой собиралась убежать. Письмо она сама принесла в музей. То есть она сначала его изорвала в клочья, когда случайно нашла, потом поплакала, потом сожгла, потом еще поплакала и принесла пепел в музей. Теперь он лежит на специальной витрине вместе с другими кучками пепла от других неотправленных и сожженных писем.
Юношеские письма под общим девизом «Не ищи меня». «Я записался водолазом-исследователем в экипаж подводной лодки, уплывающей на поиски пропавшего без вести подводного вулкана в Тихом океане. Завтра отплываем, а послезавтра первый и последний спуск в жерло. Уже положил в скафандр твою фотографию. Когда ты прочтешь это письмо, меня уже… Не ищи меня и не отвечай на письмо. Будь несчастлива с Колькой из десятого «Б».
Последняя комната со взрослыми письмами. Неотправленное письмо девушки своему начальнику, начинающееся со слов: «Старый похотливый козел, если еще раз ты вздумаешь…» и еще три страницы подробных описаний издевательств и пыток.
Письмо-упрек писателя неблагодарным читателям. Отповедь писателя воображаемому литературному критику, не заметившему его новый роман. Письмо писателя редактору, не принявшему его новый роман, написанное тотчас после воображаемого получения писателем Нобелевской премии по литературе, кончающееся словами: «Не ищите меня и не отвечайте на мое письмо. Будьте несчастливы с романом Кольки из десятого «Б».
Неотправленное письмо какого-то президента, состоящее всего из двух фраз: «И не уговаривайте. Чтобы я еще хоть раз…».
Через неделю я написал письмо самому себе и решил его не отправлять. Это было пятое или даже десятое письмо самому себе. Положил все их в карман и пошел с ними в музей, но на том месте, где он был, оказался магазин, в котором торговали живым пивом и мертвой копченой рыбой. Магазин был закрыт. На мой настойчивый стук в стеклянную дверь из магазина вышла толстая неопрятная продавщица и спросила: «Ты ослеп? Не видишь, что сегодня санитарный день?». И показала мне на табличку, на которой было написано: «Придется тебе их самому отправить. Все».

https://synthesizer.livejournal.com/2023890.html


Без заголовка

Пятница, 03 Июня 2022 г. 14:17 + в цитатник
Вообразим себе ночную экскурсию в московский музей кулинарного искусства. Собирается маленькая группа. Человек пять, не больше. Все под пальто надевают теплые пижамы, шерстяные носки, женщины в бигуди, в питательных масках и все такое. Пришли, сняли пальто, переобулись в мягкие домашние шлепанцы. В музее полная темнота и гробовая тишина. Подходит экскурсовод с крошечным фонариком и в этой самой полной темноте ведет нас запутанными коридорами… куда надо, туда и ведет, а по пути рассказывает о том, как люди пристрастились к тому, чтобы жрать по ночам, что ели, как ели, как потом в постели старались не разбудить жену или мужа запахами котлет с чесноком и сырокопченой колбасы. Наконец, после получаса блужданий, капая слюной на музейный паркет, группа подходит к холодильнику, дверь распахивается, а там чего только нет! Даже волованы с черной икрой и холодец с хреном. Тут же стоит стол, а на нем тарелки, вилки, рюмки и бокалы. Все накладывают себе на тарелки закуски, наливают вино, водку, шампанское и только-только раскрывают рты, чтобы выпить и закусить… как включается общий свет, в зал врываются музейные старушки с криком «Стоять! Не жевать! Не глотать!» — и требуют у всех документы, чтобы сообщить по месту проживания жене или мужу. Экскурсанты, понятное дело, начинают умолять этого не делать, предлагают старушкам деньги и драгоценности. Те, конечно, отказываются для порядка минут пять или десять, но потом соглашаются. Разрешают доесть надкусанное, отпускают восвояси, и все разбегаются по домам с чувством такого огромного облегчения…

https://synthesizer.livejournal.com/2023662.html


Без заголовка

Четверг, 02 Июня 2022 г. 09:55 + в цитатник
При входе в Биологический музей имени Тимирязева я крепко зажмурился, пробежал с закрытыми глазами мимо залов с двухголовыми собаками, заспиртованным ухом кролика, языком фламинго, глазом кита, скелетом недоразвитого поросенка с удаленным гипофизом, поднялся по мраморной лестнице на второй этаж и там стал переводить дух, сидя на скамеечке и любуясь окаменевшими аммонитами, белемнитами, ракоскорпионами и зубами акул юрского периода. В одном из углов под толстым стеклом я увидел невзрачных, величиной с ладонь, плеченогих моллюсков ордовикского и девонского периодов и вдруг вспомнил, что в детстве была у меня книжка… даже не книжка, а тонкая, пожелтевшая от времени, хрупкая брошюрка тридцатых годов издания, которая называлась «Руководящие окаменелости девонского периода». На самом деле она была не у меня, а в детской библиотеке нашего поселка. Я ее «зачитал», поскольку нужна она мне была, как говорится, до зарезу. Мне тогда было лет двенадцать или тринадцать, и я готовился стать палеонтологом. Пришел я в библиотеку и, краснея и бледнея, пролепетал библиотекарю, которым была учительница на пенсии, что книжку потерял. Вчера взял, а сегодня утром проснулся и… принес замену. Толстый, оторванный от сердца роман Шарлотты Бронте «Шерли». Не от моего, конечно, а от маминого. Перед тем, как роман оторвать, я его полистал и понял, что лучшей замены «Руководящим окаменелостям» не найти — «Шерли» был бесконечно длинным и бесконечно нудным романом про любовь. Маме он был совершенно ни к чему — она уже была замужем за папой. Может быть, мама и была бы против, но в этот момент она была на работе. Пустое место образовавшееся на полке после изъятия романа, я предусмотрительно заставил другими книжками. Мне повезло — библиотекарь была маминой знакомой, и замену у меня не приняли. Велели отнести ее домой, а «Руководящие окаменелости» списали за ветхостью. Честно говоря, их, кроме меня, никто и не брал читать, если судить по почти не заполненному формуляру. Долго у меня эта книжка хранилась, пока не потерялась при каком-то из переездов. Палеонтологом я так и не стал. Готовился, готовился, ходил с остроносым геологическим молотком в большой котлован, который выкопали под строительство дома по соседству с нашим, собирал камни, хотя бы отдаленно напоминающие ископаемых плеченогих моллюсков… и стал химиком. Обычным завлабом с диссертацией и длинным списком скучных химических статей. Хорошо, что книжка потерялась, — мне было бы теперь перед ней неловко. А мог бы стать палеонтологом. Мотался бы каждый год на раскопки в Монголию, в пустыню Гоби, искал бы там кости тираннозавров, диплодоков и трицератопсов, скрипел бы песком на зубах, пил бы чай с солью, молоком и бараньим жиром, ел бы монгольские бузы, играл бы на расстроенной экспедиционной гитаре и подмигивал молчаливым и строгим монгольским девушкам. Понавез бы из Улан-Батора вечных монгольских дубленок себе, жене и детям, и они бы носили их до тех пор, пока не состарились. Защитил бы диссертацию или две, стал бы доцентом или профессором, заведовал бы лабораторией хищных ящеров юрского периода, читал бы лекции в университете. Приходил бы на них загорелый, мужественный, седобородый, как Хемингуэй, с красивым шрамом на щеке от клыка дейнониха или тарбозавра, и двумя руками показывал бы величину бакулюмов у птеродактилей. Студентки упрашивали бы меня рассказать какой-нибудь случай из жизни в пустыне. Я бы приосанивался, закидывал ногу за ногу, закуривал трубку и… в один прекрасный день ко мне домой позвонили бы. Я открыл бы дверь, а на пороге стояла бы смуглая и улыбчивая монгольская девушка в высокой лисьей шапке и в кожаных сапогах с загнутыми вверх носами. Она сказала бы мне на своем гортанном, стремительном и двоякодышащем языке: «Сайн байна уу. Миний нэр Байгалцэцэг. Ээж хэлэхдээ таныг миний аав гэсэн тэр тэгээд энэ захиаг танд дамжуул гэсэн»4. И протянула бы измятый от долгого лежания за пазухой, теплый конверт. И в этот момент выглянули бы из своих комнат дети. И вышла бы жена и подняла бы бровь или даже две брови и… я подумал бы: «Черт дернул меня стать палеонтологом. Стал бы, к примеру, химиком. Сейчас бы уже защитил диссертацию, заведовал бы себе спокойно химической лабораторией, ни в какие экспедиции не таскался бы, жил бы себе припеваючи в Москве и только по выходным выезжал бы на дачу в ближнем Подмосковье. И чай пил бы всегда с тульскими пряниками и никогда с молоком, солью и бараньим жиром. Так нет же! А все потому, что не надо было в детстве воровать книжки в библиотеке. В конце концов, если уж так хотелось украсть — украл бы книжку по химии. Да хоть бы бесхозный гривенник взял, который неделю валялся в старых папиных брюках, и купил. Вот теперь и расхлебывай — палеонтолог, твою…».
Тут я встал со скамеечки и поплелся на первый этаж, смотреть скелет недоразвитого поросенка, которому удалили гипофиз, чтобы хоть как-то успокоиться.

*Здравствуй. Меня зовут Байгалцэцэг. Мама сказала, что ты — мой папа. Она велела передать тебе письмо (монг.).

https://synthesizer.livejournal.com/2023322.html


Без заголовка

Вторник, 31 Мая 2022 г. 22:27 + в цитатник
В магазине-музее «Русское электричество», который, правду говоря, представляет собой обычную барахолку, на которой можно купить старую лампу с абажуром, советский выключатель и советский включатель, лампы в пятьсот свечей с нитями накаливания, напоминающими мохнатых светящихся насекомых, электрические патроны, керамические изоляторы, старые электрические розетки, похожие на замурованных в стенах свиней, от которых остались торчать только пятачки, меня не заинтересовало почти ничего. Почти — потому, что, уже уходя, я увидел на одном из столов россыпь электрических звонков — таких, которые висели когда-то гроздьями на дверях коммунальных квартир и которые обычно закрашивали до смерти при очередном ремонте. Один из звонков был точно таким же, как в нашей квартире, — в металлическом корпусе, с керамической кнопкой и деревянным кружком подставки.
Квартира, правда, у нас была отдельная. Это теперь дверные звонки одной ногой в красной книге, потому что никто и никогда уже не откроет дверь незнакомому человеку, не поговорив с ним предварительно по домофону или не посмотрев в глазок, а полвека назад даже я открывал, хотя и был младшим школьником. Днем обычно звонили пьяницы, решившие сообразить на троих в нашем подъезде. Они звонили, а я, наученный родителями, говорил им через дверь, что родителей нет дома. Дверного глазка у нас не было. Дверь была деревянная, обитая дерматином. За такой совет ребенку сейчас бы с родителями я не знаю что сделали. Пьяницы мне отвечали, что родители им не нужны, а хорошо бы ты, мальчик, вынес дяденькам стаканчик буквально на полчасика. Дяденьки честные и непременно стаканчик вернут. Я выносил. Ровно через полчаса пьяницы, изрядно повеселевшие, приносили мне стаканчик обратно. Иногда к стаканчику прилагалась ириска. Иногда вручали в руки пустую поллитровку и говорили: «Сходишь, сдашь и купишь себе шоколадку».
Они не обманывали — бутылка стоила двенадцать копеек, а самая простая шоколадная медалька в золотой фольге всего одиннадцать. Однажды я взял бутылку, а сдать забыл. Поставил в коридоре и забыл. Потом ее нашла мама. Потом показала папе. Потом папа…
По вечерам и по выходным звонили соседи. Все в доме знали, что моя мама — милиционер. Мама работала в детской комнате милиции, но соседи в эти подробности не вдавались и звонили, когда у кого-то начиналась драка или кто-то кого-то решал, наконец, убить, потому что уже много раз обещал и решил, что сегодня как раз удачный день, чтобы выполнить обещание. Мама, как считали наши соседи по дому, должна была надеть форму, взять в руки пистолет и навести порядок. Лучше, конечно, застрелить для острастки одного или двух хулиганов, но если нельзя, то уж, по крайней мере, сделать предупредительный выстрел в воздух. Папа этих звонков терпеть не мог и даже отсоединил провода от нашего звонка, но в дверь начали стучать.
Иногда нам стучали с двух сторон. В соседнем подъезде, на том же этаже, что и мы, жил мой друг Серега. Его комната имела общую стену с комнатой, где помещались мы с сестрой. Мы с Серегой часто перестукивались. Его папа довольно часто поколачивал свою жену — подозревал ее в неверности. Особенно в то время, когда он года три проживал в местах не столь отдаленных. И когда он выпивал, то эти подозрения ударяли ему в голову и он приступал к своей жене с вопросом и кухонным ножом, а его жена начинала ударять в стену нашей комнаты и кричать: «Лариса, спаси! Он меня сейчас убьет!».
Мама звонила в дежурную часть и вызывала наряд. Приезжал воронок и папу Сереги забирали на пятнадцать суток. На следующее утро мама Сереги шла в дежурную часть и, громко рыдая, умоляла вернуть свое, которое мухи не обидит, которое не знает, что на него вчера нашло, которое в последний раз и больше никогда, которое тут же мычало в обезьяннике. Супруга сдавали буквально с рук на руки и максимум через неделю этот день сурка повторялся.
Чаще других звонил нам сосед, который жил над нами, на четвертом этаже. Он никого не хотел убить и вообще вел себя тихо. Он был начальником метизного цеха на том же заводе, на котором работал и мой папа. Помнится, он уже был пенсионером или почти пенсионером, но на пенсию его не отправляли. Начальство ценило нашего соседа за феноменальную память. Он наизусть знал все виды болтов, гаек, винтов, шурупов и заклепок, которыми болтили, шурупили, свинчивали и заклепывали то, что делали на папином военном заводе. В коллективе цеха среди токарей, фрезеровщиков и кладовщиц наш сосед пользовался непререкаемым авторитетом. Правда, совсем не потому, что он знал наизусть все виды болтов, гаек, винтов, шурупов и заклепок, а потому, что мог перепить любого во вверенном ему коллективе. При этом он всегда возвращался домой на своих ногах. На третьем этаже у соседа в голове что-то замыкало, и он начинал звонить в нашу дверь, которую открывал папа, и сосед без лишних слов с папиной стороны, а только по его лицу понимал, что предстоит подъем еще на один этаж. На моей памяти лишь один-единственный раз его привели под руки домой подчиненные-собутыльники. Да и этот раз никому не запомнился бы, если бы товарищи по ударному труду и еще более ударному отдыху по ошибке не привели его к двери совершенно другой квартиры, в другом доме, из которого сосед вернулся к своей жене через два дня и, как говорится, только на минутку за гитарой. Увы, сосед не был примерным семьянином. Все эти заводские кладовщицы, секретарши… Все эти полутемные кладовки и пустые кабинеты… Он был не из тех, кто способен пройти мимо. Он еще очень был способен не пройти. Бедная его жена — что она терпела в маленьком городке, в микрорайоне, где все, начиная с соседей и заканчивая собаками и кошками, судачат, собачат и мяучат обо всех превратностях твоей личной жизни. Тем не менее сосед регулярно возвращался к жене. Так же регулярно она не хотела его пускать в квартиру. Начинались сложные переговоры через дверь. Вернее, со стороны жены они были сложными, а сосед был по-военному краток и только бубнил: «Открой дверь… не буди соседей». Соседи, понятное дело, спали беспробудным сном у своих дверных глазков. Но жену соседа было трудно остановить. Рассказ о своей несчастной семейной жизни с ним она начинала еще с беременности своей мамы. По мере приближения повествования к сегодняшнему дню соседка переходила с обычной человеческой речи на трехэтажный мат точно так же, как после выстрелов в воздух переходят к стрельбе на поражение. Впрочем, все кончалось вполне благополучно. Воцарялся худой мир, который, как утверждали злые языки, был лучше толстой соседки.
Вот, собственно, и все, что я могу рассказать об электрическом звонке моего детства. Покупать я его в музее-магазине не стал, потому что нельзя два раза позвонить… Не знаю, куда нельзя. Здесь должно было быть что-то умное и философское, с намеком на реку, в которую тоже нельзя два раза, но оно не получилось. Придумайте себе сами что-нибудь.

https://synthesizer.livejournal.com/2022990.html


ЯЙЦО, СВАРЕННОЕ ВСМЯТКУ

Понедельник, 30 Мая 2022 г. 15:51 + в цитатник
Каждый раз, когда мне кажется, что неплохо бы написать мемуары, я вспоминаю, что ничего выдающегося и даже сколько-нибудь заметного не совершил, с великими людьми знаком не был, а выдающихся видел лишь издали. Раза два или три сидел за одним столом с просто известными, но они меня даже соль не просили передать.
Взять, к примеру, годы бури и натиска – вторую половину восьмидесятых и девяностые. Участником революционных событий девяносто первого года я не был, Белый дом не защищал и листовок не расклеивал. В то время я жил в провинции, в тихом научном городке Пущино, на берегу Оки и работал научным сотрудником в Филиале Института биоорганической химии РАН.
Помню ворох разноцветных надежд, с которыми тогда не расставался даже во сне. Будущая свобода представлялась мне чем-то вроде огромного книжного магазина или библиотеки, на полках которых стоят какие только ни пожелаешь книги и в этих книгах есть ответы на все вопросы. Вот тебе книги с тайными знаниями, вот десяти… нет, двадцатитомник «Настоящая история России» с полным комплектом самых секретных протоколов и записки Ленина о том, где спрятан золотой ключик от потайной дверцы в отдельно взятую страну с уже построенным социализмом, вот стихи поэтов Серебряного века, включая тех, кто уехал после октябрьского переворота, вот «Собачье сердце» не на тонкой папиросной бумаге и перепечатанное на машинке, а на мелованной в твердой обложке с красивыми иллюстрациями, и, конечно, старинные средневековые карты с указанием островов, где зарыто золото партии. Про прилавки полные продуктов и промтоваров я не мечтал. Я никогда их не видел и не представлял, как они могут выглядеть. То есть, я конечно догадывался, что в прекрасной России будущего можно будет без очереди и в любое время купить банку шпрот1 или пачку индийского чая, не говоря о московских сосисках, которых в одни руки будут давать сколько хочешь, но дальше этих догадок…
Помню, как газета нашего городка аккурат девятнадцатого августа девяносто первого года вышла с моими сатирическими стихами, в которых я смело (аж дух у самого себя захватывало) критиковал власти, депутатов и партию, тогда единственную. Помню, реакцию жены, которая, увидев газету со стихами и моим портретом, сказала мне все, что она думала о моих стихах, о том, как удачно совпала дата их публикации с событиями в Москве, обо мне самом… и потом не раз еще повторяла.
Помню зиму этого же года и костры, которые отдельные горожане жгли ночью и днем возле промтоварного магазина «Уют» потому, что стояли в очереди за коврами и телевизорами. Никто этих ковров и телевизоров не обещал, но кто-то пустил слух, что они будут. Не то, чтобы людям позарез нужны были ковры и телевизоры - просто надо было куда-то вложить деньги, которые стремительно обесценивались. Хотя бы в ковры и телевизоры. Люди думали, что потом, когда совсем припрет, их можно будет обменять на что-нибудь такое… вроде муки, картошки, спичек и сахара. Мало кто сомневался, что скоро припрет совсем. Кстати, о сахаре. В фойе Специального конструкторского бюро биологического приборостроения помещалось что-то вроде толкучки, где талоны на сахар можно было обменять на талоны на сигареты, талоны на носки (в год на человека полагалось двенадцать талонов, то есть двенадцать пар носков в год) обменять на талоны, по которым можно было приобрести стиральный порошок, а водочные талоны на все, что угодно. Были и сложные обмены. К примеру, чек-приглашение на чайный сервиз можно было обменять на несколько продуктовых талонов, один водочный и один табачный. С табаком дела обстояли со всем плохо. В теленовостях рассказывали, что в Москве, на Рижском рынке, полулитровая банка окурков стоила три рубля. Это была, так сказать, оптовая торговля, но можно было купить окурки и в розницу. В Саратове, как сообщали те же новости, их продавали по цене от пяти до копеек за штуку и дороже, в зависимости от длины.2
Папа вложил все семейные ваучеры в какие-то солидные сибирские компании, обещавшие прибыль в алмазах и нефти. Папе посоветовали это сделать очень знающие серьезные люди на военном заводе, где он работал. Папа страшно обижался, когда я позволял себе неуместные шутки по этому поводу. Кроме того, он вложил деньги в очень ценные бумаги, которые обещали через пять лет после вложения получить два персональных компьютера. Папе компьютеры позарез нужны были для подрастающих внуков. Чуть позже он по совету друзей с другого военного завода в Подольске вложил деньги в фирму «Властилина». Тут ошибки быть не могло. «Властилина» арендовала помещение у военного завода, с которым папин завод вместе делал что-то такое, с помощью которого запускалось с кораблей... что надо – то и запускалось, и приземлялось в заданный квадрат на Камчатке или не приземлялось. Папе посоветовал вложить деньги главный технолог этого завода. Папа был главным технологом своего завода. Не мог же главный технолог завода, с которым они вместе делали то, что может навести такого шороху на планете, обмануть другого главного технолога. До самой смерти папа так и не признался маме сколько денег он потерял в Подольске. Что касается ценных бумаг, которые обещали через пять лет получить два компьютера... Тут и признаваться не нужно было.
Помню, как по выходным мы с женой брали в руки большие сумки и ехали в Москву за продуктами, а с тогда еще маленькими сыном и дочерью сидела моя мама. В Москве мы закупали что могли и часов через пять или семь, отстояв очереди за мясом, маслом, яблоками, творогом, сосисками и всем, что можно было купить съестного и на что, конечно, хватало денег, ехали домой на рейсовом автобусе. Как-то раз, на обратном пути из Москвы в Пущино, наш автобус попал в аварию. К счастью, не в очень страшную. Дело было зимой, дорога скользкая, резина у автобуса лысая и мы стукнулись о какой-то другой автобус или грузовик. Никто не пострадал, но ехать мы дальше не могли. Шофер каким-то образом вызвал подмогу из своей автоколонны и к нам выехал сменный автобус из Серпухова. Ехал он медленно. Свет в нашем автобусе выключили и отопление тоже. За спиной кто-то кому-то пересказывал своими словами шахматную оперу Леонида Сергеева о матче Карпова с Корчным. На словах «Политбюро решило: надо взять!» в автобус ввалился занесенный снегом милиционер и на весь салон громко спросил: «Кто здесь Михаил Бару?». Я встал, и милиционер сказал мне: «Пройдите сюда». Я подошел к нему. В салоне все притихли. Милиционер дал мне рацию, в которой что-то хрипело, шумело и булькало и велел доложить в нее маме, что у нас все штатно. Просто мы задержались из-за поломки автобуса. Я, сгорая от стыда, доложил и быстро сел на свое место. Не объяснять же всему автобусу, что твоя мама подполковник милиции и подняла по тревоге патруль, чтобы узнать, что с нами случилось.
Кстати, о маме. Однажды она услышала, как сестра и папа обсуждали бизнес сестры. Сестра в то время закончила с красным дипломом институт связи, поступила в аспирантуру, проучилась в ней год, бросила ее и занялась торговлей. Она могла бы еще года три заваривать чай и вязать на работе, а потом защитить диссертацию на тему о применении АСУ в связи, но вязать она не умела, чай заваривать не любила и вообще не умела сидеть на известном месте ровно, а потому занялась торговлей. Я бы мог написать бизнесом, чтобы... но она занялась торговлей самыми обычными кухонными принадлежностями вроде половников, шумовок и вилок. Наша мама милиционер относилась к торговле примерно как Катон Старший, который считал, что торговля и разбой на большой дороге одно и то же.3 Короче говоря, когда мама услышала, как сестра и папа на кухне обсуждали какие-то торговые операции сестры, она сказала в сердцах: «Таких, как вы, я раньше сажала». Тут я понял, что такое настоящая гражданская война, когда линия фронта может проходить не по полю, не по лесу, не по улице, а прямо по кухне.
Не могу сказать, что в конце восьмидесятых и в начале девяностых мы умирали с голоду. Чего не было – того не было. Мы, как я уже говорил, ездили за продуктами в Москву. Кроме того, мне, как химику, на работе выдавали молоко, правда, синее и полупрозрачное, из которого жена делала творог и даже сыр. В Институте биохимии и физиологии микроорганизмов можно было раздобыть то ли какие-то ферменты, то ли какие-то микроорганизмы, которые превращали творог в сыр. Отвратительный, надо сказать, сыр, но есть его было можно. Тем более, что другого-то и не было. Мы тогда были на все руки мастера – фильтровали, к примеру, от осадка подсолнечное масло (тогда продавалось только с осадком) и консервировали все, что консервируется. К счастью, жена умела шить и шила одежду детям, а я умел чинить ее швейную машинку «Подольск».
На работе мы при помощи специальных вакуумных роторных испарителей пытались делать сгущенное молоко, упаривая под вакуумом обычное, которое нам, химикам, выдавали за вредность. Мы даже выделили для этих целей отдельный испаритель. Яйца, правда, не насиживали. И то лишь потому, что их трудно было достать. Вот, написал «достать», а не купить. Память сама вытаскивает из запасников нужные слова. Мы тогда все больше доставали, а не покупали. Однажды дочь за завтраком ела с боем взятое в какой-то очереди яйцо. Ела так, как едят дети двух или трех лет отроду, которые хотят есть сами – машут руками, ложкой и в конце концов, роняют яйцо, сваренное всмятку, на пол. Бывший рядом сын, которому уже исполнилось лет пять, стал обстоятельно объяснять сестре как трудно было достать это яйцо, как дорого оно стоило и довел мать, украдкой наблюдавшую за этой сценой, своими воспитательными словами до слез. Через несколько лет, когда сын подрос, он начал спрашивать у меня почему убили царя – «ведь при нем же все было»? Лет через пять или семь, подросшая дочь (не пропускавшая ни одной передачи «Куклы») таких вопросов не задавала. Она уже точно знала, что «во всем виноват Чубайс». Так она и отвечала на вопрос почему не вытерта пыль или не выучено заданное на завтра стихотворение.
Мы не жаловались, потому как другой жизни и не видели. Талоны на приобретение лампочек, одежды и других промтоваров мы разыгрывали на работе в лотерею. Однажды мне крупно повезло, и я выиграл туфли Salamander.4 Сказать, что мне завидовали – значит не сказать ничего. Когда в следующий раз разыгрывали джинсовые куртки из вареной джинсовой ткани, меня вычеркнули из списков участников розыгрыша, поскольку я уже получил туфли и по негласным правилам должен был пропустить ход. За пропуском хода следили строго.
После того, как открылись и даже отверзлись границы, народ из нашего Пущинского Филиала института биоорганической химии стал уезжать. Уезжали, понятное дело, не худшие. Буквально за несколько лет уехала половина списочного состава кандидатов наук. Ехали, в основном, в Штаты. Мой товарищ, уезжая, сказал мне: «Мишка, социализм в этой стране пустил слишком глубокие корни. Жизни не хватит, чтобы их выкорчевать».
Каждый квартал или чаще устраивались у нас отвальные. Отъезжающие были возбуждены открывающимися перспективами, а провожающие просто напивались от тоски разбавленным казенным спиртом. На каждой из этих вечеринок вспоминалась мне строчка из Хайяма «Пей! Дорога туда далека. Из ушедших никто не вернулся пока». Из того, что осталось в памяти от тех времен, чернее этих отвальных нет ничего. Уезжали большей частью генные инженеры, а не химики, очередь которых пришла позже. Уезжали люди, с которыми можно было обсудить свою работу. Люди, без которых Филиал института биоорганической химии превращался в… Из тех, кто уехал, вернулось, на моей памяти человека три, включая меня. Уезжая куда-то в Аризону, мой коллега наклеил на стену одной из наших лабораторных комнат под самый потолок что-то вроде мемориальной доски из ватмана, на которой было фломастерами написано, что в этой комнате с такого-то по такой-то год работал выдающийся ученый… Товарищ потом приезжал в отпуск и приходил смотреть на этот кусок ватмана. Хотел его забрать, но я не отдал. Когда скотч, которым он был прикреплен, начинал высыхать, я подклеивал новый. Это ощущение того, когда вокруг уезжают, а ты остаешься… как у Байрона в Дон Жуане «Что эта грусть неведомая значит? Ничто не умерло, но что-то плачет!» Как говорила моя бабушка: «Нашим врагам испытывать такие чувства».
Я не уезжал. Просто потому, что у меня была интересная работа и у группы, которой я к тому времени стал руководить, были результаты. Они (результаты) были такого качества, что их брали печатать серьезные журналы в Штатах и в Европе. Смысла в отъезде я не видел пока никакого. Я уехал потом, в самом начале двухтысячных, когда все стало налаживаться. По крайней мере, нам казалось, что стало.


1Со шпротами была связана отдельная история. В девяносто втором году поехал я в Японию, на симпозиум по химии пептидов. В первый раз я пересекал границу нашей, тогда еще одной шестой, а не одной девятой, как сейчас, части суши. Все расходы по моему вояжу оплатила принимающая страна, то есть Япония. Мне туда очень хотелось попасть и я, титаническими усилиями преодолев стеснение и неловкость, написал в оргкомитет симпозиума, рассказал о своей работе и, умирая от стыда, попросил денег на дорогу и проживание. Добрый оргкомитет (тогда все нас любили и были к нам добры) написал мне, что работа у меня интересная и он все оплатит, а от меня требуется только правильно оформить бумаги, сесть в самолет, потом в поезд… На вокзале города Сидзуока меня должны были встретить, выдать причитающиеся командировочные и поместить в гостиницу. Я все оформил и полетел. С собой у меня были сто долларов, которые мне дал отец на всякий случай и, конечно, запас еды – мало ли как там будут кормить. Ну и сэкономить, само собой, нужно было немного японских иен, чтобы купить хотя бы настоящий японский зонтик жене и что-нибудь японское детям, родителям и сослуживцам. Запас еды представлял собой банку шпрот, банку еще каких-то консервов, пачку печенья, копченую колбасу, какое-то количество чайных пакетиков и, кажется, полбуханки бородинского хлеба. Ну, и кипятильник. Куда же без него. Сейчас даже неловко вспоминать про эти шпроты и полбуханки бородинского, а тогда... тогда тоже было неловко.
Приземлился я в токийском аэропорту Нарита. Вышли мы из самолета с моим спутником, профессором Митиным, сотрудником академического института Белка и направились к подземному экспрессу, чтобы ехать в Токио и далее в Сидзуоку. Подходим к поезду, и Юрий Васильевич меня просит:
- Миша, если мне достанется место против хода поезда, а вам по ходу – вы не против будете поменяться? Не люблю я ездить против хода – голова кружится.
- Да, ради бога, отвечаю. - Конечно, поменяемся.
Тут как раз поезд подходит, и я вижу, что все сиденья в нем, как по команде поворачиваются по ходу. Как потом выяснилось, их вообще можно и самому поворачивать, если едешь большой компанией. Не успел я закрыть раскрытый от удивления рот, как увидел бегущую строку с прогнозом погоды и курсами валют…
Так вот, про шпроты. Ближе к концу моей поездки,* сидел я вечером у себя в номере и пил чай. Он был бесплатный. Кормили нас как на убой. Колбасу я еще кое-как съел, но на шпроты и бородинский смотреть не хотелось. На сэкономленные деньги я купил два зонтика – жене и маме. Накупил целую сумку японских сувениров и перчатки трехлетнему племяннику. Я даже и представить себе не мог, что на таких маленьких детей делают перчатки. Смотрел я на эту сумку, полную разных вещей, и думал: как непросто живется людям, у которых все есть – и зонтики, и перчатки, и телевизоры, и машины, и книги, и свежие огурцы в любое время года. Им нужно думать о том, как жить, зачем жить, быть или не быть, что читать... Я только на мгновение представил себе, как думаю только о работе, о том, что стихи не пишутся или о том зачем я живу... и мне стало не по себе. Шпроты (правда, после долгих колебаний) я все же не выбросил – привез домой.

*Ближе к концу моей поездки я оторвался буквально на минуту от прослушивания докладов и участия в самых различных дискуссиях, взял чашку кофе и сел на веранде здания, в котором проходил наш симпозиум. С веранды открывался вид на гору Фудзи. Это был такой красоты вид... Если бы меня сейчас пригласили на симпозиум по химии... да на какой угодно симпозиум в город Сидзуоку, я бы, наверное, все пять дней просидел на веранде, любуясь белоснежной вершиной потухшего вулкана и не тратя времени на доклады и дискуссии, но... «в горах мое сердце, а сам я внизу».

2 В те годы я вел дневник и все эти подробности про талоны, чеки-приглашения и окурки взял из него. К сожалению, хроникер из меня получился никудышный - вместо того, чтобы описывать в подробностях происходящее вокруг, я заполнял страницы дневника стихами собственного сочинения, размышлизмами, переживаниями...
3На самом деле, может, и не Катон Старший, а кто-то другой из древних римлян. Со школы засело это сравнение в голове. Искал я, искал и не смог найти кто это сказал, но не пропадать же хорошему сравнению.
4На следующий день я в них пришел на работу. Обычно мы на работе переобуваемся и надеваем халаты – что ни говори, а химия все же не физика и тем более не география. В тот момент, когда я вошел в нашу лабораторную комнату и сделал несколько шагов по направлению к своему рабочему месту, чтобы переобуться и надеть халат, кто-то (я до сих пор, спустя сорок лет, помню кто) совершенно случайно выронил из рук пятилитровую бутыль с тетрагидрофураном. Это, в принципе, малоопасный растворитель и относится к четвертому классу опасности, но в высоких концентрациях… Нам всем пришлось быстро покинуть помещение. Кроме тех, кто надел противогазы и стал ликвидировать образовавшуюся лужу. Среди этих последних был и я. В лужу я, конечно, умудрился наступить. Растворитель на то и растворитель, чтобы растворять все, что в нем растворяется. Полимерные подошвы моих новых туфель не растворились, конечно, насовсем, но шел я по полу, оставляя жирные черные следы сорок второго размера.

https://synthesizer.livejournal.com/2022784.html


Без заголовка

Понедельник, 30 Мая 2022 г. 13:30 + в цитатник
"Г. начальник губернии, по возвращении своем из С.-Петербурга, принимал у себя 5-го мая, в 2 часа пополудни, должностных лиц всех ведомств и граждан г. Вятки. При этом его превосходительство сказал им следующие слова: «Прежде всего считаю долгом объявить вам, гг., что я имел счастье представляться Государю Императору и Его Величество удостоил меня таким приемом, на какой я и не смел надеяться. Государь приказал мне сесть и два раза предоставил мне возможность поцеловать Его Царственное плечо."

Вятские Епархиальные Ведомости №16 1868 г.

https://synthesizer.livejournal.com/2022580.html


Без заголовка

Четверг, 26 Мая 2022 г. 21:46 + в цитатник
В восемьсот сорок шестом году Островская городская Дума объявила конкурс на поставку съестных и иных припасов в городскую больницу на следующий год. Тем, кто победил бы в этом конкурсе, необходимо было бы поставить для больницы «хлеба белого 206 пудов, ржаного 300 пудов, муки овсяной 42 пуда, меду 10 пудов, круп овсяных 112 пудов, гречневых 25 пудов, соли 26 пудов, снетков 15 пудов, говядины 315 пудов, квасу 990 ведер, капусты квашеной 320 пудов, свежей 5 пудов, дров 115 саженей, свечей сальных 15 пудов, масла постного 10 пудов, бумаги хлопчатой 20 фунтов, уксусу 8 ведер, соломы 540 пудов, мыла 7 пудов, бумаги голландской 45 дестей, ряпинской 60 дестей, сургуча хорошего 3 фунта, красного вина 20 бутылок, сахару 1 пуд 20 фунтов, масла деревянного 15 фунтов, воску 12 фунтов, яиц 150 штук, клюквы 1 четверть, ягод вересковых 2 четверти, песку 2 куб. сажени». За десять лет до опубликования этого списка в «Псковских губернских ведомостях» на сцене Александринского театра в Петербурге был поставлен «Ревизор». Помните слова попечителя богоугодных заведений Артемия Филипповича Земляники: «Больным велено габерсуп давать, а у меня по всем коридорам несет такая капуста, что береги только нос…»? Вот тебе и капуста – одного красного вина два десятка бутылок, десять пудов меду, говядина, снетки, белый хлеб, гречка, сахар… впрочем, и капуста в изрядном количестве. Без нее не обойтись, особенно без квашеной. Да, прошло десять лет, но это все же девятнадцатый, а не двадцать первый век. Тогда и капуста протухала куда медленнее, чем сейчас. Воображаю, с каким чувством смотрел попечитель Островской городской больницы гоголевскую комедию. «Оно, конечно, все так и обстоит, – говорил он друзьям и знакомым, – и даже может быть еще хуже где-нибудь в Весьегонске или в Гдове, но чтобы у нас в больнице капустой… нет, воля ваша, а тут я с автором категорически не согласен». И это он говорил при дамах, а уж в мужском обществе такое мог прибавить… «Что ж делать? Русский человек, да еще и в сердцах».

https://magazines.gorky.media/volga/2022/5/dlya-vedoma-vpred-idushhim-lyudyam.html

https://synthesizer.livejournal.com/2022387.html


Без заголовка

Четверг, 26 Мая 2022 г. 13:25 + в цитатник
Если ехать из Костромы в Солигалич, и сразу за Чухломой повернуть налево, проехать по проселку километра полтора или два до ворот Авраамиево-Городецкого монастыря, войти в них, подняться на самую вершину холма, на которой стоит собор, сесть на укрепленную гранитными валунами скамейку, которая устроена над высоким обрывом, и сидеть на ней полчаса или хотя бы четверть часа, и смотреть не отрываясь на Чухломское озеро, на плавающее в нем небо, на облака в этом небе, на сосны по берегам этого неба, то можно почувствовать себя и сосной, и озером, и облаком, и небом, и даже жаворонком, если вы, конечно, сможете углядеть его в небе, которое внутри вас.

https://synthesizer.livejournal.com/2022001.html


Без заголовка

Среда, 25 Мая 2022 г. 21:33 + в цитатник
Весна еще и не кончилась, а город уже к лету готов – догорели свечи каштанов, отцветающие яблони, сливы, груши и вишни засыпали тротуары белыми и розовыми лепестками, детские птичьи лапки кленовых листьев выросли до размеров взрослых пятипалых ладоней, девушки опрыскались какими-то магнетизирующими духами и вышли на улицы в таких нарядах, что придумай кто-нибудь, как летучими легкими мыслями, которые они (наряды и девушки) во множестве вызывают у нашего брата, наполнить огромный разноцветный воздушный шар, то можно было бы к этому шару прикрепить корзину, положить в нее шампанского, устриц, пирожных, посадить туда же жену, детей, собаку и полететь над бесконечными пробками за город, чтобы завтракать на траве у реки и поминутно кричать детям:
– Я кому сказал в воду не заходить?! Еще раз я увижу, как… Все останетесь без сладкого! Мокрой собаки это тоже касается. Пусть она не делает вид, что не понимает.

https://synthesizer.livejournal.com/2021661.html


Без заголовка

Вторник, 17 Мая 2022 г. 21:35 + в цитатник
Пятого февраля восемьсот тридцать седьмого года через Остров проехала печальная процессия, которую и процессией-то назвать нельзя было – одни санки с гробом, обернутым в рогожу, один жандармский капитан, скачущий перед санками, одна кибитка позади. Везли тело Пушкина в Святогорский монастырь. Остров стал последним городом на этом пути. Так написано на памятной доске, установленной в Острове на улице Карла Маркса, дом девять. Теперь здесь дорожно-строительное управление, а в девятнадцатом веке была дорожная станция. На доске гравирован профиль поэта и строчка из четвертой главы «Евгения Онегина» «О ты, губерния Псковская, теплица юных дней моих. Ты для меня страна родная». И еще приписано, что Александр Сергеевич неоднократно бывал в городе в годы Михайловской ссылки. И правда, бывал. Через Остров к Пушкину в Михайловское ехал в январе восемьсот двадцать пятого года Иван Пущин. В его воспоминаниях по этому поводу имеется запись: «В Острове проездом ночью взял три бутылки шампанского Клико и к утру следующего дня уже приближался к желанной цели». Вот тебе и Остров. Ночью на почтовой станции можно потребовать три бутылки «Вдовы Клико». Вовсе я не уверен, что это можно сделать сегодня даже и днем, хотя теперь в городе и построен целый железнодорожный вокзал. Впрочем, во времена Пушкина в Острове той каменной почтовой станции, на которой теперь укреплена памятная доска, еще не было.

https://magazines.gorky.media/volga/2022/5/dlya-vedoma-vpred-idushhim-lyudyam.html

https://synthesizer.livejournal.com/2021463.html


Без заголовка

Суббота, 14 Мая 2022 г. 17:06 + в цитатник


Между тем, в последнем номере журнала "Волга" напчатана моя повесть о городе Остров Псковской области под названием "Для ведома впредь идущим людям".






Вид на Спасо-Казанский Симанский женский монастырь.





Нет такого русского провинциального городка, в котором не было бы заброшенной дворянской усадьбы. Здесь она тоже есть.



Макет Островской крепости во дворе краеведческого музея.



Вид на мосты и на краеведческий музей на острове посреди реки Великой.



ДОТ на линии Сталина неподалеку от Острова.



Теперь внутри ласточкины гнезда и птенцы.



Укрепленная огневая точка на линии Сталина.



Через эту и другие амбразуры и смотрели солдаты на наступающие немецкие танки.



Командный ДОТ



Портрет на фоне оборонительных сооружений.



Дикая морковь на поле возле линии Сталина

https://synthesizer.livejournal.com/2021312.html


Метки:  

Без заголовка

Понедельник, 09 Мая 2022 г. 12:50 + в цитатник
Если отшелушить все то, что сверху – все эти ленточки, парады, буквы латинского алфавита, телевизионную трескотню, то внутри останется то, что там всегда и было несмотря ни на что – невернувшиеся с войны дедушки и прадедушки, голодавшие в эвакуации бабушки, мамы и папы, угнанные в Германию, погибшие в гетто, в концлагерях, письма с фронта, похоронки, вернувшиеся домой без рук и без ног, на костылях, с застрявшими под сердцем осколками... и вот это все мы не то, чтобы празднуем, но помним. Помним и очень не хотим повторять.

https://synthesizer.livejournal.com/2021009.html


Без заголовка

Вторник, 03 Мая 2022 г. 20:27 + в цитатник


По обочинам дороги лежит почерневший и на глазах истаивающий снег. Лес еще пустой – дубы, осины и березы стоят голые, но уже сережки на ольхе, уже цветет небесно-голубая перелеска, уже желтеют среди прошлогодней жухлой травы резные звездочки гусиного лука, темнеют фиолетовые лепестки еще полураскрытых лесных фиалок и жирно зеленеют листья вездесущего борщевика. Из-под опавшей листвы то тут то там алеют маленькие, величиной с вогнутую пятирублевую монету, грибы, называемые ботаниками саркосцифой алой, а людьми обычными, но не лишенными воображения - эльфовыми чашами. Из них пьют цветочный нектар эльфы – те самые, у которых королевой когда-то была Дюймовочка. В наших северных краях эльфы, однако, не живут и даже не прилетают на лето размножаться и потому эти грибы растут в средней полосе просто так, ни для кого, и пьют из них обычную дождевую воду все, кому охота – от лесных мышей до лягушат. Называют у нас эльфовы чаши обидно - бабушкиным ухом. Бог знает почему.
Кора со стволов и веток множества деревьев обглодана лосями на большую высоту. Наверное, им приходилось становиться на задние ноги или очень сильно вытягивать губы, чтобы доставать до самых высоких веток. Впрочем, у лосей для этого все приспособлено самой природой – и длинные ноги, и огромные толстые губы, которые можно вытягивать на какую хочешь длину. Подножия обглоданных деревьев густо усеяны лосиным пометом и нужно быть очень осторожным, чтобы в него не наступить. У одной из обглоданных осин лежат две кучки – одна из них большая и темная, а другая маленькая, состоящая из светлых горошин. Большая осталась от огромной лосихи, объевшей кору со ствола и веток на почти четырехметровую высоту, а маленькая от недавно родившегося лосенка, еще грудничка. Кору он не обгладывал, а стоял и сосал молоко. Деревенский житель обходит такие места стороной, если только не забредет сюда собирать первые сморчки, а для выехавшего на природу горожанина вид этих детских кучек рядом со взрослыми страшно трогателен, и он умиляется им до тех пор, пока не сядет в свою машину, не захлопнет дверь и не выжмет перепачканным ботинком сцепление…*

*Выйдя в понедельник на работу он непременно расскажет об увиденном в лесу сослуживцам и даже покажет им сохраненные в телефоне фотографии обглоданных стволов, веток и кучек. Сослуживцы послушают, посмотрят, поумиляются из вежливости вместе с ним минуту-другую и потом будут долго чертыхаться про себя, потому как не смогут все это развидеть дня два, а то и три.



https://synthesizer.livejournal.com/2020841.html


Без заголовка

Вторник, 03 Мая 2022 г. 20:08 + в цитатник


В молодости, если ты приехал с компанией на берег реки, то нужно непременно что-то делать – ставить мангал, собирать для него сухостой, доставать из сумки замаринованные куриные крылья, охлаждать банки с пивом, наливать девушкам в пластиковые стаканы сухое вино, рассказывать им анекдоты, смеяться вместе ними и вместо них, отгонять от них комаров, чесать им укушенные места… всего не перечислить. Человеку в возрасте куда проще – достаточно поставить складной стул, усесться и смотреть на воду, на сухие стебли рогоза, на лежащую на берегу деревянную лодку с проломленным днищем, на рыбака, у которого не клюет с самого утра, на проплывающую мимо старую галошу, слушать крики чаек, свист ветра, хор одуревших от любви лягушек и самому быть рекой, сухим стеблем рогоза, деревянной лодкой с проломленным днищем, рыбаком, кричащей чайкой, поющей лягушкой, свистящим ветром… Через час или два взглянуть на часы, достать из кармана таблетки, принять их, запить теплой водой из принесенного с собой маленького термоса и снова сидеть, смотреть, слушать и быть, а вечером, вместо того, чтобы ехать провожать девушек черт знает в какую даль, прощаться с ними и не уходить, прийти домой, лечь спать и проспать беспробудно всю ночь или, по крайней мере, часов до пяти утра, чтобы только потом ворочаться с боку на бок, читать старые журналы или новости в телеграме и ждать пока окончательно рассветет.

https://synthesizer.livejournal.com/2020550.html


Без заголовка

Вторник, 26 Апреля 2022 г. 20:44 + в цитатник


Небо серое, беспросветное, опустившееся почти до земли. Пруд старый с островом посередине. Наполовину растаявший лед ноздреватый, серый и желтый, усыпанный обломками сосновых и ольховых веток, шишек и прошлогодними листьями. На берегу, на тропинке, огибающей пруд, окаменело сидят друг на дружке задумчивые спаривающиеся лягушки и ни на кого не обращают никакого внимания. Из-под ног отпрыгивают нехотя и недалеко. Под соснами, на сырой черной земле, зеленеет вездесущая сныть и цветет медуница.
Тянет шашлычным дымом. Возле переносного мангала, на котором готовятся куриные крылья, суетятся двое мужчин. Женщина с пластиковым стаканом пива в руке в первый раз после долгой зимы пробует смеяться грудным русалочьим смехом. Получается хорошо, почти как у русалок, когда они переливчато и серебристо смеются, завлекая моряков в пучину опасных связей, вот только маловато грудного. Может оттого, что в руке у женщины пиво, а не вино или водка.
Метрах в двадцати от мангала, под старой березой, стоит алюминиевый столик, на котором возвышается большой пасхальный кулич с воткнутой в него наполовину сгоревшей свечкой. Вокруг кулича на маленьких складных стульчиках сидят два совершенно одинаковых мальчика лет шести-семи, девочка постарше и худой, со впалыми щеками, мужчина с пышной шевелюрой – по всей видимости отец семейства. У детей в руках крашеные яйца. Их мама делает три дела сразу – поджигает свечу, режет кулич и зовет к столу крошечное существо размером с огромную божью коровку юрского периода, в ярко красной куртке и велосипедном шлеме на пять размеров больше. Божья коровка неутомимо нарезает круги вокруг стола и повизгивает от полноты чувств. В кулачке у нее зажато полураздавленное яйцо.
Ближе к впадающему в пруд ручью, на старой полуразвалившейся садовой скамейке примостились мужчина и беременная женщина. Они попеременно пьют из белой пластиковой бутылки то ли кефир, то ли ряженку и закусывают ватрушками. Женщина думает о том, что хорошо бы не уезжать насовсем, а только на время сбежать в какой-нибудь Египет, к теплому морю, и вернуться, когда все успокоится… а мужчина думает о том, что бог знает когда все успокоится, что в Египет нет никакого смысла бежать. Турция ближе. Можно подумать, что нас там ждут, в этом Египте, не говоря о Турции. Нас даже в Костроме никто не ждет, а уж в Египте… Про Ирода и говорить нечего – он нас всех переживет.
Кефир у них кончается и начинается дождь – мелкий, холодный и прилипчивый. Мужчина поднимается, помогает встать женщине, берет ее под руку, и они уходят.

https://synthesizer.livejournal.com/2020224.html


В этот день 3 года назад

Среда, 20 Апреля 2022 г. 13:47 + в цитатник

Этот пост был опубликован 3 года назад!

https://synthesizer.livejournal.com/2019904.html


Метки:  

Без заголовка

Воскресенье, 17 Апреля 2022 г. 16:09 + в цитатник

Без заголовка

Суббота, 16 Апреля 2022 г. 18:30 + в цитатник
- Ну и вот, - сказала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками женщине с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны», - пошли они в лес за малиной. Светка сама с дочкой семиклассницей, подруга ее и муж Светкин – Юрка. У них там в Тверской области в лесах этой малины хоть чем ешь. Километр или даже меньше отошли от машины вглубь леса и малинник. Все ягодой обсыпано. Стоят, значит, собирают и сами едят. Вдруг Светка слышит – кашляет кто-то неподалеку. Таким прокуренным басом кашляет как из бочки. Кругом, понятное дело, лес – березы, осины, елки с белками разные. Откуда там взяться мужику кашляющему прокуренным басом, если подумать. Интересное, значит, кино… Раздвинула она аккуратно ветки, а там… медведь. Недетский такой медведь. Тоже, значит, за малиной пришел – жрет ее и кашляет. Кашляет, сука, и жрет.
Бежали обратно к машине молча. Светкин муж быстрее всех бежал. Они еще на полпути к машине были, а он уже сидел внутри нее мокрый и дрожал крупной дрожью. Светка его с того самого дня видеть не могла. Не могла простить и все. Сначала спать велела отдельно на диване в зале, а через полгода и вовсе развелась.
- Ну и правильно, сказала женщина с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны». Нахер ей нужен такой очконавт.
- Ты погоди, - продолжала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками, - это еще не все. Развелись они, значит. Светка с ним даже их раздолбанную «Ниву» делить не стала, хотя и могла. Лишь бы его не видеть. Год прошел и Юрка ее бывший поднялся. В смысле стал лес пилить. Не сам, конечно, а купил лесопилку, нанял мужиков и поднялся. Так-то он при Светке был никто и звать никем, в смысле был у него какой-то ларек по продаже хер знает чего, а тут… И главное – женился, гад, на Светкиной подруге. На той самой, с которой они от медведя… Как же Светка себе локти кусала из-за лесопилки…
- Женщина, - сказала кассирша, - не задерживайте очередь. Вам пакет нужен?

https://synthesizer.livejournal.com/2019129.html



Поиск сообщений в lj_synthesizer
Страницы: [155] 154 153 ..
.. 1 Календарь