Что можно найти, порывшись вечером на своей книжной полке? В моем случае, "Вестминстерский статут, принятый на 34-м году правления Эдуарда III", "Салическую правду", "Золотую буллу" и "Диктат папы Григория VII"... и еще с полсотни древнеримских и средневековых кодексов и ордонансов. В Указе о преследовании еретиков в Нидерландах от 1550 года читаю:

"Воспрещается печатать, писать, иметь, хранить, продавать, покупать, раздавать в церквах, на улицах и в других местах все печатные и рукописные сочинения Мартина Лютера, Иоанна Эколампадия, Ульриха Цвингли, Мартина Бусера, Иоанна Кальвина и других лжеучителей и основателей еретических безстыдных сект, порицаемых святой Церковью."

Я воровато оглядываюсь на этажерку, где на самом видном месте стоят Лютер с Меланхтоном. Разумеется, Указ меня нисколько не касается, но после фразы "закопать живыми в землю..."  (это о еретиках типа меня, хранящих запрещенную литературу!) все равно становится не по себе. Приходит в голову, что людям прошлого требовалось несравненно больше мужества, чем нам, чтобы отстаивать свои религиозные и политические убеждения. Я думаю, они бы преисполнились к нам глубочайшего презрения, если бы видели, как мы, их "прогрессивные" потомки, не рискуя, в сущности, ничем, все время ухитряемся чего-нибудь бояться. Ну да, наверное, нужно иметь в виду, что нервная система у них вообще была покрепче нашей. Я помню, что Альбер Камю в одной из своих книг рассказывал, как его отец пошел смотреть на казнь (речь шла о гильотине). Уходил он человеком, убежденным в справедливости такого наказания и преисполненном праведного гнева, а домой вернулся сломленным, дрожащим неврастеником, который даже не мог говорить, а только стучал зубами и блевал. Двадцатый век! Во времена публичных казней, когда голову преступнику рубили не "гуманной" гильотиной, а обыкновенным топором, и иногда с шестой попытки, даже женщины в толпе не начинали заикаться и блевать. Есть замечательная по своей художественной силе сцена у Дрюона в его книге "Когда король губит Францию".  Она начисто лишена какого-либо драматизма и выглядит абсолютно буднично. Но - без чернухи! Без злорадствующего цинизма многих современных литераторов, которые пытаются выглядеть хуже, чем это возможно. Дрюону злорадство или удовольствие от описание "кровищи" так же чуждо, как зрителям казни - от ее созерцания.  Для них это вполне обыденный момент. Понаблюдали, посочувствовали тем, в чьем случае палач "схалтурил" - и вернулись к прерванным делам... Наверное, мы должны радоваться, что мы не такие. Но ведь то же самое двадцатое столетие доказывает, что мы - не гуманнее, не лучше и не справедливее. Возможно, просто слабонервнее. И отчужденнее от собственной жестокости, которую мы можем одобрять, но не желаем видеть. 

Мы как будто разучились принимать ее всерьез. Сперва по отношению к другим, а после и к самими себе. И из-за этого утратили всякое ощущение масштаба (я, конечно же, имею в виду исторический масштаб).

Чем рисковали нидерландские еретики?  (Участиники антигитлеровского Сопротивления? Диссиденты в СССР?..)

А чем рискуем мы? Смешно сказать. Но, может быть, дело еще и в том, что для тех нидерландских протестантов та идея, за которую они боролись, была не абстрактно привлекательной теорией, а - Истиной, и ее ценность была выше, чем все остальное.  А для людей благополучных, людей в полном смысле современных (тех, кто по Фромму обладает "рыночной ориентацией характера") ничто и никогда не может значить больше, чем "все остальное". Представления о такой Высшей ценности у них не только нет, но и не может быть. Оно в их мир-системе оказалось бы не просто лишним, но и разрушительным, опасным для системы в целом. Наши предки могли жить, чтобы служить идее. Мы - по большей части - или вовсе игнорируем идеи, или же хотим, чтобы они служили нам. Что самое печальное, это даже не ограждает нас от фанатизма! Осознанных фанатиков, конечно, поубавилось - не то что фантастических Рахметовых, но и вполне реального Игнатия Лойолу наше время вряд ли повторит. А вот фанатизма инстинктивного, основанного на предубеждениях и бессознательных мотивах - столько же, если не больше, чем когда-то.