-неизвестно

 -неизвестно

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в ekzemplyarchik

 -Подписка по e-mail

 

 -Сообщества

Участник сообществ (Всего в списке: 6) Live_Memory тайны_НЛО Всем_Вкусно О_Самом_Интересном НЕ_ЖРАТЬ Israel
Читатель сообществ (Всего в списке: 1) О_Самом_Интересном

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 09.12.2009
Записей: 422
Комментариев: 175
Написано: 1863

Ты, высокое небо, далёкое,
Беспредельный простор голубой!
Ты, зелёное поле широкое!
Только к вам я стремлюся душой!
(Иван Бунин)

В. Пелевин. "S.N.U.F.F" --- аудиокнига.

Воскресенье, 12 Июня 2016 г. 16:16 + в цитатник
Это цитата сообщения Коллекционерка [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

В. Пелевин. "S.N.U.F.F"



Виктор Олегович Пелевин (род. 22 ноября 1962, Москва) — русский писатель, автор романов «Омон Ра», «Чапаев и Пустота», «Generation „П“» и «Empire V». Лауреат многочисленных литературных премий, среди которых «Малый Букер» (1993) и «Национальный бестселлер» (2004).

Книга написана в 2011 г., но по прошествии нескольких лет, стала еще актуальнее, чем прежде. Очень сильно стали просматриваться аналогии с днем сегодняшним.
Дать определение жанра этой книги Пелевина не так просто. «SNUFF»– это и фантастика, и утопия, и злая сатира, причем с ярким политическим уклоном.
Слушать или читать книгу.


Понравилось: 1 пользователю

Песня ухода. Валерия Новодворская об Иосифе Бродском

Воскресенье, 29 Мая 2016 г. 21:49 + в цитатник
17435510-R3L8T8D-650-14320447652 (650x437, 98Kb)
24.02.2012

Иосиф и его фараоны
Иосиф Бродский был осужден и призван повторить путь Набокова, но там, где Набоков пролетел бабочкой, своим любимым радужным созданием, не попавшим ни в советский, ни в гитлеровский сачок, Бродского тащило волоком, обдирая в кровь о булыжники его любимого Петрополя.

Тащили скифские кони, к хвосту которых его привязали советские фараоны из отдела культуры при ЦК КПСС. У этого Иосифа не было братьев, и о сестрах мы тоже не слышали. И никогда ему не пришло бы в голову, подобно Сталину, воззвать к согражданам в тяжелый момент именно так, по-родственному.

Он дружил с немногими фрондирующими от души интеллектуалами, он не собирался поднимать народ в атаку; соборы, камни, дворцы и волны были ему куда ближе людей. Он ненавидел пафос. Впрочем, Набоков тоже не бил в лоб, его диссидентство было сродни «Приглашению на казнь»: коварная, обволакивающая, ядовитая сатира, растворяющая грошовый оптимизм аляповатого и обманного советского лубка.

Но Бродский повторил крестовый поход на Запад, за цивилизацией, безопасностью и свободой, он был усыновлен той же Америкой, он вписался в американский пейзаж, он сумел творить свои шедевры по-английски. Он говорил по-английски даже с собственным ребенком. И он лишил жестокое отечество обещанной ему своей могилы на Васильевском острове, и было за что.

Он был несчастен, как и Набоков, его грызла ностальгия, но он не вернулся в ту же реку под названием Нева. Смерти своих отчаявшихся, одиноких, несчастных родителей он не мог простить. Бродский был слишком умен и ироничен, чтобы вляпаться в развесистую клюкву торжественной встречи, рыданий вчерашних доносчиков у него на груди, приветственных адресов, премий, вранья о всеобщей к нему любви, словом, «казуса Евтушенко», который, кажется, даже не понял, за что И. Бродский так ненавидел его, Е. Евтушенко, который хотел сделать ему добро, был посредником между изгоем, отпетым и обреченным, и фараонами в лице чекистов.

Стихи Бродского в нашем Храме – воздушное кружево, опасная, бездонная готика, пространство, зеркала, бездны. Он сродни Мандельштаму, чья плоть переходит в состояние мысли. Как у элементарной частицы. Закон неопределенности Гейзенберга: или движение, или масса. Массы у Бродского нет, как и у Мандельштама. Высший пилотаж. И тут же – зрелая, холодная, злая, сверкающая сатира, которой научили бесхитростного, доброго человека решившие извести его фараоны города Ленинграда.

Собственно, сажать и ссылать его было не за что, его преследовали впрок. Наверное, кто-то из пристяжных экспертов вычислил гениальность рыженького поэта, и поскольку было очевидно, что он не «за», а «против», то следующего Пастернака решили отправить подальше, не дожидаясь ни сборников стихов, ни «Доктора Живаго», ни Нобелевской премии. Его осудили и выслали не за настоящее, а за будущее. Но хотя его будущее протекло вдали от нас, фараоны промахнулись: с «делом Бродского» в рост заколосился самиздат, появилась хорошая и правильная привычка дежурить у закрытых дверей судов, где идут политические процессы, и, главное, кончился роман интеллигенции с властью, поскольку власть нарушила общественный договор оттепели. А договор был такой: власть не трогает интеллигенцию, не мешает ей писать, ваять, рисовать, ругаться шепотом и на бульдозерных выставках. И вот договор был нарушен: сначала обозвали «пид…ми», потом снесли бульдозером картины, потом обыски, нападки и в конце концов – арест и ссылка. Власть напала первой, без объявления войны, и если Пастернак мог бы наплевать и забыть про членство в Союзе совписов, забрать Нобелевскую премию и укатить в голубом экспрессе к пальмам и морям, то за Бродским пришли, посадили, отправили в болота и леса, а потом обещали сгноить в психиатрическом застенке где-нибудь в Сучанах. Пастернаку повезло, по Галичу: «Он не мылил петли в Елабуге и с ума не сходил в Сучане». Впереди колонны будущих диссидентов, антисоветчиков, советологов, неудобных мыслящих людей сталинской эпохи в белом венчике из роз на рыжей голове шествовал великий поэт Иосиф Бродский, сжимая в объятиях очередного любимого кота. Коты всегда были против обожествлявших их фараонов, котов не подкупишь.


Простор меж небом и Невой
Нет, маленький Иосиф родился не в сказочном поместье с нарядными бабочками и гувернантками, как Набоков. Он не был сыном богатого аристократа. Он родился не в Серебряном веке, а в разгар советского Железного века – 24 мая 1940 года в Ленинграде, на Выборгской стороне. Его отцу, профессиональному фотографу Александру Ивановичу Бродскому, было уже 37 лет. На фронте он служил фотокором, вернулся поздно, в 1948 году, устроился в фотолаборатории Военно-морского музея. В 1950 году избавился от армии, работал фотографом и журналистом в нескольких ленинградских газетах. Мать, Мария Моисеевна Вольперт, была моложе на два года, трудилась бухгалтером. Жили трудно, по-советски: от зарплаты до зарплаты, кормили и одевали сына на медные деньги.

Детство Иосифа было безрадостным, голодным и смертельно опасным. Он мог сгореть от зажигалки, его могли убить бомбы, он мог умереть от голода в блокадную зиму, как тысячи других несчастных детей – жертв сталинского зверского решения не сдавать город. Только в 1942 году Марии Моисеевне удалось уехать с сыном в Череповец. Это была жизнь. Не всем так везло. Никто не считал, сколько осталось в блокадном городе в живых малюток – сверстников Иосифа. В 1944 году мать с сыном вернулись в разбитый и полуголодный город. Была жизнь, но не было здоровья, стенокардия Бродского – блокадный след. И не было радости. Собственно, Питер – город не для радости. Эта нездешняя каменная сказка, эта красота, холодная, величественная, заоблачная, на крови и костях, этот город не от России, не для России, но внутри России – это боль и мечта о Несбывшейся Европе, это ее печальный Диснейленд, это город великой печали, недобрый город Петра, столица грубо остановленного в Октябре Февраля, столица Шлиссельбурга, Петропавловской крепости, столица Сенатской и Дворцовой. Столица убитого Александра II, повешенных декабристов, столица казненного Николая IIи его несчастной семьи, столица Семеновского плаца, раскольниковского дворика, столица запертого большевиками приюта Учредительного Собрания – Таврического дворца. Столица мрачного Инженерного замка, вечных наводнений и горькой невской воды. Петербург – столица печальных поэтов. Блока, Ахматовой, Гумилева, Каннегисера, Бродского, Набокова, Мандельштама. В этом городе можно только мыслить и страдать. Так что жизнерадостного школьника из Иосифа не вышло.

В 1947 году он пошел в 203-ю школу. В 1950 году – еще одна школа, 196-я. А в 1953 году – последняя школа, 181-я. Иосиф пошел в 7-й класс – и остался на второй год. У гения были проблемы с рутиной. Ему было скучно в этой казарме, он не видел смысла в уроках, где все гуманитарное подавалось под советским соусом. Инакомыслие принимали за неспособность. Оставшись на второй год, Иосиф бросает школу. Советское образование для него – каторга. А дома нет денег, хочется заработать, помочь немолодым родителям. Бродский пытается попасть в Морское училище, в школу подводников. Его не берут никуда: плохое здоровье и нелады с математикой. Тогда он идет фрезеровщиком на завод «Арсенал». Ему 15 лет, у него 7 классов. Больше не будет никогда.

Иосиф хотел стать врачом, подрабатывал в морге. Трупы – это тоже не для него. Уплыть надводно или подводно в флибустьерское дальнее синее море не удалось. И пять лет будущий поэт и гений – на черной работе. Есть небольшой заработок и не отнимают свободу у «малых сих». «Пролы и животные свободны» (Дж. Оруэлл). Бродский работает истопником в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологических экспедициях. Он много читает: поэзия, философия, религия, изучает английский и польский. Он свободен, но не невидим, увы!

В 1958 году Иосиф с друзьями по стихам и мечтам, понимающими, что в СССР – тюрьма, треплется в скверах и парках (там, где якобы нет «ушей») о возможности бегства из СССР путем угона самолета. От этого замысла он отказывается, но в группе, видимо, был сексот. Как напишет поэт в 1986-м: «Ветер свищет. Выпь кричит. Дятел ворону стучит». Но поэту открывается его предназначение: он начинает писать стихи, он понимает, что это дар и долг. Теперь он будет заниматься этим, ну еще и переводами для заработка. Начинает он в 1958 году, а кое-что выходит в самиздате и раньше: «Пилигримы». «Мимо ристалищ и капищ, мимо шикарных кладбищ, мимо храмов и баров, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы – идут по земле пилигримы». И этот жестокий конец: «И значит, не будет толка от веры в себя и в Бога, и значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам… Удобрить ее – солдатам, одобрить ее – поэтам». Таковой вот советский «Тангейзер», Вагнер постгитлеровской и постсталинской эпохи, когда нечего терять, когда больше святынь для пилигримов не осталось и шествовать некогда и некуда.

Следом за стихами приходят мэтры и учителя. В 1959 году он знакомится с Булатом Окуджавой. В феврале 1960 года Бродский впервые выступает на «турнире поэтов» в ДК имени Горького с участием А. Кушнера и В. Сосноры. Чтение печального и безобидного стихотворения «Еврейское кладбище» вызывает скандал. Нельзя упоминать о «еврейском вопросе» и евреях, нет таких в СССР! «Центральная газета оповестила свет, что больше диабета в стране советской нет» (А. Галич). Знали бы участники турнира, что напишет этот гад Бродский в 1986 году в защиту Израиля! «Над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый». В августе 1961 года Бродского в Комарове привечает Анна Ахматова, потом – Надежда Яковлевна Мандельштам и Лидия Чуковская. Один карасс. Карасс неудобных нонконформистов и порядочных людей.

В 1962 году Бродский встречает свою первую тревожную любовь, молодую художницу Марину Басманову. Она не очень красива, но умна и талантлива. Бродскому она дороже жизни. Но Марина не готова стать безропотной музой поэта, как жена Набокова. Она независимая натура, да и Бродский еще беден и неизвестен миру. Они то сходятся, то расходятся, поэт пытается покончить с собой. В 1968 году, после рождения сына, Андрея Басманова, они расстаются навсегда. А ведь поэт так нуждался в жертвенной любви!

Аутодафе
В 1963 году тупые фараоны Петербурга стали обеспечивать Бродскому дорогу в бессмертие. 29 ноября газета «Вечерний Ленинград» напечатала статью «Окололитературный трутень», подписанную Лернером, Медведевым и Иониным. Бродского клеймили за «паразитический образ жизни». Стихи, за которые его склоняли в статье, отчасти принадлежали Д. Бобышеву, ученику Ахматовой, а отчасти были скомбинированы из «Шествия» Бродского: «Люби проездом родину друзей» + «Жалей проездом родину чужую» = люблю я родину чужую (шедевр КГБ, Бродский этого не писал). 8 января 1964 года эта же газета печатает письма читателей с требованием наказать «тунеядца Бродского». Брать было настолько не за что, что ухватились за тунеядство (на суде стало ясно, что тунеядство выражается в том, что поэт мало зарабатывает и не имеет трудовую книжку где-нибудь в отделе кадров). 13 февраля следует арест и пока КПЗ в отделении милиции, а 14 февраля в камере поэта настигает первый приступ стенокардии, и с тех пор она вечно будет следовать за ним. Интересно, жива ли судья Савельева? С Бродским она управилась за два заседания, записанных Фридой Вигдоровой и пущенных в самиздат «Белой книгой». Вот главное: «Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам? – Бродский: Никто. А кто причислил меня к роду человеческому? Судья: Не пытались ли вы окончить вуз, где готовят поэтов? – Бродский: Я не думал, что это дается образованием. Я думал, что это… от Бога».

У Бродского отобрали карандаш и бумагу, его орудия труда. Судья сжалилась и велела вернуть. Дали поэту максимум: пять лет принудительного труда в отдаленной местности. Это оказался Коношский район Архангельской области. Поэт поселился в деревне Норенская. Это было счастливое и спокойное время: рыбалка, природа, леса, молоко. Ни одного стукача, звезды, луна, книги и много стихов. А к достатку, комфорту и горячей воде он не привык. Но поэта взяли под защиту Д. Шостакович, С. Маршак, К. Чуковский, К. Паустовский, А. Твардовский и Ю. Герман (вот и начало правозащитного движения). Писатели добрались до Сартра, Сартр нажал на советское правительство. Иосиф Александрович вернулся через полтора года.

Его «Шествие» было гениально. Особенно «Крысолов». Опять песня бегства и ухода: «Так за флейтой настойчиво мчись, снег следы заметет, занесет, от безумья забвеньем лечись, от забвенья безумье спасет. Так спасибо тебе, Крысолов, на чужбине отцы голосят, так спасибо за славный улов, никаких возвращений назад. Как он выглядит – брит или лыс, наплевать на прическу и вид, но счастливое пение крыс как всегда, над Россией звенит! Вот и жизнь, вот и жизнь пронеслась, вот и город, заснежен и мглист, только помнишь безумную власть и безумный уверенный свист».

Бегущий по волнам
А власти все это – читали. Не поняли, но осудили и сообразили, что этот гений – бомба замедленного действия. Ведь Бродский писал не только символическую лирику. Злая, убийственная сатира была понятна всем. И интеллигенты жадно читали и перечитывали этот самиздат: «Холуй трясется. Раб хохочет. Палач свою секиру точит. Тиран кромсает каплуна. Сверкает зимняя луна. Се вид отечества, гравюра. На лежаке – Солдат и Дура. Старуха чешет мертвый бок. Се вид отечества, лубок. Собака лает, ветер носит. Борис у Глеба в морду просит. Кружатся пары на балу. В прихожей – куча на полу».

Вот вам и история России. Плюс русские святые, Борис и Глеб. Или так: «Если где-то пахнет тленом, это значит, рядом Пленум». Уже можно КПСС распускать. Анна Ахматова имела неосторожность сказать: «Какую биографию делают нашему рыжему!» А ему не нужна была героическая биография, он хотел жить так: «Не знаю я, известно ль вам, что я бродил по городам и не имел пристанища и крова. Но возвращался, как домой, в простор меж небом и Невой, не дай мне Бог, не дай мне Бог, не дай мне Бог другого».

А здесь 12 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и предложили на выбор: эмиграция или пожизненная психушка. Благо и в Питере была такая спецтюрьма. И поэта давно поставили на учет. Его отправляли срочно: в СССР хотел наведаться Никсон. Не дай бог, захочет встретиться. И вот 4 июня Бродский вылетел в Вену. Не закончив даже школы, он оказался настолько компетентным, что несколько лет преподавал в американских университетах историю поэзии и теорию стиха. Он выучил английский в совершенстве и писал на нем. Его наградили орденом Почетного легиона. Это – от французов. А прогрессивное человечество в 1987 году присудило ему Нобелевскую премию по литературе: «За всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». Он не занимался политикой, он слагал совершенные стихи. Только услышав о том, что Е. Евтушенко высказывается против колхозов, он с возмущением заявил: «Если Евтушенко против, то я – за». Ведь Евтушенко приходил к нему с миссией от КГБ! С точки зрения Евтушенко – это была помощь гонимому, с точки зрения Бродского – верх подлости.

Поэт завел себе шикарного кота и назвал его Миссисипи. Из Нобелевки Бродский отдал часть денег на модный ресторан «Русский самовар», один из центров русской культуры в Нью-Йорке. В 1990 году он даже женился на русско-итальянской переводчице Марии Соццани. Она была прекрасна, умна и создала поэту хороший семейный очаг. С дочерью поэт говорил по-английски. Но он тяжело страдал от разлуки с родителями, и все чаще болело сердце. Ни мать, ни отца не пускали к нему – ни в гости, ни насовсем. Так не мстили даже Солженицыну. И ведь не было выступлений по «Свободе» или «Голосу Америки». За стихи карали строже, чем за политику. Родители подавали заявление 12 раз, но даже после того, как Бродский в 1978 году перенес операцию на открытом сердце, им было отказано в праве увидеть сына. Мать Бродского умерла в 1983 году, отец пережил ее на год. Бродскому не дали приехать на похороны. Фараоны постарались: Черное море разверзлось и сомкнулось за спиной поэта навсегда. Об этом Бродский напишет в 1986 году: «От любви бывают дети. Ты теперь один на свете. Помнишь песню, что, бывало, я в потемках напевала? Это – кошка, это – мышка, это – лагерь, это – вышка. Это – время тихой сапой убивает маму с папой».

Это случилось 28 января 1996 года: Иосиф Бродский умер от инфаркта в 56 лет. Он писал в начале шестидесятых: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я вернусь умирать». Так не случилось. Он нас наказал, и за дело. Бродский лежит на кладбище Сан-Микеле, в своей любимой Венеции, «в глухой провинции у моря».

«Понт шумит за черной изгородью пиний. Чье-то судно с ветром борется у мыса. На рассохшейся скамейке – Старший Плиний. Дрозд щебечет в шевелюре кипариса» (1972).

Мудрая притча, которая научит уверенности в себе.

Суббота, 21 Мая 2016 г. 22:42 + в цитатник
Однажды к Мастеру пришел молодой человек и сказал:

— Я пришел к тебе, потому что чувствую себя таким жалким и никчемным, что мне не хочется жить. Все вокруг твердят, что я неудачник, растяпа и идиот. Прошу тебя, Мастер, помоги мне!

Мастер, мельком взглянув на юношу, торопливо ответил:

— Извини, но я сейчас очень занят и никак не могу тебе помочь. Мне нужно срочно уладить одно очень важное дело, — и, немного подумав, добавил: — Но если ты согласишься помочь мне в моем деле, то я с удовольствием помогу тебе в твоем.

— С... с удовольствием, Мастер, — пробормотал тот, с горечью отметив, что его в очередной раз отодвигают на второй план.
— Хорошо, — сказал Мастер и снял со своего левого мизинца небольшое кольцо с красивым камнем.

— Возьми коня и скачи на рыночную площадь! Мне нужно срочно продать это кольцо, чтобы отдать долг. Постарайся взять за него побольше и ни в коем случае не соглашайся на цену ниже золотой монеты! Скачи же и возвращайся как можно скорее! Юноша взял кольцо и ускакал. Приехав на рыночную площадь, он стал предлагать кольцо торговцам, и те поначалу с интересом разглядывали его товар.

Но стоило им услышать о золотой монете, как они тут же теряли к кольцу всякий интерес. Одни открыто смеялись ему в лицо, другие просто отворачивались, и лишь один пожилой торговец любезно объяснил ему, что золотая монета — это слишком высокая цена за такое кольцо и что за него могут дать разве что медную монету, ну в крайнем случае серебряную.

Услышав слова старика, молодой человек очень расстроился, ведь он помнил наказ Мастера ни в коем случае не опускать цену ниже золотой монеты. Обойдя весь рынок и предложив кольцо доброй сотне людей, юноша вновь оседлал коня и вернулся обратно. Сильно удрученный неудачей, он вошел к Мастеру.

— Мастер, я не смог выполнить твоего поручения, — с грустью сказал он. — В лучшем случае я мог бы выручить за кольцо пару серебряных монет, но ведь ты не велел соглашаться меньше чем на золотую! А столько это кольцо не стоит.

— Ты только что произнес очень важные слова, сынок! — отозвался Мастер. — Прежде чем пытаться продать кольцо, неплохо было бы установить его истинную ценность! Ну а кто может сделать это лучше, чем ювелир? Скачи-ка к ювелиру да спроси у него, сколько он предложит нам за кольцо. Только, что бы он тебе ни ответил, не продавай кольцо, а возвращайся ко мне. Юноша снова вскочил на коня и отправился к ювелиру.

Ювелир долго рассматривал кольцо через лупу, потом взвесил его на маленьких весах и, наконец, обратился к юноше:

— Передай Мастеру, что сейчас я не могу дать ему больше пятидесяти восьми золотых монет. Но, если он даст мне время, я куплю кольцо за семьдесят, учитывая срочность сделки.

— Семьдесят монет?! — юноша радостно засмеялся, поблагодарил ювелира и во весь опор помчался назад.

— Садись сюда, — сказал Мастер, выслушав оживленный рассказ молодого человека. И знай, сынок, что ты и есть это самое кольцо. Драгоценное и неповторимое! И оценить тебя может только истинный эксперт. Так зачем же ты ходишь по базару, ожидая, что это сделает первый встречный?


Понравилось: 1 пользователю

О зависимости политических взглядов от уровня интеллекта ("The Washington Post", США)

Среда, 18 Мая 2016 г. 21:20 + в цитатник
Учёные из Стэнфордского института социологических явлений путём психолингвистического анализа письменных работ около тысячи политических активистов из более чем двадцати стран мира установили прямую зависимость политических взглядов индивидуума от его коэффициента интеллекта. Материалом анализа послужили как публикации в официальных изданиях политических партий, так и газетные статьи известных журналистов, представляющих ту или иную позицию. Также в расчёт были взяты записи авторитетных блоггеров из ряда популярных блог-платформ, в частности таких, как Facebook, Twitter, Live Journal и Blogpost.

Самыми умными по результатам исследования оказались либералы, IQ которых варьируется в среднем от 125 до 155 единиц. Кэрол Льюиз, психоаналитик: "Либералы это те, кто каждый день пользуются головным мозгом, что в лучшую сторону отличает их от своих политических оппонентов. Трезвый взгляд на окружающую действительность, склонность к познаниям, воспитанность, способность на продуктивную деятельность, - всё это свойственно им в большей степени нежели другим, что доказывает значительное присутствие в идеологическом пространстве либерализма перспективных учёных, успешных предпринимателей, творческих личностей и тд и тп."

Вторыми, после либералов, идут консерваторы. Их средний IQ насчитывает от 105 до 120. Не думают, потому что боятся, - так охарактеризовал их специалист по психоанализу Кэрол Льюиз: "Консерваторы опасаются широко использовать свой разум, потому что они слишком религиозны, а вольнодумство, как известно один из самых страшных грехов. Именно поэтому поститься, молиться и запрещать аборты является основой их политической деятельности.

Вслед за консерваторами идут социалисты с уровнем интеллекта от 90 до 110. Кэрол Льюиз: "Социалисты также негативно относятся к интеллектуальной деятельности, но имеют на то совершенно иную причину, которая заключается в нежелании активизировать клетки головного мозга в процессе умственной деятельности. Проще говоря, левые не думают, потому что им неохота, что неудивительно, ибо именно на лени основана вся теория социалистической идеологии."

Замыкают список государственники, которые по результатам исследования имеют самый низкий (85-95) уровень интеллекта. "Не думают, потому что нечем, - констатирует Кэрол Льюиз, дав при этом весьма чёткое описание психологического портрета: "Как люди слабохарактерные, безропотно послушные начальству, легко воспринимающие на веру любую информацию, ограниченные в познании, а также не способные на какую-либо деятельность, они легко поддаются чувству ненависти к тем, кто добился успехов преимущественно в экономической деятельности, которые по их мнению достигли своего благосостояния незаконным путём. Также объектом ненависти нередко становятся люди из интеллектуальной среды, что неудивительно, ибо при беседе с образованным человеком сторонники этатизма ощущают себя неполноценными, что никак не может не вызывать бурю негодования. Осознание своей неспособности что-либо изменить, полной беспомощности приводит их к наивной мечте о пришествии жёсткого авторитарного лидера, который наведёт в стране порядок и покарает всех этих "ворюг-буржуев" и "вшивых интеллигентов"; имущество первых будет, разумеется, отобрано и "честно роздано" приверженцам данной политической идеи, - заключил психоаналитик.

Кама Гинкас: "…Кто-то кого-то убил на мосту рядом с Кремлем"

Вторник, 17 Мая 2016 г. 23:28 + в цитатник
Знаменитый режиссер — о нерве времени, смысле протеста и о том, стоит ли вообще «заморачиваться»...
21.05.2015

...В последние годы я стал мало читать. Только по делу и очень избирательно. А тут вдруг Ирина Уварова присылает книгу Юлия Даниэля, две старые его повести.

Одна из них — скандальная, вышедшая на Западе в советское время и повлекшая за собой процесс Синявского — Даниэля: повесть «Говорит Москва», а вторая, совсем мне не известная, — «Искупление».

Прочел я эти две повести, и меня не то что захватило, — ударило. Ошеломило. Просто вышибло. Помните, про что история? Вроде как анекдотическая.

Обычная, может, даже интеллигентная, легкомысленно существующая, выпивающая, травящая анекдоты, баб трахающая и интригующая между собой молодежь — вдруг на одной из вечеринок слышит объявление по радио: через месяц или два назначается День открытых убийств. Народ сначала, естественно, не понимает, как это может быть. Конечно, о том, что где-то кого-то почему-то расстреливали, вроде все знали, но.. «День ОТКРЫТЫХ убийств» звучит как-то уж слишком. Народ даже пытается юморить по этому поводу. Времени до этого Дня еще много. Так что можно продолжать жить, как жили: выпивать, дурака валять, ходить на работу. Но чем ближе дата, тем явственнее чувствуется: вокруг что-то происходит. С каждым днем на улице все меньше и меньше народу, люди как-то стараются друг с другом не встречаться. Причем в указе четко сказано: нельзя убивать детей, милиционеров, вагоновожатых, грабить нельзя, еще чего-то нельзя...

То есть убийства разрешены не все и в строгих временных ограничениях.
И все-таки наш герой, прожженный бабник, весельчак, бывший фронтовик (т.е. такой, понимаю я, как сам Даниэль) думает, что, пожалуй, лучше пересидеть дома этот день. Но потом его берет злость. Как же так? Неужели он так и будет отсиживаться? И неужели все трусливо не выйдут на улицу?! Утром Дня открытых убийств он решительно собирается.

Сначала выходит в коридор своей коммунальной квартиры, где десять комнат, и в каждой — своя семья, своя компания. Обычно квартира утром кишит людьми, все торопятся на работу… На этот раз в коридоре, в сортире, на кухне — никого. Как в пустыне. Он идет, потому что не может не идти. Он должен, несмотря на День открытых убийств. Ведь он ни в чем не виноват. Поэтому… Чего ему бояться? И он идет и идет по вымершим улицам. Доходит до Красной площади. Там тоже почти безлюдно. Только несколько каких-то людей, чем-то напоминающих самого героя, маячат. Караул № 1: две застывшие мумии караулят третью мумию. И вдруг кто-то набрасывается на него сзади, стараясь то ли удушить, то ли убить. Он делает несколько резких движений, сбрасывает с себя этого человека и слышит его слова: «Ну, тогда ты убивай». Видимо, такие правила, понимает герой.

Он поднимает голову: ничего не изменилось. Красная площадь. Мавзолей. Как караулили две мумии третью, так и продолжают ее караулить. Только пыль осела на сапоге застывшего курсанта.

Проходит День открытых убийств, и наступает 7 Ноября. Главный герой — опять в компании: все встречаются, выпивают-закусывают, мужчины кокетничают с дамами, и те и другие предвкушают какие-то ночные похождения. И вдруг кто-то спрашивает: «Ну, как ты провел тот день?» — «Ой, я просидел весь день дома». — «И я просидел». И люди начинают весело (с юмором!) обсуждать, как прошел День (вдумайтесь!) открытых убийств. Потом кто-то рассказывает, что по всему Советскому Союзу убили 70 человек — только 70. В Таджикистане или Узбекистане, не помню, убивали главным образом русских. Страшная резня происходила между армянами и азербайджанцами в Карабахе. На Украине переусердствовали, превысив процент допустимых убийств, поэтому потом уволили кого-то из высоких начальников. В Литве отказались убивать, но республику обвинили в невыполнении указа партии и правительства.

И все это молодые люди рассказывают весело. Самое ужасное — что рассказывают, как анекдот.
Вот с этого момента в тебя входит ужас. Нет, раньше, с того момента как герой выходит в пустынную коммуналку. Каким-то образом автору удается включить меня в действие невероятно сильно, и меня просто начинает потряхивать от этого ощущения пустоты и опасности в обыкновенной коммунальной квартире.

Самое страшное в России (мы с Гетой давно это поняли) — когда наступает эпоха анекдотов, когда по поводу ужаснейших вещей у нас привычно идет интеллигентское вышучивание: мол, мы же знаем, в какой стране живем, вот менты убили Магницкого, ну да, кто-то кого-то убил на мосту рядом с Кремлем… Анекдот. Все это с ужасом напоминает времена ЭСЭСЭСЭРа. Когда ты ничего не можешь сделать, ты просто иронизируешь. Это вечное оружие интеллигенции — иронически отгородиться. Принять все происходящее, но и — как бы отгородиться. И вдруг все это я читаю на бумаге, просто как про себя и про всех нас, сегодня! Читаю в книжке, написанной в 1960 году. В 1965-м автора, кажется, уже арестовали. Я был нокаутирован!

Я знал про повесть Ю. Даниэля «Говорит Москва». Вернее, повесть Николая Аржака. Что-то такое помнил про главную метафору — День разрешенных убийств. Но время прошло. Теперь всеми как-то забылось, что это было. Вроде судебный процесс, и вроде кого-то посадили... Ах да, Синявского и Даниэля! Вот это, именно это до ужаса характерно для сегодняшнего времени: все всё знают, но подзабыли. В чем было дело, не помним.

Чтобы вы поняли, куда я клоню, придется вам и второе произведение Даниэля рассказать — «Искупление».
Опять — группа молодежи того времени, тридцатилетние: выпивают, закусывают, бабы, то-се. Опять же рассказ — от первого лица, и ты сразу чувствуешь себя персонажем этой истории. Вот у героя — очередная барышня, и он решил, что, пожалуй, он ее любит, а она, точно, любит его. Они, естественно, периодически спят друг с другом, и пора как-то решать судьбу. Он и раньше спал с барышнями, но, пожалуй, сейчас чувствует то, чего не ощущал раньше. Они приходят в новую компанию. Там знакомые и друзья, а есть совсем или еле-еле знакомые, как это всегда бывает. Герой пересекается взглядом с каким-то человеком, лицо ему кажется знакомым, но он никак не может вспомнить, кто это. Правда, человек этот смотрит на него очень внимательно и, пожалуй, неприязненно… Надо же вспомнить, кто он такой?! Ну забыл, не помню.

Герой не выдерживает, подходит к незнакомцу: «Вы так на меня смотрите, что я понимаю: мы с вами знакомы. Но я никак не могу вспомнить, кто вы такой. Мы действительно знакомы?» «Да, — так же неприязненно отвечает незнакомец, — мы с вами знакомы. Мы встречались такого-то года, месяца, числа, за день до моего ареста, в такой-то компании». — «Да-да, может быть, но я не помню этого». Я пересказываю своими словами, но за суть ручаюсь.

Вечеринка кончается, герой отправляется домой, по дороге думает про девушек, про то, что надо бы еще выпить. И неотвязная мысль: «Он так сказал это, как будто я в чем-то перед ним виноват. Но я ничего не сделал, уж я-то знаю». Проходит день, два, три, и герой решает с незнакомцем все-таки поговорить, так дальше невозможно. Через знакомых находит его телефон и договаривается о встрече. Встречаются они в каком-то кафе, садятся друг против друга. Тот говорит: «А я знал, что вы мне позвоните, — и объясняет: — В той компании нас было четверо. Я там шутил, рассказывал анекдоты, высказывал то, чего говорить нельзя. На следующий день меня арестовали, и это сделали вы». Герой в полной растерянности. «Да, это сделали вы. Я в этом уверен, потому что вторым человеком в этой компании была моя любимая женщина, которая не могла этого сделать, а третьим — мой друг, который сел вместе со мной. Это сделали вы... Я понимаю, что вы не примете моих обвинений. Но я сделаю все возможное, чтобы все знали: вы — стукач. Чтобы никто не посмел больше подавать вам руки и чтобы ни одна женщина не смела спать с вами».

Сначала мне, Каме Гинкасу, все это показалось несколько преувеличенным. Какая-то неправда! И потом — как можно выполнить подобную угрозу?
Проходит несколько дней. Герой является на работу, слышит, как все за дверью хохочут, про что-то рассказывают, кажется, именно про него. Когда же он входит, все замолкают. Дальше — больше.

И у меня начинается боль в сердце. Вы знаете, что у меня больное сердце, но считается, что оно никогда не болит. Со времени последнего инфаркта, когда мне поставили стент, оно не болит. Да и тогда не болело, только жгло. Когда говорят «болит сердце», я не понимаю, что это такое. «Жгло» — это не «болит», это другое.

А тут вдруг — болит сердце. Я понимаю, что я вместе с героем ничего доказать не могу! Объяснить не могу! И люди, с которыми я, то есть он, то есть я, встречаюсь, от меня отворачиваются. Герой встречается с человеком, который тоже был в той компании, где герой впервые увидел незнакомца. Он старше, он поэт, он сам захотел встретиться. «Я понимаю, что с вами происходит, — говорит этот человек, — но вы не обращайте внимания. Тут ничего не поделаешь. Я, как человек поживший и кое-что видевший, понимаю вас. Поверьте, все это не имеет значения. Имеет значение только женщина, которая вас любит и которую любите вы. Имеет значение, чтобы она была с вами, на все остальное — плевать».

Герою становится легче, несколько дней он ждет свидания, они должны встретиться, но женщина не появляется. Он начинает нервничать. И вот она приходит к нему и рассказывает, чем занималась: ходила по всем адресам, где слышала разговоры о своем возлюбленном, и всем доказывала, что это неправда. Он обнимает ее, благодарит, они договариваются о новой встрече. Она уходит, а через минуту возвращается и говорит: «Но это же на всю жизнь?! Это же клеймо, это не стереть. Я не выдержу этого. Извини, я больше к тебе не приду».

Это — нокаут. Читатель не может не воспринять это лично.

А кончается — кончается это все ужасно. Кончается странным, сбивчивым, болезненным и замечательно написанным внутренним монологом героя. Это поток сознания человека, который медленно сходит с ума и который уже давно, оказывается, живет в психушке. Который бьется внутри себя и уже даже себе не может доказать, что стукач — не он. Это вообще выворачивает кишки!

Звоню Ире Уваровой, говорю всякие слова... А через несколько дней оказываюсь в компании филологов, искусствоведов, телевизионщиков. Десять лет подряд мы бываем в этом гостеприимном доме — то на днях рождения, то на Новый год, летом приезжаем с Гетой просто посидеть. Летом, правда, редко. Хозяйка даже обижается, но мы очень любим свою дачу. На этот раз мы приехали, потому что Кома Иванов ненадолго прилетел из Штатов, где преподает, и всем хочется с ним встретиться. Мы его знаем довольно давно и очень любим.

И вот представьте себе. Небольшая компания. Обычно в таких компаниях выпивают, шутят, поднимают тосты, травят байки... Люди все интеллигентные, контактные, филологически образованные. Идет умный разговор. Гета обычно говорит тосты за меня и за себя (там полагается, чтобы каждый сказал тост). Я вообще выступаю за столом редко, наедаюсь и быстренько ухожу в сад. Но тут народу оказалось немного, восемь человек, хорошие все люди. И я вдруг не выдерживаю общего разговора, потому что меня распирает. «А знаете… — говорю я. — Вы-то, наверное, читали, а я вот нет…» И начинаю рассказывать им про Даниэля и про то, какое впечатление произвела на меня его проза.

Про «Говорит Москва» они еще что-то помнят, а остальное тоже, видимо, не читали. Но, не очень интересуясь тем, что же я хочу сказать, они отмахиваются: «Ну, это не литература». Вот так, сплеча: «Не литература!» Это меня задевает очень резко, так резко, что я начинаю выступать в том своем качестве, которое более известно в театральных кругах, а они меня таким совсем не знают.

Меня завело именно то, что они заявили: «Это — не литература». Стоп. Я не понимаю, что значит «это не литература». Если «это» задевает, если это берет за кишки, важно ли мне, достаточно ли изящно это написано? Хотя мне кажется, что — вполне. Тут очень уж хочется вспомнить Достоевского, потому что у уважаемого Федора Михайловича — сплошное нагромождение ненужных слов и вводных предложений. А сюжеты? Нескончаемый криминал. А персонажи? Либо психи, либо самоубийцы. А чаще всего и то, и другое. Ю. Даниэль написал обе повести давно, очень давно. Но почему же я воспринимаю это так, как будто написано про меня и про сегодня? А еще потрясает то, что автор абсолютно провидческим образом упоминает Карабах, таджиков, узбеков, Украину (!), Литву. Даниэль как будто знает все наперед. Просто пророчествует, черт подери! Вот почему заявление «это не литература» меня взбесило. Да и высказано все было безапелляционно. А я терпеть не могу такую манеру разговора.

Спрашивают: «А вы читали последнюю книгу Улицкой?» Не читал. Вот, мол, литература, не чета Даниэлю. И вдруг вспоминаю: слышал, что в этой книге автор в малопривлекательном виде показывает диссидентское движение, то есть описывает диссидентский круг не романтически, как среди интеллигенции было принято, а изнутри, показывая, насколько неоднородной была эта среда, нередко вызывающая антипатию. Я роман не читал. Не сомневаюсь, что это не только талантливо, но даже и правда. Мало того, я даже уверен, что в диссидентской среде бывало всякое. И люди там были в том числе и очень неположительные. Но сегодня, мне кажется, так описывать их просто непристойно, потому что сегодня всякое протестное проявление принято воспринимать со снисходительной, а то и брезгливой улыбкой. Так называемые «протестующие», то есть я, то есть Гета, то есть наша внучка Маша и десятки тысяч зачем-то вышедших на Болотную, на Сахарова, на «Оккупай Абай», а среди них и сама Улицкая, вызывают недоумение и смех: чего протестовать, если ничего не изменится? Трезвый, практичный подход к делу.

Всякая ссылка на человеческое достоинство, на так называемую «мораль» и так называемую «совесть» считается «отстоем» (есть такое сегодня выражение).
Диссиденты-шестидесятники же, в советское время много пострадавшие за свои взгляды и действия, и сегодня ставшие стариками и старушками, просто смешны. На фоне нашей жизни узаконенного цинизма, нашего уклада, изменившейся нравственности, возросшего конформизма эти более чем достойные люди, многим рисковавшие в отличие от нас с вами, сегодня вызывают, в лучшем случае, пожатие плечами: чего они хотят?..

Однажды я видел нашу известную правозащитницу Алексееву на 10-летии какого-то радио. Не раз бывал на подобных праздниках «Эха Москвы». Там всегда много народу, бессмысленной толкотни, там можно увидеть рядом заклятых политических врагов, которые вместе прекрасно выпивают, болтают, закусывают. Всем все понятно, никто не удивляется.

На этот раз было то же самое. Но я пошел туда главным образом не шампанское пить, а Юрия Шевчука послушать. Так получилось, что я оказался в первых рядах, совсем рядом с динамиками, которые страшно лупили в уши. А еще ближе, на стульчиках, сидели четыре старичка. Троих я не узнал, а четвертая была Алексеева, с палочкой. Несчастная! Эта очень достойная, но очень немолодая женщина могла оглохнуть от децибелов, но старалась слушать и уважать чужое творчество, потому что пел Шевчук, и было ясно, что это «акция». И я слушал и уважал. Хотя со стороны, думаю, это выглядело дико. Так и все мы сегодня (!) выглядим полными идиотами, несмотря ни на что (!) отстаивая себя.

...Возвращаюсь на дачу друзей. И вот стою я в бешенстве — но в сдержанном, интеллигентном бешенстве — за столом, с рюмкой в руках, и в своей дурацкой горячности выгляжу… как Алексеева на концерте рокера Шевчука. И как бы это ни выглядело смешно, считаю: подло сегодня рассуждать о Даниэле (и не только о нем) на уровне «литература — не литература». Подло развенчивать (или препарировать) диссидентское движение, когда в глазах современных циников и политических шулеров эти люди выглядят кретинами, а для некоторых просто пятой колонной, врагами народа и американскими ставленниками. Сегодня, когда цинизм стал достоинством очень многих профессий, постаревшие диссиденты, естественно, выглядят смешными, нелепыми и даже противными в своем старческом «не могу поступиться принципами».

И тогда я начинаю гостям рассказывать вторую повесть Даниэля. Про стукачество. Меня снова перебивают, а я очень корректно, как мне кажется, а на самом деле грубо продолжаю портить друзьям застолье. Сидят хозяева, притихшие. Они знают меня десять лет и никогда не видели в этом качестве.

А что важно в этом «Искуплении»? Что человек, обвиненный безвинно, потихоньку — еще до всякого реального сумасшествия — приходит к мысли, что он виноват.
Конечно же, он виноват! Но не в том, что он якобы сделал, а в том, чего НЕ сделал в жизни. На этом он и сходит с ума. Простые мысли. Очень простые. Высказаны совершенно прямо. Потрясающе! Это не то что руководство к действию… это предложение одного из способов — как жить. Спрятаться, не выходить на улицу, когда объявляют День открытых убийств? Или все-таки выйти и принять на себя вину за то, что происходило, скажем, в Праге в 1968 году, или за то, что арестовали двух писателей, Синявского и Даниэля. И еще за многое происходившее и происходящее в стране. Да, да, ты ничего изменить не можешь! Мало того, ты лично не имеешь к этому никакого отношения.

Не знаю, сколько длился мой застольный монолог. Мне показалось, пять минут. Хотя, может быть, полчаса. И вдруг из угла — тихий голос Комы Иванова, который все это время сидел молча, как интеллигентный человек, который случайно оказался свидетелем застольного скандала. И вдруг он спрашивает: «А чем кончилась та история?» Тихо-тихо. И я дорассказываю, и все слушают.

А дальше Кома Иванов так же тихо рассказал историю про нашего писателя (фамилия мне незнакомая), которого молва считала стукачом и который уехал за границу. Кома даже описал этого теперь уже очень старого человека, которого сейчас за границей встречает. Причем так и не выяснилось, правда это была или нет, был ли он стукачом или нет. Но человека и писателя это убило.

А сейчас? Убил десять человек, зарезал, поймали, доказали — и ничего: совесть его не мучает. Жулик, обворовал, ограбил, украл, присвоил — и ничего, условный срок.
Настучал, соврал, оскорбил… написал, что все ждут не дождутся, пока Яновская с Гинкасом помрут, потому что надо русский театр обновлять, а они мешают, — и никого это не задевает, не воспринимается как что-то чрезвычайное. Мы с Гетой давно это обсуждаем. Даже понятие «нерукопожатный» исчезло из нашей жизни. Время такое.

Я 25 лет назад плюнул в лицо одному артисту. После чего газета «Московский комсомолец» сокрушалась, как это ужасно, что режиссер по отношению к артисту так себя повел. Не услышав и не оценив, что я не нахамил артисту, не подрался с ним… Я в него плюнул. Не понимают, что значит плюнуть в лицо человеку. Не различают нюансов. Потому что в нашем обществе отсутствуют понятия порядочности, совести… вины, стыда, долга. Даже финансового долга! Зачем? Если можно обдурить лоха, то это хорошо, это значит, что ты молодец. А не надо быть лохом. Диссиденты по сегодняшним меркам — абсолютные лохи, лопухи. Обязательно, как обещали, выйдут на площадь, чтобы их обязательно побили. Обхохочешься.

…Наверное, и проблематика, которая меня волновала всегда, становится «немодной». Меня волновало, что с человеком происходит, когда он становится убийцей или когда почему-то отказывается убивать, когда в нем рождается человек или когда он в нем умирает. Видимо, я зря заморачиваюсь. «Заморачиваться» — новое слово. Отчего оно произошло? Наверное, от слова «морочить»? То есть я сам себе морочу голову. И действительно, а зачем?..

Shoda Koho. Японский Художник

Суббота, 23 Апреля 2016 г. 19:04 + в цитатник
Это цитата сообщения Dmitry_Shvarts [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]


>>>


Мить... Святослав Вакарчук и «Океан Ельзи»

Среда, 20 Апреля 2016 г. 18:33 + в цитатник
Это цитата сообщения K_Irene [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

 


ельзя терять надежду.
Нельзя сдаваться до последнего мига. Возможно именно он, последний миг, принесет весну,
которая станет началом новой жизни.
Весну, с которой ты захочешь поделиться со всем миром
"

Святослав Вакарчук

 



*********



Как прошить утолщения на швах

Воскресенье, 17 Апреля 2016 г. 16:01 + в цитатник
Это цитата сообщения LediLana [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

 Забирайте к себе в дневник чтобы не потерять!

3925311_Kak_proshit_ytolsheniya_na_shvah (360x480, 53Kb)


Так советуют проходить толстые швы, используя приспособление для толстых швов или, например, кусочек картона.

Начало шва.

Чтобы выровнять лапку, положите под нее прокладку (например картоночку) и строчите от края ткани.

Проходя через толстый шов:

Читать далее...

Как правильно извиняться.

Четверг, 14 Апреля 2016 г. 18:07 + в цитатник
Ученые выделили необходимые компоненты эффективного извинения:

*выражение сожаления;
*объяснение причины, из-за которых произошла ошибка;
*признание ответственности за то, что вы сделали;
*раскаяние;
*предложение исправить ситуацию лично;
*просьба о прощении.

В первом из двух экспериментов приняли участие 333 человека. Они должны были представить себя работником отдела кадров, который принимает новых сотрудников. По условиям эксперимента, «соискатели» потеряли предыдущую работу из-за того, что неверно заполнили налоговую декларацию и скрыли доходы от прироста капитала. Нанимаемые на работу люди признавали свою ошибку в письменном виде.
Во втором исследовании участвовали 422 человека. Они читали тексты извинений, в которых было от одного до шести необходимых элементов извинения, а потом «кадровики» из предыдущего эксперимента решали, кому они могли бы доверять после совершенного.
Эксперимент показал, что не все компоненты извинений оказываются равны. «Наиболее важным является признание ответственности. Необходимо заявить, что случившееся произошло по вашей вине, что это вы совершили ошибку», — рассказал один из авторов работы Рой Левицки.

Вторым важнейшим элементом является предложение лично все исправить. «Слова сами по себе не имеют ценности: за ними должны последовать реальные действия», — сказал Левицки.
А вот просьба о прощении оказалась самым бездейственным способом это прощение получить. Ученые подчеркивают, что в реальной жизни, когда человек извиняется в устной, а не письменной форме, важную роль играют интонации и эмоции.

https://health.mail.ru/news/amerikanskie_uchenye_uchat_pravilno_izvinyatsya/?frommail

Виктор Шендерович: «Если сам не заплачешь, то и читатель тоже останется равнодушным»

Воскресенье, 10 Апреля 2016 г. 22:42 + в цитатник
a57k7627 (700x466, 57Kb)
Многие из тех, кто застал золотые годы телеканала НТВ, до сих пор скучают по программам «Куклы», «Итого». К счастью, читать имевшего непосредственное отношение к тем передачам, писателя, публициста Виктора Шендеровича можно и сегодня.

Разговор с нашим героем про книги оказался одним из самых длинных и подробных за всю историю «Принципа чтения». Виктор Шендерович рассказал и о русской литературе, естественной и необходимой как воздух, предложил считать Пушкина «скрепой», признался, что рэтлендианец, вспомнил о своем шекспироведческом открытии, объяснил обаяние Довлатова, поведал, почему писателям нельзя читать. И это далеко не все.

— Первые книжки в моей жизни — они, естественно, появились от родителей. От них же у меня ощущение «сверхценности» книги, чувство: это лучшее, что есть на белом свете!

В детстве мне нравилось болеть: лежишь с температурой, а тебе читают вслух хорошие книги.

Когда мне было лет 10, я прочел «Повесть о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева. Конечно, до этого тоже были книги — Пушкин и все остальное, как и полагается. Но первое, что я по-настоящему помню, это именно «Повесть о Ходже Насреддине». Это был первый случай, когда появилось сладкое ощущение: выдуманное становится важнее всего остального на свете, и ты начинаешь жить внутри книги. Потом, при встрече с хорошей литературой, оно повторялось. До сих пор для меня это главный критерий настоящей художественной литературы. У Довлатова об этом сказано: «Самая большая трагедия моей жизни — смерть Анны Карениной». И всякий человек с читательским опытом, он, конечно, помнит похожие случаи. У меня такое было с «Мастером и Маргаритой», с «Фаустом», с Маркесом… Счастливое наркотическое читательское состояние. Но первый раз я погрузился в него с «Повестью о Ходже Насреддине».

Потом были разные авторы. Что интересно, Пушкин в этом списке не первый. Воздуха, которым ты дышишь, не замечаешь. Пушкин всегда был вокруг, поэтому его присутствие не фиксируется. Сказки, другие произведения… Так или иначе, он присутствовал и присутствует всегда.

У меня был период серьезного увлечения драматургией Пушкина. «Маленькие трагедии», «Бориса Годунова» я до сих пор помню близко к тексту.

Из «Маленьких трагедий» «Моцарта и Сальери» знаю наизусть. Так получилось, специально я не учил. Хорошо помню момент, когда я обнаружил, что помню текст. 1976 год, студентов тогда посылали «на картошку». Я становился на карачки на борозду и шел по ней, собирая картошку. И заметил, что если читать неспешно вслух «Моцарта и Сальери», то текста хватает до конца борозды. Оказалось, я знаю его полностью.

Прозу Пушкина и его поздние стихи я уже гораздо позже почувствовал. Но Пушкин сопровождает нас так или иначе постоянно. Когда ищут национальную идею, объединяющую россиян, я думаю, какая глупость искать то, что лежит на поверхности. Пушкин нас объединяет! Знание его текстов и есть примета принадлежности к русской культуре. Русский человек это не тот, у кого есть российский паспорт, он есть и у Жерара Депардье, и у Рамзана Кадырова, хотя ни тот, ни другой не являются русскими людьми по культуре (я сейчас только о ней говорю). Если ты даешь отзыв на пароль «Мороз и солнце», отвечаешь «День чудесный», то ты прошел первую ступень экзамена. На второй должен продолжить строчку позатейливее. Еще на какой-то ступени нужно назвать сестер Лариных по именам. Если делаешь это не задумываясь, то ты русский человек. Мне кажется, такая идентификация очень точна. Обидно, что такие простые вещи нами не осознаны. Мы постоянно ищем какие-то скрепы. То православие в самом чудовищном, византийском виде. То Сталин. А Пушкин почему-то не скрепа. Это странно и досадно, он действительно скрепа. Если что-то может связать меня и, возьмем противоположности — Проханова, ультралиберала Борового, ультраконсерватора Дугина, то все, надеюсь, продолжат строку «Мороз и солнце…». И уже есть общий знаменатель. Дальше — договариваться о подробностях.

Продолжу о своих читательских пристрастиях. В старших классах и в институте я был страшным фанатом Шекспира. Пять его главных трагедий («Ромео и Джульетта», «Гамлет», «Король Лир», «Макбет», «Отелло») знал близко к тексту. И для меня это был некоторый воздух. Я до сих пор свободно внутри них ориентируюсь, люблю их, и это меня во многом сформировало. У меня нет гуманитарного образования. Институт культуры не считается, там можно было хорошо провести время. А вот Шекспир, прочитанный внимательно, с огромным количеством примечаний, в разных переводах, с большим интересом — это другое дело. Я не думаю, что много людей прочли все 37 пьес Шекспира. Часть из них я прочел один раз и к ним не возвращался. Но есть те, к которым надо обращаться снова. Для меня это была важная часть жизни.

В Шекспире есть загадка. Признаюсь, я — рэтлендианец. Принадлежу к той замкнутой касте людей, которая считает, что все написал не Шекспир, а граф Рэтленд. Мне кажется совершенно невозможным, чтобы это сочинил тот человек, которому тексты приписывают. Длинная тема, любой желающий узнать подробности может прочитать книгу Ильи Гилилова «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса».

То, что сама фигура Шекспира как автора этих пьес очень подозрительна — об этом говорилось давно. Марк Твен называл его «самым великим из никогда не существовавших драматургов». Анна Ахматова смеялась над версией, что все написал Шекспир. Скажу только самые очевидные вещи. Он был необразованным человеком. Первым грамотным в их семье стал его зять. Автор пьес же знал 8 языков. Не осталось ни одной рукописи Шекспира. Вся его биография прослежена. С 18 лет, когда он покинул Стратфорд, вся его жизнь прошла в Лондоне. Шекспир никуда не выезжал, не видел никакой Италии. Потом, в 1612 году он внезапно вернулся из Лондона в Стратфорд, замолчал, больше не написал ни строчки. 1612 — это как раз год смерти Рэтленда. В этом году будет отмечаться 400-летие смерти Шекспира. Он умер, объевшись кабаном на собственных именинах. Он был человеком, от которого не стоило ожидать большой духовности. Жесточайший ростовщик, за пенсы и шиллинги у него дети и женщины сидели в долговых ямах. Был чудовищем. Может ли чудовище быть великим драматургом? Может, и поэтом, и драматургом, сколько угодно таких примеров. Но у Шекспира не было книг в доме. В его завещании не упомянуто ни одной, а они в то время были очень дороги. И психологический портрет автора пьес Шекспира давно составлен и ни коем образом не совпадает с Шекспиром.

Впрочем, неважно, кто бы их не написал, пьесы есть, и я их знал.

Я написал несколько работ о Шекспире, они не опубликованы. Расскажу одну байку. В армии, нетвердо зная английский язык, со словарем, я перевел десяток сонетов Шекспира. По молодости можно, я был наглым юношей. В «Золотом теленке» — «Гомер Мильтон и Паниковский», в моем случае это были «Пастернак, Лозинский и Шендерович». Показал переводы, меня позвали на шекспировскую конференцию — прийти послушать умных людей. Там я оказался в кругу этих великанов: Александр Аникст, Алексей Бартошевич, театроведы, литературоведы… Сидел, молчал и слушал.

С неопубликованием одной моей вещи связана байка. Я обнаружил, что в одной из шекспировских хроник переводчики потеряли персонажа Эдуард Черный принц. Это случилось еще в XIX веке, следующие переводчики халтурили, перелицовывали старый вариант, и ошибка кочевала из книги в книгу. Я страшно обрадовался: я автор научного открытия в русском шекспироведении! Побежал этой находкой делиться к Александру Аниксту с убеждением, что мне полагается «шоколадка». Бедный Александр Абрамович чуть не заплакал и воскликнул: «Отстаньте от меня с этим восьмитомником!». Дело в том, что восьмитомник Шекспира под редакцией Аникста был его пожизненным проклятием. Там множество ошибок. Но, главное, почему стыдно вспоминать о том издании — оно выходило в годы травли Пастернака, поэтому там нет его переводов. Все говорили Аниксту о неточностях. И только он забыл об этом, как прибежал я и сообщил, что нашел еще одну ошибку. Я же по-юношески заблуждался, думал, истина добродетельна сама по себе, вне зависимости от контекста. Аникст просто взмолился, попросил не напоминать — и я не стал его мучить. Так и лежит статья неопубликованной.

Исследователь Аникст давно умер. А мое шекспироведческое открытие никому неизвестно. Может, правда, опубликую свой текст, раз вспомнил о нем.

Я очень увлекающийся человек. И в литературных предпочтениях меня «мотало» очень сильно. Западал на разные стили. Одновременно и последовательно для меня главные писатели — Бабель, Трифонов, Кортасар. Они очень на меня влияли. Я пытался марать бумагу в разных направлениях. Недавно обнаружил пробу в стиле Кортасара. Естественно, были тексты в сторону Бабеля… Это не специально делается, просто ты «надышиваешься», проникаешься ритмом автора. В старом анекдоте «Чукча не читатель, чукча писатель» только доля шутки. Когда пишешь, то нельзя читать ничего сильного в литературном смысле потому, что на тебя начинает влиять чужой ритм. Те люди, которые пытались писать смешно в моем поколении, обязательно прошли через заразу, инфлюэнцу Жванецкого. И не все выбрались. Я, вроде бы, выбрался, годам к 30 начал разговаривать своим языком, и то меня иногда уносило в интонацию Жванецкого, но я уже мог «отловить» ее. Это естественно, у него бесконечно талантливые тексты, он нашел манкий, заразительный, привлекающий язык. Подражать ему легко. Только это будет либо пародия, либо вторая производная. Зачем китайский iPad, если есть настоящий? Точно также со Жванецким и его подражателями.

Возвращаюсь к книгам и русской прозе. Лучшей мне кажется «Княжна Мери» Лермонтова. Недавно узнал, Чехов считал лучшей «Тамань». Для меня это загадка, считаю, по сравнению с «Княжной Мери» она малозначительна. «Княжна Мери» вообще образец невероятной прозы. Думаю, если бы Лермонтов жил дольше и писал прозу, он бы очень изменил пейзаж литературы. В «Княжне Мери» есть все. Драматизм, юмор, композиция, эмоциональное внутреннее напряжение, мысли, наблюдательность, откровенность.

Пушкин создал Вселенную, в которой мы живем. И стихи, и проза его, и драматургия — это «точка отсчета» в русском языке, поэтому о нем трудно говорить. А Лермонтов — это уже развитие.

Довольно поздно я проникся Толстым. Но больше все же Чеховым. Лаконизм, спрятанное напряжение… Его прозу я бы назвал мужской. В том смысле, что есть драматизм, но нет всхлипывания. Конечно, «мужская проза» — условно, по типажу. Есть совершенно блистательные женщины-прозаики, их проза замечательная, ясная — Толстая, Улицкая, Рубина. Тэффи тоже писала неженскую. Чехов — образец мужской прозы. И его тексты без «указательного пальца», отсутствие которого современники ошибочно считали равнодушием. Чего там нет, так это равнодушия. Просто Чехов одним из первых стал доверять читателю, очень надеяться на него. Что тот сам прочтет, увидит отношения, сможет разобраться, что происходит, без обличающих восклицаний автора.

Забыл Гоголя. Мы невероятно богатые люди — вспоминая о русской прозе, можно не сразу вспомнить Гоголя, который гений в русской прозе. Если бы я был человеком верующим, то сказал бы, что последние страницы первого тома «Мёртвых душ» просто продиктованы свыше. Они словно записаны. Это музыка, это действительно поэма! Гоголь открыл невероятные пластические возможности языка. Пушкинский — простой, прозрачный. Лермонтовский — сжатый, желчный, но предельный лаконичный. А воздух — это Гоголь.

Я меньше люблю его украинскую прозу (прошу не видеть в этом никакой политической подоплеки!). Для меня Гоголь начинается по-настоящему в петербуржский период. Это, конечно, «Шинель», «Петербургские повести» и «Мертвые души».

Достоевский мне близок в гораздо меньшей степени. Хотя у него есть блестящие куски, но интонационно он не мой писатель. Вообще мне кажется, психически здоровому человеку довольно трудно с Достоевским. Он заставил в такие глубины заглядывать, поэтому и стал для человечества «номер один». Если говорить о русской прозе на Западе, то там Достоевский, Толстой и Чехов, безусловно, известнее, чем Гоголь с Пушкиным или Салтыков-Щедрин.

Достоевского очень полезно читать психиатрам. Пограничные состояния, неврозы, загадки — все у него описано. Толстовские герои — они все в пределах нормы. При том что психологический разброс между Долоховым и Пьером Безуховым велик, все это не психиатрические случаи, а социальные.

Очень любопытно: когда ты читаешь Достоевского он в книге везде — с его собственной эпилепсией, истерикой. Когда ты читаешь «Анну Каренину» или «Войну и мир», то забываешь про Толстого. Его нет. Есть Наташа, Андрей, Пьер… Он поразительным образом вживается в героев.

Хочется вынести за скобки русскую литературу великую. Ты с этим вырос, кому повезло, для кого это естественно. И ты даже не осознаешь до какой степени ты сделан ими, до какой степени был бы не собой, если бы в твоей жизни не случилось Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого. Не замечаешь того, к чему привык. И русская литература - она как воздух, как рука или нога.

Кроме великой русской литературы вспомню Бальзака и Диккенса. Это надо читать вовремя, в юности, в то время, когда душа формируется. Диккенс сентиментален. Там есть вера в человеческое добро. Знание о жестокости мира, и все же удивительно представление о том, что человек все же по природе своей хорош. Для внятного различения добра и зла есть Диккенс.

Бальзак длинноват на нынешний ритм. Но у него есть великие вещи. Конечно, «Шагреневая кожа» прежде всего.

Для меня один из лучших романов ХХ века — «Вся королевская рать» Пенна Уоррена. У него есть великий перевод на русский. Нам повезло. Виктор Голышев, тот самый, который друг Бродского, перевел совершенно грандиозно.

Нам вообще повезло с переводчиками. Как Райт-Ковалева перевела Сэлинджера! Школа огромная, замечательная и в прозе, и в поэзии. В последней отчасти вынуждено. Лучшие поэты, не имея возможности зарабатывать литературным трудом — Пастернак, Ахматова, Липкин, Тарковский, Самойлов — уходили в перевод. И бывают случаи, когда их варианты лучше подлинников. Грузины честно сознавались, что «Цвет небесный» Николоза Бараташвили в варианте Пастернака звучит еще сильнее.

Вернусь к книге «Вся королевская рать». Это один из главных романов моей жизни, тот случай, когда мир за пределами текста перестает существовать. В истории есть все, что должно быть в романе. И политическая сатира, и портрет времени, и любовная линия, и характеры, и невероятный нравственный урок. Звучит немного нравоучительно, но он обязательно должен быть. Вопрос в том, как он преподан. Тычется тебе в лицо грубо, назойливо — тогда ты отстраняешься, это немыслимое насилие. Или же это сделано тонко, как у Уоррена.

ХХ век — это взлет немыслимый американской литературы. Она очень разнообразна. Хемингуэй, Фолкнер, Уоррен, Марк Твен (еще из XIX века). Благодаря хорошим переводам, она стала нашей.

Конечно, у меня был период увлечения Хемингуэем. Недавно я его перечитал, с трепетом садился это делать. Я боялся, что мне не понравится. Что прежде было юношеское обольщение.

Не стоит встречаться с девушкой, которая тебе нравилась в молодости, ты можешь разочароваться, она постарела. А в случае с литературой — повзрослел ты.

Майн Рид, которым я зачитывался в детстве, недавно попался мне в кафе, где есть книжная полка. Люди приносят книги, можно брать их почитать. Я увидел «Затерянных в океане». Там мальчик и девочка на плоту, в океане, любовь… Взял книгу в руки с таким волнением, открыл… Зачем я это сделал?! Ужас! Так «дешево» написано… Мне было мало лет, и поэтому прежде очень нравилось. Лучше не возвращаться к былым возлюбленным.

Но что касается Хемингуэя, за чью книгу я брался с волнением, то я не разочаровался. Замечательные рассказы невероятной силы по-прежнему действуют на душу, работают.

Про Бабеля скажу отдельно. Его знают обычно по «Одесским рассказам». Блестящие, веселые — в моем поколении их часто цитировали. Это школа юмора, русского языка. Но какая мощная вещь «Конармия»! Там есть совершенно великие новеллы. Недавно я от уважаемого человека, моего друга литература услышал, что у Бабеля нет никакого морального урока, нравственной опоры… Просто описания. Но, например, вот рассказ «Мой первый гусь», где герой убил гуся, чтобы прокормиться. Там такая фраза: «Мы спали шестеро там, согреваясь друг от друга с перепутанными ногами, под дырявой крышей, пропускавшей звезды. Я видел сны и женщин во сне и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло».

Это невероятная проза, восходящая, как ни странно, по музыкальности к Гоголю. Музыка, а не описание сюжета. В другом рассказе из «Конармии» герой молил «о простейшем из умений — умении убить человека». А говорят об отсутствии у него нравственного урока! Это он пишет в 20-е годы.

Ильф и Петров — это школа юмора. Сараскина мной уважаемая писала о безнравственности Ильфа и Петрова. Над кем они смеются? Над священниками, над дворянами. Они советские писатели. Это такая советская литература. С одной стороны, правильно. С другой — почему же эту советскую литературу так долго не переиздавали, не печатали? Что-то они чуяли. Не знаю, что Ильф и Петров хотели написать. Но написали очень грустный роман «Золотой теленок». Между 1928, когда появились «12 стульев», и 1932 годом, когда написан «Золотой теленок», в стране изменилось много, если не все.

Юмор «12 стульев» — это ощущение собственной правоты. Бюрократы, тупицы, взяточники кажутся пережитками прошлого. И есть веселая интонация в «12 стульях». А 1932 год — это уже первые репрессии, страна на пороге трагического периода. Очень важное время начало 30-х для тех, кто это чувствовал. Они чувствовали. И обратите внимание, как безнадежно Остап Бендер становится лирическим героем. Он говорит: «Я не хочу строить социализм». Это отрицательный персонаж заявляет, но мы со всей очевидности ему симпатизируем. Он не альтер эго автора, но он живой, он наказывает жуликов. Он в тоске. Здесь нечего делать не только Корейке, но и Остапу, свободному человеку, художнику. Нет места живому и веселому человеку. И он не хочет строить социализм. Это бунт индивидуализма, только написанный с большим сочувствием к индивидуалисту. Не знаю до какой степени они сами осознавали и формулировали это даже между собой. Это свойство талантливого письма: пишется больше, чем хотел автор. Примета таланта, ее особенно видно в поэзии. Этим поэт отличается от подельника, скучного ремесленника. Поденщик про что придумал, про то и напишет. А поэта «далеко заводит речь». И с Ильфом и Петровым, по-моему, так и случилось. Они шли в одну комнату, попали в другую. «Золотой теленок» — замечательный, грустный роман, где столько безнадежности и такой вызов времени.

Сейчас я уже немного анализирую. Но в юности, когда мы читали Ильфа и Петрова, то это была для нас школа юмора, умения написать смешную фразу. У Ильфа в записных книжках: «Смешную фразу надо лелеять, холить, ласково поглаживая по подлежащему». Такой вкус к языку! И, конечно, у Ильфа и Петрова много мест, где торжествует комический язык. Они могли найти незаменимое слово, которое взрывает фразу изнутри. «Пеногон, растоптанный железными ногами Паши Эмильевича». Дописаться до этих «железных ног» дорогого стоит. У них много таких смешных фраз на пустом месте. Читаешь, смеешься.

Конечно, Булгаков. «Мастер и Маргарита» стал модой, но не перестал быть великой книгой, волшебной, которую можно перечитывать и перечитывать. Совершенно замечательно написанная вещь.

Лесков замечательный. У него есть блистательный публицистические формулировки. Для меня весь Лесков во фразе «Мы, русские, друг друга едим, и тем самым сыты бываем». Даже если бы он ничего кроме этого он не написал, все равно стал бы классиком. Но он чуть в стороне от моего литературного вкуса. Невозможно все любить.

Конечно, Грибоедов. Он невероятный совершенно, и опять-таки, живущий внутри. Поэтому я о нем сразу не вспомнил. Все «Горе от ума» внутри тебя.

Все, что вы хотели знать о русском правосудии — это «Дело» и «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина. Иногда время попадает в жанр. То время, когда Толстой к месту кажется или Чехов. Или наступают дни, когда понимаешь: нужен Сухово-Кобылин. В смысле укрупненности зла. Сейчас время Сухово-Кобылина.

Из книг ХХ века для меня поворотные, конечно, московские повести Юрия Трифонова, и потом его романы. «Старик», «Время и место»… Он огромный писатель. И 30 лет, прошедшие после его смерти, подтверждают, что он остался. Это не мода, московские повести и романы Трифонова навсегда в русской литературе.

Трифонов мощно анализировал прожитое и нравственную деградацию нашу, и ее истоки. Это один из самых мощных писателей ХХ века.

Совершенно другой Василий Шукшин. Из лучших образцов русской прозы его «Срезал», «Обида». Я бы их назвал «горячим письмом». Когда автор сам смеется и плачет, не пытается конструировать. Нулевой градус, когда автор отстранен, его не видно — такая мода появилась в последнее время. И появляется холод. А Трифонов не холодный и Шукшин не холодный. В «Обиде» так видна обида шукшинская, его слезы, нервы, смех… Проза, пропущенная через себя эмоционально — это бесценно. Когда с холодным носом написано, то я могу оценить писательское мастерство, повороты сюжета, композицию… Но уже выявил: если сам не заплачешь или не рассмеешься, то и читатель тоже останется равнодушным. Если я дописался до того, что мне смешно, значит, читатель рассмеется. У меня если сердцебиение, то будет и у читателя. В этом смысле флоберовское «Госпожа Бовари — это я» самый точный писательский рецепт. Собой писал Шукшин, Трифонов, собой написаны лучшие стихи Бродского.

Еще один человек, который меня менял, возможно, последний среди них — это Бродский. Я его прочитал уже сложившимся человеком, мне было под 30 лет. Незадолго до вручения ему Нобелевской премии появились его стихи. Я начал читать, и это было потрясение, я не предполагал, что меня 30-летнего что-то может так поразить. Он меня изменил. Не только мое представление о стихах, поэзии, но и о поведении человека. Стал примером социального поведения. Какие-то вещи у него как формулы, я их запомнил. Не могу сказать, что по ним живу, но внутри они распорками сидят. Его этика, индивидуализм, его поза, его достоинство, его представление о человеке, об истории — это сильно на меня повлияло, уже на довольно взрослого в тот момент человека.

Поздний Бродский — он усложненный. Для меня лучший Бродский — это «Зимним вечером в Ялте» и другое, написанное в конце 60-х, в 70-е, где он достиг, на мой вкус, совершенства. Вполне сложные стихи, но человеческий разум еще способен их воспринимать. Мой, по крайней мере. Потом он начал экспериментировать. После смерти Бродского Виктор Голышев решил опубликовать в «Новой газете» письмо Бродского. Оно написано абсолютно пушкинским четырехстопным ямбом. Совершенно замечательное, блестящее, легкое. Уже в 90-е годы, незадолго до смерти написано, когда Бродский писал чрезвычайно сложные стихи. Ему, видимо, было неловко просто разговаривать стихами. А он умел это делать. И этот пушкинский ямб в письме он не считал стихами. Хотя это замечательные стихи!

Многие говорили, Бродский — это мода. Но времени прошло достаточно с его смерти. 20 лет. И уже ясно, что речь не о моде.

Среди тех, кто меня сформировал — Володин. Он и автор пьес замечательных, в которых я даже играл студийцем. И совершенно неожиданно для меня возникли володинские стихи. Его интонация на меня очень повлияла. Это были как бы и не стихи, а разговорная интонация, абсолютно человеческая, совсем не на котурнах. Почти случайная сбивчивая речь…

Я имел счастье общаться с Володиным. И поразился, до какой степени эти стихи похожи на него самого.

Русская поэзия, ХХ век, и XIX — тоже как воздух. Прежде всего я говорю о юности. Пастернак к моему детству только оказался разрешенным. И появились книги. Роман еще не знали, а стихи из него уже были, причем без пояснения из какого романа. И, конечно, мы этим дышали.

Чуть позже мы узнали Мандельштама, который тоже стал воздухом. Это все ежедневное чтение, оно внутри и наизусть. И никуда не делось.

Поэзию ничем нельзя заменить, она дает настоящую точку отсчета. Я понимаю, это буквально был бы не я без Мандельштама, Самойлова, Левитанского, Тарковского. Мы (я говорю за свой круг) читали поэзию, иначе было просто невозможно. В этом нет столичного или еще какого-то снобизма. Просто о чем тогда разговаривать? Если ты чужд поэзии, то группа крови уже другая.

Мне трудно говорить о Горине. Читательское восприятие затмевается человеческим. Он мне сам сказал: «Я буду твоим ребе». И он следил за мной, помогал, давал советы и остерегал. И, конечно, его человеческая роль в моей жизни — она такая большая, настоящая, что мне тяжело говорить о нем просто как читателю о драматурге. Дыхание начинает прерываться. Хотя писатель он, конечно, огромный.

Ему было 32 года, когда он написал «Того самого Мюнхгаузена». Драматургия вообще самый сложный в профессиональном отношении жанр. Там недостаточно вдохновения. В 16 лет можно написать «Белеет парус одинокий». Но невозможно пьесу, она требует композиционного мастерства, других профессиональных качеств. Драматург — возрастная профессия. Это поэт может в 18 лет уже закончить, как Рембо. А драматурги созревают долго. Уникален случай Эрдмана, который в 24 года написал «Мандат», а в 28 — «Самоубийцу». Обычно драматурги так рано не расцветают. Горин в 32 написал «Того самого Мюнхгаузена», поразительный текст. Он успевал подумать прежде чем пошутить, по нынешним временам это уникальное умение. В «подкладке» его драматургии — настоящий ум и этика. Он твердо отличал добро от зла. Был ироничен. Но это была высокая ирония интеллекта, а не стеб.

Горин начинался с того, что он замечательно отличал добро от зла. И его ирония — это была ирония мудрости, а не цинизма.

Я поразился, спустя годы посмотрев «Того самого Мюнхгаузена». Время нас чему-то научило, постепенно избавило от иллюзий. И потом ты смотришь фильм, и понимаешь, что там все уже давно сказано. У очень молодого Горина.

Странно было бы, вспоминая Бродского, не вспомнить Довлатова, писателя, чьими современниками мы были. Это замечательная литература. Ее обманчивая простота позволяет некоторым неосторожным людям заявить, что это не литература, а записки, байки, так любой может. Что-то я не замечаю, чтобы так любой мог. Байки пытаются рассказывать многие. Но для того, чтобы написать повесть «Компромисс», этого мало.

«Нравственный урок» — это удивительно звучит применительно к Довлатову, который, конечно, никогда бы не произнес этих слов. Вкус не позволил бы. Но урок у него есть. Урок тихого человеческого достоинства заключается в том, что человек чрезвычайно недоволен собой. Довлатов был чрезвычайно недоволен собой. Поэтому он так востребован. Он о себе очень плохо думает, себе не нравится. Знает, что он не ангел. Но в окружающем мире ему больше всего не нравится он сам. Это делает его невероятно обаятельным на фоне тех людей, которым не нравится все вокруг, кроме себя. Он искренне испытывает тоску от собственного несовершенства. Повесть «Компромисс» вся об этом. Нет героя, но сама по себе рефлексия целительная. Он все время проигрывает. Бумага — честное место, ее не обманешь. Когда читаешь Довлатова, то видишь, что он так переживал свою жизнь, в значительной степени, как ему казалось, нереализованную. Полную сдач, компромиссов, поражений. И от этого проблемы. Он сделал трюк, который делали и до него. Как у Саши Черного: «Я истину тебе по-дружески открою: Поэт — мужчина. Даже с бородою». Конечно, мы должны понимать, что «я» — это часть художественного произведения.

Довлатов сделал страшную вещь. Дал герою свою фамилию. И неосторожные люди принимают это за чистую монету. Но это не совсем автор, хотя там, безусловно, есть приметы его биографии, много его рефлексий. Сам факт этих рефлексий создает дистанцию между автором и героем. Это интересный эффект. Довлатов решился на это и победил в своей игре. Он вытащил все жестко по отношению к себе. Кажется, он драматизирует и накручивает, демонизирует героя, делает его еще более неприятным, беспомощным, компромиссным. Но бесстрашно наделяет своей фамилией. Читать его наслаждение.

Помимо всего прочего, это наслаждение языком и стилем. В Америке он успел переписать многие ранние рассказы, доведя их до звукового совершенства. У него есть фразы, которые на бабелевском уровне. «Покойный, разминувшись с именем, казался вещью» в «Компромиссе». Или когда он описывает в «Филиале», как ухаживал за девушкой, поплыл, поскольку хорошо умел, и знал, что она смотрит на него. Потом встал — а ему по колено. «Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив». Замечательно написано, поэтому это можно перечитывать. Ты получаешь удовольствие от языка.

Эта блистательная проза тоже выдержала испытание временем. Мода прошла, а Довлатов остался.

Должен признаться, я очень давно не читаю художественную прозу. Это не значит, что проза плоха, которая сейчас появляется. Наверняка замечательная. Из последнего, из современников назову Меира Шалева, израильского замечательного писателя. Его «Русский роман», «Голубь и мальчик» - блестящие вещи. Есть Фаулз, Эко… Но у меня «перенасыщенный раствор» внутри. Нет свободных валентностей. Я читаю в основном нон-фикшн, мемуары, непридуманное. Это связано с тем, что, когда пишешь, душа должна быть пустовата. Как Жванецкий сформулировал, антивещество должно вырабатываться в голове. Не надо ее забивать. А когда ты читаешь того же Меира Шалева, то писать ничего нельзя. Это так сильно на тебя действует, ты просто под магнитным полем.

Свои книги не перечитываю. Возвращаюсь к ним только когда готовлю к переизданию. Очень много правлю, переставляю буквы, запятые, слова меняю местами, чаще сокращаю чем дописываю. Регулярно это делаю. Мне нравится процесс, отшлифовывания. Это такое развлечение.

А так чтобы вечером «Почитаю-ка я себя…». Нет, у меня есть что почитать. Хотя Уайльд говорил, что «Любовь к себе — это начало романа, который длится всю жизнь». Но у меня чаще свои старые тексты вызывают раздражение. Есть несколько рассказов моих собственных которые кажутся мне вполне удачными. Надеюсь, что это не устареет со злобой дня. По большому счету, не мое дело. Что есть, то есть. Загадывать бессмысленно. Весь опыт литературы это доказывает. Шекспира 150 лет не существовало. Был классицизм, и он считался древним варваром, писавшим странные вещи. Где сейчас Дидро, Корнель и Расин? А Шекспир на всех подмостках. Та же история была с Бахом. Он лет на 100 исчез из поля зрения человеческого. А в начале ХХ века главным модным поэтом был Брюсов. От которого не осталось ни одной строчки. Он был главным при живых десятках гениев — Цветаева, Блок, Ахматова, Ходасевич, Маяковский, Гумилев, Пастернак, Мандельштам тогда творили, а первым русским поэтом считался Брюсов. Не наше вообще дело гадать, кто первый, кто второй, кто седьмой. Когда Маяковскому говорили, что его стихи не переживут его, они на злобу дня, он говорил: «А вы зайдите лет через двести — там поговорим!». И оказался прав. Лучшие стихи Маяковского остались и останутся.

Не наше дело разбираться. Наше дело, как говорил Борис Леонидович, «быть живым, живым и только."

https://obzor.westsib.ru/article/482663?_utl_t=fb

ИСТОЧНИК: ТОМСКИЙ ОБЗОР
145154

АВТОР
Мария Симонова

Одиночество - удел сильных...

Воскресенье, 10 Апреля 2016 г. 21:07 + в цитатник
4460355-R3L8T8D-650-4290855-R3L8T8D-650-5 (650x650, 128Kb)
«Каждый день удивляешься тому, что самые достойные из людей – одиноки…»


Глубокое жизненное наблюдение о том, почему одиночество выбирает самых сильных людей, или они – одиночество:

«Каждый день, общаясь с разными людьми, удивляешься тому, что самые достойные из них – одиноки. Их отличает харизма, приятная внешность, живой аналитический ум, хорошее воспитание и манеры, за которыми всегда спрятан сильный взгляд, в котором едва просматривается небольшая грусть.

Они ищут «своих» людей: для общения, для компании и приятного отдыха, для любви, для отношений и семьи.

Они чаще ошибаются, сильнее страдают, реже идут на контакт, тяжелее переживают неудачи. Но каждый раз, сгорая в отношениях дотла, они возрождаются из пепла, становясь еще более совершенными и более сильными.

И снова, и снова начинают всё сначала...

Им чужды стереотипы современного общества, им невозможно навязать чужое мнение. Независимо от того, мужчина это или женщина, они в поисках такого человека, рядом с которым будет тепло и спокойно.

И это «спокойно» основано не на отсутствии ссор, адреналина или крайних граней эмоций. Это «спокойно» означает, что рядом человек, который не предаст. Человек, которому ты безгранично веришь, доверяешь и в котором уверен на все 200%.

Даже самые сильные люди бесконечно стремятся обрести уверенность, что их любят...»

ЖИЗНЬ И МУДРОСТЬ - Омар Хайям

Пятница, 25 Марта 2016 г. 23:14 + в цитатник
Один человек стал публично оскорблять Омара Хайяма:
– Ты безбожник! Ты пьяница! Чуть ли не вор!
В ответ на это Хайям лишь улыбнулся.


Наблюдавший эту сцену, разодетый по последней моде, щеголь в шелковых шароварах спросил Хайяма: – Как же ты можешь терпеть подобные оскорбления? Неужели тебе не обидно?

Омар Хайям опять улыбнулся. И сказал:

– Идем со мной.

Щеголь проследовал за ним в запыленный чулан. Хайям зажег лучину и стал рыться в сундуке, в котором нашел совершенно никчемный дырявый халат. Бросил его щеголю и сказал:

– Примерь, это тебе под стать.

Щеголь поймал халат, осмотрел его и возмутился:

– Зачем мне эти грязные обноски? Я, вроде, прилично одет, а вот ты, наверное, спятил! – и бросил халат обратно.

– Вот видишь, – сказал Хайям, – ты не захотел примерять лохмотья. Точно так же и я не стал примерять те грязные слова, которые мне швырнул тот человек.

"Обижаться на оскорбления – примерять лохмотья, которые нам швыряют."

БАЗОВЫЕ ПРАВА АССЕРТИВНОЙ ЛИЧНОСТИ 10 ПРАВИЛ

Вторник, 22 Марта 2016 г. 21:05 + в цитатник
АССЕРТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

ОПРЕДЕЛЕНИЕ И 10 ПРАВИЛ

Американский психолог Андреу Саттер разработал первый тренинг ассертивности в 1949 году. Его задачей было обучить людей как открыто, честно и прямо выражать свои потребности, желания и чувства, а также умению сопротивляться.

Были определены причины, мешающие проявлению ассертивности:

- Открытость выражения своих потребностей – это эгоизм;
- Люди должны догадаться о моих потребностях;
- Запрет на открытое проявление чувств;
- Мнение должно быть постоянным;
- При отказе помочь, люди перестанут уважать;
- При открытом выражении мыслей, я потеряю друзей;
- Запрет на принятие помощи от других людей.

Так что же умеет ассертивный человек?

- Постоять за себя;
- Делать комплименты и хвалить;
- Принимать критику и комплименты;
- Вести беседу и находить взаимовыгодные решения;
- открыто говорить о своей позиции и желаниях;
- говорить «нет» при необходимости.

Термин «ассертивность» происходит от английского слова «assert» — настаивать на своем, отстаивать свои права. Ассертивностью называют проявление вежливой настойчивости.

Под ассертивным поведением понимают позитивное поведение цельного человека, демонстрирующего самоуважение и уважение к другим, слушающего, понимающего и пытающегося достичь рабочего компромисса.

Мануэль Смит сформулировал правила ассертивного поведения в книге «Тренинг уверенности в себе»:

1. Я имею право оценивать собственное поведение, мысли и эмоции и отвечать за их последствия

Манипулятивное предубеждение: Я не должен бесцеремонно и независимо от других оценивать себя и свое поведение. В действительности оценивать и обсуждать мою личность во всех случаях должен не я, а кто-то более умудрённый и авторитетный.

2. Я имею право не извиняться и не объяснять своё поведение

Манипулятивное предубеждение: Я отвечаю за свое поведение перед другими людьми, желательно, чтобы я отчитывался перед ними и объяснял все, что я делаю, извинялся перед ними за свои поступки.

3. Я имею право самостоятельно обдумать, отвечаю ли я вообще или до какой-то степени за решение проблем других людей

Манипулятивное предубеждение: У меня больше обязательств по отношению к некоторым учреждениям и людям, чем к себе. Желательно пожертвовать моим собственным достоинством и приспособиться.

4. Я имею право изменить своё мнение

Манипулятивное предубеждение: В случае, если я уже высказал какую-то точку зрения, не надо ее никогда менять. Я бы должен был извиниться или признать, что ошибался. Это бы означало, что я не компетентен и не способен решать.

5. Я имею право ошибаться и отвечать за свои ошибки

Манипулятивное предубеждение: Мне не положено ошибаться, а если я сделаю какую-то ошибку, я должен чувствовать себя виноватым. Желательно, чтобы меня и мои решения контролировали.

6. Я имею право сказать: «я не знаю»

Манипулятивное предубеждение: Желательно, чтобы я смог ответить на любой вопрос.

7. Я имею право быть независимым от доброжелательности остальных и от их хорошего отношения ко мне

Манипулятивное предубеждение: Желательно, чтобы люди ко мне хорошо относились, чтобы меня любили, я в них нуждаюсь.

8. Я имею право принимать нелогичные решения

Манипулятивное предубеждение: Желательно, чтобы я соблюдал логику, разум, рациональность и обоснованность всего, что я совершаю. Разумно лишь то, что логично.

9. Я имею право сказать: «я тебя не понимаю»

Манипулятивное предубеждение: Я должен быть внимателен и чувствителен по отношению к потребностям окружающих, я должен «читать их мысли». В случае, если я это делать не буду, я безжалостный невежда и никто меня не будет любить.

10. Я имею право сказать: «меня это не интересует»

Манипулятивное предубеждение: Я должен стараться внимательно и эмоционально относиться ко всему, что случается в мире. Наверное, мне это не удастся, но я должен стараться этого достичь изо всех сил. В противном случае, я черствый, безразличный.

При частичном использовании источников oblakokursov и andreysavenkov.3dn

Отделиться от родителей (о сепарации)

Понедельник, 14 Марта 2016 г. 22:19 + в цитатник
Тема сложных, запутанных, незавершенных отношений с родителями, как я поняла, для многих актуальна, поэтому сегодняшний текст – о сепарации, т.е. отделении от родителей. Отделении не столько физическом и финансовом (с этим почти все как-то справляются), сколько психологическом. Ведь можно давно не жить вместе с мамой и папой (их самих может уже не быть в живых), но долгие годы находиться под влиянием их установок, оценок, суждений, действовать с оглядкой на них, вести с ними внутренний диалог, вновь и вновь пытаясь что-то доказать.

В свое время для меня большим открытием стала периодизация отношений с родителями, озвученная моей преподавательницей М.Е. Ланцбург.
Симбиоз
1 этап: «симбиоз со знаком плюс». Это период от рождения до 10-12 лет – когда ребенок во всех смыслах зависит от родителей и находится в слиянии с ними. Мама и папа - самые значимые для него фигуры, их авторитет (пока) непререкаем.

2 этап: «симбиоз со знаком минус». Идеалы рушатся. Ребенок (уже подросток) начинает сопротивляться прежней зависимости и все больше ориентируется на мнение сверстников. Начинаются претензии, растет недовольство и разочарованность родителями, которые уже не могут (или отказываются) удовлетворить растущие желания отпрыска (купить новый айфон, например).

Значение этого периода – в расставании с иллюзиями, в принятии мира со всеми его ограничениями, страданиями, несправедливостью. В понимании, что родитель – не бог, а всего лишь обычный человек со своими слабостями и недостатками. В идеале, подросток должен сделать вывод, что детство – заканчивается, надо становиться более самостоятельным и взрослым, учиться отстаивать свое мнение, защищать то, что для тебя дорого и важно, поступать по-своему, нести за это ответственность и перестать что-то ждать от мамы и папы.

3 этап: автономия. Это и есть та самая свершившаяся сепарация, когда человек психологически отделяется от родительской семьи, начинает опираться на себя, рулит своей жизнью сам. Когда он нашел свое уникальное, неповторимое «Я», выстроил границы и – самое главное – уже не зависит от суждений и эмоциональных реакций родителя. Не «ведется» на провокации, не лелеет свою обиду и не пытается оправдаться.

Отделившийся, сепарированный, ставший взрослым и зрелым «ребенок» уже не ждет, что родитель будет проявлять заботу и любовь, если он на них неспособен. Это очень важно – осознать, что вас могут не любить. Отыгрывать на вас свои собственные травмы, реализовывать за ваш счет свои потребности. И не любить. У каждого человека – свои ресурсы. Кто-то не умеет петь, а кто-то не умеет быть мамой (папой).

Чтобы отделиться, надо сначала хорошенько объединиться, а затем и хорошенько повоевать – т.е. качественно пройти первые два этапа. Однако до автономии редко кто доходит. Обычно люди застревают на каком-то этапе – либо «симбиозе +» (мама остается главным человеком всей жизни и основной эмоциональной привязанностью), либо «симбиозе –» (вечной конфронтации с родителями, попытках им что-то доказать).

Автономия же подразумевает не отношения ребенка и родителя (и совершенно неважно, кто на самом деле ребенок, а кто родитель, сплошь и рядом происходит инверсия – когда дети с малых лет выполняют роль родителя по отношению к маме или папе). Она подразумевает отношения двух взрослых людей без эмоциональной зависимости.

Эмоциональная зависимость – это чрезмерная важность для тебя другого человека, сфокусированность на отношениях с ним (причем необязательно эти отношения приятны и доставляют удовлетворение). Это постоянная потребность в его присутствии (опять же необязательно наяву, а, например, во внутрипсихическом пространстве). Это когда на тебя сильно влияют его настроения, слова, желания. Когда ты чувствуешь ответственность за его эмоциональное или физическое состояние. Когда «собираешь» его ожидания и пытаешься им соответствовать, угодить. Или наоборот, отстаиваешь право быть собой. Все время отстаиваешь. Борешься. Протестуешь. Споришь.

Что же в таком случае эмоциональная независимость? Я уже приводила этот пример:
Допустим мама недовольна своей взрослой дочерью и критикует ее. Эмоционально зависимый «ребенок» будет испытывать стыд, вину или огрызаться в ответ, даже если прекрасно знает, что прав. Эмоционально независимая дочь не будет чувствовать ни вину, ни возмущение. Она будет лишь сожалеть о том, что мама испытывает неприятные для нее самой эмоции. И все. При этом ее (дочери) собственный эмоциональный мир затронут не будет. Мамино недовольство не станет трагедией, не подтолкнет к каким-то действиям и не снизит самооценку.

Отделиться от родителей, ограничить их влияние и вмешательство в свою жизнь – не значит разрушать связи. Это значит «перезагрузить» свои отношения, наладить контакт «взрослый-взрослый» на основе взаимоуважения. Признать, наконец, за собой право не соответствовать родительским ожиданиям, не отвечать за ситуацию в родительской семье, не отдавать им «долги», не ощущать себя виноватым. Но и! Позволить и родителю быть таким, какой он есть (был) – требовательным, критикующим, «неправильным», неидеальным.

Я («ребенок») - это я. Ты (родитель) – это ты. Мы самые близкие друг другу люди. Но мы (уже!) отдельные (чувствовать свою отдельность от других людей – вообще очень полезный навык). Тебе может что-то во мне (или моей жизни) не нравиться. Я могу на это «не нравится» не реагировать и жить своей головой. У каждого из нас – свой путь, свои ценности, свои решения и свое право на ошибки. Мы не устраиваем боевых действий, не переходим границы, не считаем, что кто-то кому-то что-то должен. Мы не используем друг друга, чтобы заполнить внутреннюю пустоту и придать своей жизни смысл. Мы радуемся тому, что мы друг у друга есть, такие, несовершенные, небезгрешные, но очень родные. Что мы живем, дышим и у нас есть еще время сказать, как мы благодарны друг другу, а если что не так – попросить прощения.

Безусловно, это процесс двусторонний. Ребенок отделяется и становится взрослым, родитель – отпускает и эту взрослость признает. Но даже если родитель не готов отпустить, достичь автономии возможно. Да, это большая, серьезная и трудная психологическая работа, но она может быть успешна. Ее итог: признать, согласиться с тем, что родители – те, которые есть (были), других не будет. Принять в родителях родителей, увидеть смысл в той маме и в том папе, которых дала природа. Поблагодарить их за жизнь и простить за ошибки.

"В тот день, когда ребенок понимает, что все взрослые несовершенны, он становится подростком; в тот день, когда он прощает их, он становится взрослым; в тот день, когда он прощает себя, он становится мудрым." (Олден Нолан)

"Никто никогда не добьется обособленности или автономии, считая другого плохим или неправым... Обособленность появляется только тогда, когда дети видят как хорошее, так и плохое в своих родителях, а также и в самом себе" (Б. и Дж. Уайнхолд).

Ирина Чеснова, психолог,
автор книг для родителей

гениальная притча

Воскресенье, 06 Марта 2016 г. 19:10 + в цитатник
"Если у тебя нет сил победить, пусть хватит сил не покориться."(Джохар Дудаев)

Когда-то дружили Вода, Ветер, Огонь и Честь. Они всегда были вместе, но как-то пришлось им разойтись, чтобы каждый мог заняться своими делами. При расставании стали они рассуждать, как им потом вновь найти друг друга. Вода сказала, что её можно найти там, где растет камыш. Ветер сказал, что он всегда находится там, где трепещут листья. Огонь сказал, что его можно найти по идущему вверх дыму. Лишь одна Честь стояла молча. Они спросили, почему она не называет своих признаков. Она сказала: «Вы можете и расходиться, и вновь сходиться, а мне это не позволено. Тот, кто однажды расстался со мною, расстался навсегда и уже со мной никогда не встретится»

Телеграмма. Константин Паустовский

Четверг, 03 Марта 2016 г. 23:17 + в цитатник
Октябрь был на редкость холодный, ненастный. Тесовые крыши почернели.

Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться один только маленький подсолнечник у забора.

Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветлы рыхлые тучи. Из них назойливо сыпался дождь.

По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо.

Пастуший рожок затих до весны. Катерине Петровне стало ещё труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся горький запах нетопленных печей, пыльный «Вестник Европы», пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась тёмная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот эта — портрет ее отца, а вот эта — маленькая, в золотой раме — подарок Крамского, эскиз к его «Неизвестной». Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом — известным художником.

В старости художник вернулся из Петербурга в свое родное село, жил на покое и занимался садом. Писать он уже не мог: дрожала рука, да и зрение ослабло, часто болели глаза.

Дом был, как говорила Катерина Петровна, «мемориальный». Он находился под охраной областного музея. Но что будет с этим домом, когда умрёт она, последняя его обитательница, Катерина Петровна не знала. А в селе — называлось оно Заборье — никого не было, с кем бы можно было поговорить о картинах, о петербургской жизни, о том лете, когда Катерина Петровна жила с отцом в Париже и видела похороны Виктора Гюго.

Не расскажешь же об этом Манюшке, дочери соседа, колхозного сапожника, — девчонке, прибегавшей каждый день, чтобы принести воды из колодца, подмести полы, поставить самовар.

Катерина Петровна дарила Манюшке за услуги сморщенные перчатки, страусовые перья, стеклярусную чёрную шляпу.

— На что это мне? — хрипло спрашивала Манюшка и шмыгала носом. — Тряпичница я, что ли?

— А ты продай, милая, — шептала Катерина Петровна. Вот уже год, как она ослабела и не могла говорить громко. — Ты продай.

— Сдам в утиль, — решала Манюшка, забирала все и уходила.

Изредка заходил сторож при пожарном сарае — Тихон, тощий, рыжий. Он еще помнил, как отец Катерины Петровны приезжал из Петербурга, строил дом, заводил усадьбу.

Тихон был тогда мальчишкой, но почтение к старому художнику сберёг на всю жизнь. Глядя на его картины, он громко вздыхал:

— Работа натуральная!

Тихон хлопотал часто без толку, от жалости, но все же помогал по хозяйству: рубил в саду засохшие деревья, пилил их, колол на дрова. И каждый раз, уходя, останавливался в дверях и спрашивал:

— Не слышно, Катерина Петровна, Настя пишет чего или нет?

Катерина Петровна молчала, сидя на диване — сгорбленная, маленькая, — и всё перебирала какие-то бумажки в рыжем кожаном ридикюле. Тихон долго сморкался, топтался у порога.

— Ну что ж, — говорил он, не дождавшись ответа. — Я, пожалуй, пойду, Катерина Петровна.

— Иди, Тиша, — шептала Катерина Петровна. — Иди, бог с тобой!

Он выходил, осторожно прикрыв дверь, а Катерина Петровна начинала тихонько плакать. Ветер свистел за окнами в голых ветвях, сбивал последние листья. Керосиновый ночник вздрагивал на столе. Он был, казалось, единственным живым существом в покинутом доме, — без этого слабого огня Катерина Петровна и не знала бы, как дожить до утра.

Ночи были уже долгие, тяжёлые, как бессонница. Рассвет все больше медлил, все запаздывал и нехотя сочился в немытые окна, где между рам ещё с прошлого года лежали поверх ваты когда-то жёлтые осенние, а теперь истлевшие и черные листья.

Настя, дочь Катерины Петровны и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад.

Катерина Петровна знала, что Насте теперь не до нее, старухи. У них, у молодых, свои дела, свои непонятные интересы, своё счастье. Лучше не мешать. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так тихо, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух.

Писем от Насти тоже не было, но раз в два-три месяца весёлый молодой почтарь Василий приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей. Он осторожно придерживал Катерину Петровну за руку, когда она расписывалась, чтобы не расписалась там, где не надо.

Василий уходил, а Катерина Петровна сидела, растерянная, с деньгами в руках. Потом она надевала очки и перечитывала несколько слов на почтовом переводе. Слова были все одни и те же: столько дел, что нет времени не то что приехать, а даже написать настоящее письмо.

Катерина Петровна осторожно перебирала пухлые бумажки. От старости она забывала, что деньги эти вовсе не те, какие были в руках у Насти, и ей казалось, что от денег пахнет Настиными духами.

Как то, в конце октября, ночью, кто-то долго стучал в заколоченную уже несколько лет калитку в глубине сада.

Катерина Петровна забеспокоилась, долго обвязывала голову тёплым платком, надела старый салоп, впервые за этот год вышла из дому. Шла она медленно, ощупью. От холодного воздуха разболелась голова. Позабытые звезды пронзительно смотрели на землю. Палые листья мешали идти.

Около калитки Катерина Петровна тихо спросила:

— Кто стучит?

Но за забором никто не ответил.

— Должно быть, почудилось, — сказала Катерина Петровна и побрела назад.

Она задохнулась, остановилась у старого дерева, взялась рукой за холодную, мокрую ветку и узнала: это был клён. Его она посадила давно, ещё девушкой-хохотушкой, а сейчас он стоял облетевший, озябший, ему некуда было уйти от этой бесприютной, ветреной ночи.

Катерина Петровна пожалела клён, потрогала шершавый ствол, побрела в дом и в ту же ночь написала Насте письмо.

«Ненаглядная моя, — писала Катерина Петровна. — Зиму эту я не переживу. Приезжай хоть на день. Дай поглядеть на тебя, подержать твои руки. Стара я стала и слаба до того, что тяжело мне не то что ходить, а даже сидеть и лежать, — смерть забыла ко мне дорогу. Сад сохнет — совсем уж не тот, — да я его и не вижу. Нынче осень плохая. Так тяжело; вся жизнь, кажется, не была такая длинная, как одна эта осень».

Манюшка, шмыгая носом, отнесла это письмо на почту, долго засовывала его в почтовый ящик и заглядывала внутрь, — что там? Но внутри ничего не было видно — одна жестяная пустота.

Настя работала секретарём в Союзе художников. Работ»было много, Устройство выставок, конкурсов — все это проходило через ее руки.

Письмо от Катерины Петровны Настя получила на службе. Она спрятала его в сумочку, не читая, — решила прочесть после работы. Письма Катерины Петровны вызывали у Насти вздох облегчения: раз мать пишет — значит, жива. Но вместе с тем от них начиналось глухое беспокойство, будто каждое письмо было безмолвным укором.

После работы Насте надо было пойти в мастерскую молодого скульптора Тимофеева, посмотреть, как он живет, чтобы доложить об этом правлению Союза. Тимофеев жаловался на холод в мастерской и вообще на то, что его затирают и не дают развернуться.

На одной из площадок Настя достала зеркальце, напудрилась и усмехнулась, — сейчас она нравилась самой себе. Художники звали ее Сольвейг за русые волосы и большие холодные глаза.

Открыл сам Тимофеев — маленький, решительный, злой. Он был в пальто. Шею он замотал огромным шарфом, а на его ногах Настя заметила дамские фетровые боты.

— Не раздевайтесь, — буркнул Тимофеев. — А то замерзнете. Прошу!

Он провел Настю по темному коридору, поднялся вверх на несколько ступеней и открыл узкую дверь в мастерскую.

Из мастерской пахнуло чадом. На полу около бочки с мокрой глиной горела керосинка. На станках стояли скульптуры, закрытые сырыми тряпками. За широким окном косо летел снег, заносил туманом Неву, таял в ее темной воде. Ветер посвистывал в рамках и шевелил на полу старые газеты.

— Боже мой, какой холод! — сказала Настя, и ей показалось, что в мастерской ещё холоднее от белых мраморных барельефов, в беспорядке развешанных по стенам.

— Вот, полюбуйтесь! — сказал Тимофеев, пододвигая Насте испачканное глиной кресло. — Непонятно, как я еще не издох в этой берлоге. А у Першина в мастерской от калориферов дует теплом, как из Сахары.

— Вы не любите Першина? — осторожно спросила Настя.

— Выскочка! — сердито сказал Тимофеев. — Ремесленник! У его фигур не плечи, а вешалки для пальто. Его колхозница — каменная баба в подоткнутом фартуке. Его рабочий похож на неандертальского человека. Лепит деревянной лопатой. А хитер, милая моя, хитёр, как кардинал!

— Покажите мне вашего Гоголя, — попросила Настя, чтобы переменить разговор.

— Перейдите! — угрюмо приказал скульптор. — Да нет, не туда! Вон в тот угол. Так!

Он снял с одной из фигур мокрые тряпки, придирчиво осмотрел ее со всех сторон, присел на корточки около керосинки, грея руки, и сказал:

— Ну вот он, Николай Васильевич! Теперь прошу!

Настя вздрогнула. Насмешливо, зная ее насквозь, смотрел на нее остроносый сутулый человек. Настя видела, как на его виске бьётся тонкая склеротическая жилка.

«А письмо-то в сумочке нераспечатанное, — казалось, говорили сверлящие гоголевские глаза. — Эх ты, сорока!»

— Ну что? — опросил Тимофеев. — Серьезный дядя, да?

— Замечательно! — с трудом ответила Настя. — Это действительно превосходно.

Тимофеев горько засмеялся.

— Превосходно, — повторил он. — Все говорят: превосходно. И Першин, и Матьящ, и всякие знатоки из всяких комитетов. А толку что? Здесь — превосходно, а там, где решается моя судьба как скульптора, там тот же Першин только неопределённо хмыкнет — и готово. А Першин хмыкнул — значит, конец!… Ночи не спишь! — крикнул Тимофеев и забегал по мастерской, топая ботами. — Ревматизм в руках от мокрой глины. Три года читаешь каждое слово о Гоголе. Свиные рыла снятся!

Тимофеев поднял со стола груду книг, потряс ими в воздухе и с силой швырнул обратно. Со стола полетела гипсовая пыль.

— Это все о Гоголе! — сказал он и вдруг успокоился. — Что? Я, кажется, вас напугал? Простите, милая, но, ей-богу, я готов драться.

— Ну что ж, будем драться вместе, — сказал Настя и встала.

Тимофеев крепко пожал ей руку, и она ушла с твердым решением вырвать во что бы то ни стало этого талантливого человека из безвестности.

Настя вернулась в Союз художников, прошла к председателю и долго говорила с ним, горячилась, доказывала, что нужно сейчас же устроить выставку работ Тимофеева. Председатель постукивал карандашом по столу, что-то долго прикидывал и в конце концов согласился.

Настя вернулась домой, в свою старинную комнату на Мойке, с лепным золочёным потолком, и только там прочла письмо Катерины Петровны.

— Куда там сейчас ехать! — сказала она и встала, — Разве отсюда вырвешься!

Она подумала о переполненных поездах, пересадке на узкоколейку, тряской телеге, засохшем саде, неизбежных материнских слезах, о тягучей, ничем не скрашенной скуке сельских дней — и положила письмо в ящик письменного стола.

Две недели Настя возилась с устройством выставки Тимофеева.

Несколько раз за это время она ссорилась и мирилась с неуживчивым скульптором. Тимофеев отправлял на выставку свои работы с таким видом, будто обрекал их на уничтожение.

— Ни черта у вас не получится, дорогая моя, — со злорадством говорил он Насте, будто она устраивала не его, а свою выставку. — Зря я только трачу время, честное слово.

Настя сначала приходила в отчаяние и обижалась, пока не поняла, что все эти капризы от уязвленной гордости, что они наигранны и в глубине души Тимофеев очень рад своей будущей выставке.

Выставка открылась вечером. Тимофеев злился и говорил, что нельзя смотреть скульптуру при электричестве.

— Мертвый свет! — ворчал он. — Убийственная скука! Керосин и то лучше.

— Какой же свет вам нужен, невозможный вы тип? — вспылила Настя.

— Свечи нужны! Свечи! — страдальчески закричал Тимофеев. — Как же можно Гоголя ставить под электрическую лампу. Абсурд!

Нa открытии были скульпторы, художники. Непосвящённый, услышав разговоры скульпторов, не всегда мог бы догадаться, хвалят ли они работы Тимофеева или ругают. Но Тимофеев понимал, что выставка удалась.

Седой вспыльчивый художник подошёл к Насте и похлопал ее по руке:

— Благодарю. Слышал, что это вы извлекли Тимофеева на свет божий. Прекрасно сделали. А то у нас, знаете ли, много болтающих о внимании к художнику, о заботе и чуткости, а как дойдёт до дела, так натыкаешься на пустые глаза. Ещё раз благодарю!

Началось обсуждение. Говорили много, хвалили, горячились, и мысль, брошенная старым художником о внимании к человеку, к молодому незаслуженно забытому скульптору, повторялась в каждой речи.

Тимофеев сидел нахохлившись, рассматривал паркет, но все же искоса поглядывал на выступающих, не зная, можно ли им верить или пока ещё рано.

В дверях появилась курьерша из Союза — добрая и бестолковая Даша. Она делала Насте какие-то знаки. Настя подошла к ней, и Даша, ухмыляясь, подала ей телеграмму.

Настя вернулась на свое место, незаметно вскрыла телеграмму, прочла и ничего не поняла:

«Катя помирает. Тихон».

«Какая Катя? — растерянно подумала Настя. — Какой Тихон? Должно бить, это не мне».

Она посмотрела на адрес: нет, телеграмма была ей. Тогда только она заметила тонкие печатные буквы на бумажной ленте: «Заборье».

Настя скомкала телеграмму и нахмурилась. Выступал Першин.

— В наши дни, — говорил он, покачиваясь и придерживая очки, — забота о человеке становится той прекрасной реальностью, которая помогает нам расти и работать. Я счастлив отметить в нашей среде, в среде скульпторов и художников, проявление этой заботы. Я говорю о выставке работ товарища Тимофеева. Этой выставкой мы целиком обязаны — да не в обиду будет сказано нашему руководству — одной из рядовых сотрудниц Союза, нашей милой Анастасии Семёновне.

Першин поклонился Насте, и все зааплодировали. Аплодировали долго. Настя смутилась до слез.

Кто-то тронул ее сзади за руку. Это был старый вспыльчивый художник.

— Что? — спросил он шепотом и показал глазами на скомканную в руке Насти телеграмму. — Ничего неприятного?

— Нет, — ответила Настя. — Это так… От одной знакомой…

— Ага! — пробормотал старик и снова стал слушать Першина.

Все смотрели на Першина, но чей-то взгляд, тяжёлый и пронзительный, Настя все время чувствовала на себе и боялась поднять голову. «Кто бы это мог быть? — подумала она. — Неужели кто-нибудь догадался? Как глупо. Опять расходились нервы».

Она с усилием подняла глаза и тотчас отвела их: Гоголь смотрел на нее, усмехаясь. На его виске как будто тяжело билась тонкая склеротическая жилка. Насте показалось, что Гоголь тихо сказал сквозь стиснутые зубы: — «Эх, ты!»

Настя быстро встала, вышла, торопливо оделась внизу и выбежала на улицу.

Валил водянистый снег. На Исаакиевском соборе выступила серая изморозь. Хмурое небо все ниже опускалось на город, на Настю, на Неву.

«Ненаглядная моя, — вспомнила Настя недавнее письмо. — Ненаглядная!»

Настя села на скамейку в сквере около Адмиралтейства и горько заплакала. Снег таял на лице, смешивался со слезами.

Настя вздрогнула от холода и вдруг поняла, что никто ее так не любил, как эта дряхлая, брошенная всеми старушка, там, в скучном Заборье.

«Поздно! Маму я уже не увижу», — сказала она про себя и вспомнила, что за последний год она впервые произнесла это детское милое слово — «мама».

Она вскочила, быстро пошла против снега, хлеставшего в лицо.

«Что ж что, мама? Что? — думала она, ничего не видя. — Мама! Как же это могло так случиться? Ведь никого же у меня в жизни нет. Нет и не будет роднее. Лишь бы успеть, лишь бы она увидела меня, лишь бы простила».

Настя вышла на Невский проспект, к городской станции железных дорог.

Она опоздала. Билетов уже не было.

Настя стояла около кассы, губы у нее дрожали, она не могла говорить, чувствуя, что от первого же сказанного слова она расплачется навзрыд.

Пожилая кассирша в очках выглянула в окошко.

— Что с вами, гражданка? — недовольно спросила она.

— Ничего, — ответила Настя. — У меня мама… Настя повернулась и быстро пошла к выходу.

— Куда вы? — крикнула кассирша. — Сразу надо было сказать. Подождите минутку.

В тот же вечер Настя уехала. Всю дорогу ей казалось, что «Красная стрела» едва тащится, тогда как поезд стремительно мчался сквозь ночные леса, обдавая их паром и оглашая протяжным предостерегающим криком.

…Тихон пришёл на почту, пошептался с почтарем Василием, взял у него телеграфный бланк, повертел его и долго, вытирая рукавом усы, что-то писал на бланке корявыми буквами. Потом осторожно сложил бланк, засунул в шапку и поплелся к Катерине Петровне.

Катерина Петровна не вставала уже десятый день. Ничего не болело, но обморочная слабость давила на грудь, на голову, на ноги, и трудно было вздохнуть.

Манюшка шестые сутки не отходила от Катерины Петровны. Ночью она, не раздеваясь, спала на продавленном диване. Иногда Манюшке казалось, что Катерина Петровна уже не дышит. Тогда она начинала испуганно хныкать и звала: живая?

Катерина Петровна шевелила рукой под одеялом, и Манюшка успокаивалась.

В комнатах с самого утра стояла по углам ноябрьская темнота, но было тепло. Манюшка топила печку. Когда весёлый огонь освещал бревенчатые стены, Катерина Петровна осторожно вздыхала — от огня комната делалась уютной, обжитой, какой она была давным-давно, ещё при Насте. Катерина Петровна закрывала глаза, и из них выкатывалась и скользила по желтому виску, запутывалась в седых волосах одна-единственная слезинка.

Пришел Тихон. Он кашлял, сморкался и, видимо, был взволнован.

— Что, Тиша? — бессильно спросила Катерина Петровна.

— Похолодало, Катерина Петровна! — бодро сказал Тихон и с беспокойством посмотрел на свою шапку. — Снег скоро выпадет. Оно к лучшему. Дорогу морозцем собьет — значит, и ей будет способнее ехать.

— Кому? — Катерина Петровна открыла глаза и сухой рукой начала судорожно гладить одеяло.

— Да кому же другому, как не Настасье Семёновне, — ответил Тихон, криво ухмыляясь, и вытащил из шапки телеграмму. — Кому, как не ей.

Катерина Петровна хотела подняться, но не смогла, снова упала на подушку.

— Вот! — сказал Тихон, осторожно развернул телеграмму и протянул ее Катерине Петровне.

Но Катерина Петровна ее не взяла, а все так же умоляюще смотрела на Тихона.

— Прочти, — сказала Манюшка хрипло. — Бабка уже читать не умеет. У нее слабость в глазах.

Тихон испуганно огляделся, поправил ворот, пригладил рыжие редкие волосы и глухим, неуверенным голосом прочел: «Дожидайтесь, выехала. Остаюсь всегда любящая дочь ваша Настя».

— Не надо, Тиша! — тихо сказала Катерина Петровна. — Не надо, милый. Бог с тобой. Спасибо тебе за доброе слово, за ласку.

Катерина Петровна с трудом отвернулась к стене, потом как будто уснула.

Тихон сидел в холодной прихожей на лавочке, курил, опустив голову, сплёвывал и вздыхал, пока не вышла Манюшка и не поманила в комнату Катерины Петровны.

Тихон вошёл на цыпочках и всей пятернёй отёр лицо. Катерина Петровна лежала бледная, маленькая, как будто безмятежно уснувшая.

— Не дождалась, — пробормотал Тихон. — Эх, горе ее горькое, страданье неписаное! А ты смотри, дура, — сказал он сердито Манюшке, — за добро плати добром, не будь пустельгой… Сиди здесь, а я сбегаю в сельсовет, доложу.

Он ушел, а Манюшка сидела на табурете, подобрав колени, тряслась и смотрела не отрываясь на Катерину Петровну.

Хоронили Катерину Петровну на следующий день. Подморозило. Выпал тонкий снежок. День побелел, и небо было сухое, светлое, но серое, будто над головой протянули вымытую, подмёрзшую холстину. Дали за рекой стояли сизые. От них тянуло острым и веселым запахом снега, схваченной первым морозом ивовой коры.

На похороны собрались старухи и ребята. Гроб на кладбище несли Тихон, Василий и два брата Малявины — старички, будто заросшие чистой паклей. Манюшка с братом Володькой несла крышку гроба и не мигая смотрела перед собой.

Кладбище было за селом, над рекой. На нем росли высокие, жёлтые от лишаев вербы.

По дороге встретилась учительница. Она недавно приехала из областного города и никого ещё в Заборье не знала.

— Учителька идёт, учителька! — зашептали мальчишки.

Учительница была молоденькая, застенчивая, сероглазая, совсем ещё девочка. Она увидела похороны и робко остановилась, испуганно посмотрела на маленькую старушку в гробу. На лицо старушки падали и не таяли колкие снежинки. Там, в областном городе, у учительницы осталась мать — вот такая же маленькая, вечно взволнованная заботами о дочери и такая же совершенно седая.

Учительница постояла и медленно пошла вслед за гробом. Старухи оглядывались на нее, шептались, что вот, мол, тихая какая девушка и ей трудно будет первое время с ребятами — уж очень они в Заборье самостоятельные и озорные.

Учительница наконец решилась и спросила одну из старух, бабку Матрену:

— Одинокая, должно быть, была эта старушка?

— И-и, мила-ая, — тотчас запела Матрена, — почитай что совсем одинокая. И такая задушевная была, такая сердечная. Все, бывало, сидит и сидит у себя на диванчике одна, не с кем ей слова сказать. Такая жалость! Есть у нее в Ленинграде дочка, да, видно, высоко залетела. Так вот и померла без людей, без сродственников.

На кладбище гроб поставили около свежей могилы. Старухи кланялись гробу, дотрагивались тёмными руками до земли. Учительница подошла к гробу, наклонилась и поцеловала Катерину Петровну в высохшую жёлтую руку. Потом быстро выпрямилась, отвернулась и пошла к разрушенной кирпичной ограде.

За оградой, в легком перепархивающем снегу лежала любимая, чуть печальная, родная земля.

Учительница долго смотрела, слушала, как за ее спиной переговаривались старики, как стучала по крышке гроба земля и далеко по дворам кричали разноголосые петухи — предсказывали ясные дни, лёгкие морозы, зимнюю тишину.

В Заборье Настя приехала на второй день после похорон. Она застала свежий могильный холм на кладбище — земля на нем смёрзлась комками — и холодную тёмную комнату Катерины Петровны, из которой, казалось, жизнь ушла давным-давно.

В этой комнате Настя проплакала всю ночь, пока за окнами не засинел мутный и тяжелый рассвет.

Уехала Настя из Заборья крадучись, стараясь, чтобы ее никто не увидел и ни о чем не расспрашивал. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не мог снять с нее непоправимой вины, невыносимой тяжести.

Иосиф Бродский «Любовь»: история предательства и прощения

Пятница, 29 Января 2016 г. 20:27 + в цитатник
Это цитата сообщения Dmitry_Shvarts [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

Марина Басманова и Иосиф Бродский.


Марина Басманова и Иосиф Бродский.

Нобелевский лауреат Иосиф Бродский обошел всех собратьев по перу по числу посвящений одной единственной женщине — загадочной «М.Б.» Все его стихи были посвящены художнице Марина Басманова, которую поэт даже считал своей невестой. Однако судьба распорядилась так, что пара рассталась – Марина ушла к другу Бродского в новогоднюю ночь. Тем не менее, эта девушка оставила в душе поэта настолько глубокий след, что даже спустя 7 лет, в 1971 году, он посвятил ей стихотворение «Любовь».  Читать далее


Хрустящая капуста по-грузински, которая зарядит вас энергией на всю зиму

Четверг, 10 Декабря 2015 г. 19:23 + в цитатник
Зимой нам как никогда нужны витамины, чтобы стойко пережить холода. Идеальный помощник в этом — капуста по-грузински. Это яркая, пикантная закуска, которая готовится методом медленной закваски холодным рассолом. При заквашивании капуста не только не теряет своих полезных свойств, а напротив, приобретает новые. И что немаловажно, она низкокалорийная.

Ингредиенты:

3 кг белокочанной капусты
1,5 кг свеклы
3 жгучих красных перца (можно взять 1 шт., если не любите слишком острые блюда)
2 головки чеснока
2 пучка зелени сельдерея
3 ст. л. с верхом соли
2 л воды
горошины черного перца — по вкусу
10 горошин душистого перца
лавровый лист
3 соцветия гвоздики.

Способ приготовления:

В этом рецепте используется холодный рассол, поэтому нужно приготовить его заранее. Вскипятите в кастрюле воду и растворите в ней соль, добавьте перец, гвоздику, лавровый лист. Количество соли варьируйте по своему вкусу. Оставьте рассол остывать.
Капусту нарежьте дольками вместе с кочерыжкой. Свеклу нарежьте тонкими кружочками. Выбирайте небольшие кочаны капусты — так она будет привлекательнее выглядеть, когда заквасится.
Очищенный чеснок нарежьте дольками, а перец — колечками.
В глубокую кастрюлю выкладывайте заготовки слоями: немного свеклы на дно, затем капуста, снова свекла, посыпьте чесноком и колечками перца, накройте мятым в руках сельдереем (парой веточек). Так заполните всю кастрюлю. Верхний слой — свекла.
Залейте ингредиенты холодным рассолом так, чтобы он полностью покрыл овощи. Накройте крышкой или тарелкой, сверху поставьте гнет. Забудьте о капусте на 3 дня, пусть проквашивается прямо на кухне. Через некоторое время попробуйте рассол на предмет соли. Возможно, соль придется добавить, — капуста хорошо ее впитывает.
Через 3 дня емкость с капустой поместите в холодильник, а на 5-й день продукт будет полностью готов! Подавайте капусту, просто выложив на тарелку. Можете нарезать помельче и заправить растительным маслом.

Источник: solenya.ru
Смотрите также:
Источник: http://www.adme.ru/zhizn-kuhnya/hrustyaschaya-kapu...energiej-na-vsyu-zimu-1126360/ © AdMe.ru

Когда добро становится злом – притча о добре и зле

Воскресенье, 06 Декабря 2015 г. 18:02 + в цитатник
Считается, что каждый из нас должен относиться к другому человеку так же, как он хочет, чтобы поступали с ним, и желать другому того же, чего желает себе.

А всегда ли это верно?

В одном лесу жил Лось. Как-то раз брел он по лесу, размышляя о том, как грустно, что все его друзья куда-то разбежались, и сам не заметил, как вышел на опушку. Глядит, а на полянке пасется конь. И Лосю одиноко, и Коню скучно. Лось подошел, завел беседу. Слово за слово и не заметили они, как проболтали несколько часов. И Конь так понравился Лосю, что захотелось ему сделать новому приятелю что-то приятное. Он вспомнил, что иногда с удовольствием ест мухоморы.

– Не уходи, дождись меня, – попросил Лось нового друга и поскакал в лес.

Скоро он вернулся и с радостью положил перед Конем несколько мухоморов, уверенный в том, что новый друг оценит его гостинец. А надо сказать, что Конь никогда мухоморов не видел. Стал он с любопытством рассматривать красивые красные грибочки и, наконец, решился их распробовать. Хорошо, что мимо пробегал Заяц. Подскочил он к Коню и как закричит:

– Глупый ты, глупый! Ты что собрался есть? Жить надоело?

Лось и Конь с недоумением обернулись к Зайцу. А тот говорит:

– Что одному добро, то другому зло!

Сказал и поскакал дальше по своим заячьим делам.

А ведь нередко похожую ситуацию можно наблюдать в нашей жизни, когда, движимые благородными порывами в своем стремлении творить добро, родные, близкие, друзья, коллеги или просто знакомые начинают поучать, советовать, навязывать свое мнение, мотивируя тем, что они старше, опытнее или лучше знают, что нужно другому, исходя из собственного опыта, знаний и уровня развития, и совершенно не учитывая желания, чувства, мысли, знания и умения того, кому советуют. И мало кто в этот момент думает о том, что все мы разные, что у каждого из нас свои возможности, свои желания и свой жизненный путь.

Не все является тем, чем кажется.

Не зря говорят, что “благими намерениями вымощена дорога в ад”.

И что одному во благо, другому может обернуться злом.


Понравилось: 1 пользователю

8 вещей,о которых нужно помнить,когда всё идёт не так.

Среда, 02 Декабря 2015 г. 22:58 + в цитатник
10625033_1001547839872148_1912321912296114412_n (632x427, 66Kb)
1. Боль является частью роста. Иногда жизнь закрывает двери, потому что пора двигаться. И это — хорошо, потому что мы часто не начинаем движение, если обстоятельства не вынуждают нас. Когда наступают тяжёлые времена, напоминайте себе, что никакая боль не прибывает без цели. Двигайтесь от того, что причиняет вам боль, но никогда не забывайте урок, который она преподаёт вам. То, что вы боретесь, не означает, что вы терпите неудачу. Каждый большой успех требует, чтобы присутствовала достойная борьба. Хорошее занимает время. Оставайтесь терпеливыми и уверенными. Всё наладится; скорей всего не через мгновение, но в конечном счете всё будет... Помните, что есть два вида боли: боль, которая ранит, и боль, которая изменяет вас. Когда вы идёте по жизни, вместо того, чтобы сопротивляться ей, помогите ей развивать вас.

2. Всё в жизни является временным. Всегда, когда идёт дождь, ты знаешь, что он закончится. Каждый раз, когда вам причиняют боль, рана заживает. После темноты всегда появляется свет — вам напоминает об этом каждое утро, но тем не менее часто кажется, что ночь продлится всегда. Этого не будет. Ничто не длится вечно. Таким образом, если всё хорошо прямо сейчас, наслаждайтесь этим. Это не будет длиться вечно. Если всё плохо, не волнуйтесь, потому что это тоже не будет длиться вечно. То, что жизнь не легка в данный момент, не означает, что вы не можете смеяться. То, что что-то беспокоит вас, не означает, что вы не можете улыбнуться. Каждый момент даёт вам новое начало и новое окончание. Каждую секунду вы получаете второй шанс. Просто используйте его.

3. Волнение и жалобы ничего не изменят. Те, кто жалуются больше всех, добиваются меньше всех. Всегда лучше попытаться сделать что-то большее и потерпеть неудачу, чем попытаться преуспеть, ничего не делая. Ничто не закончено, если вы проиграли; всё закончено, если вы в действительности только жалуетесь. Если вы верите во что-то, продолжайте пытаться. И независимо от того, что произойдёт в конечном счёте, помните, что истинное счастье начинает прибывать только тогда, когда вы прекращаете жаловаться на ваши проблемы и начинаете быть благодарными за все те проблемы, которых у вас нет.

4. Ваши шрамы являются символами вашей силы. Никогда не стыдитесь шрамов, оставленных вам жизнью. Шрам означает, что боли больше нет, и рана затянулась. Это означает, что вы победили боль, извлекли урок, стали более сильными и продвинулись. Шрам является татуировкой триумфа. Не позволяйте шрамам держать вас в заложниках. Не позволяйте им заставлять вас жить в страхе. Начните рассматривать их как признак силы. Джалаладдин Руми однажды сказал: «Через раны в вас проникает свет». Ничто не может быть ближе к истине. Из страдания появились самые сильные души; самые влиятельные люди в этом большом мире помечены шрамами. Посмотрите на свои шрамы как на лозунг: «ДА! Я СДЕЛАЛ ЭТО! Я выжил, и у меня есть шрамы, чтобы доказать это! И теперь у меня есть шанс стать ещё более сильным».

5. Каждая маленькая битва — это шаг вперед. В жизни терпение не равно ожиданию; оно является способностью сохранять хорошее настроение, упорно работая на ваши мечты. Поэтому, если вы собираетесь пробовать, идите до конца. Иначе в старте нет никакого смысла. Это может означать потерю стабильности и комфорта на некоторое время, и, возможно, даже вашего разума. Возможно, вам придется не есть то, что вы привыкли, или не спать столько, сколько вы привыкли, в течение многих недель подряд. Это может означать изменение вашей зоны комфорта. Это может означать жертвование отношениями и всем, что вам знакомо. Это может означать появление насмешек. Это может означать одиночество. Одиночество, тем не менее, является подарком, который делает многие вещи возможными.Вы получите пространство, в котором нуждаетесь. Всё остальное — тест на вашу выдержку, на то, насколько вы действительно хотите достичь цели. И если вы захотите этого, Вы сделаете это, несмотря на неудачи и разногласия. И каждый шаг вы будете чувствовать себя лучше, чем вы можете вообразить. Вы поймёте, что борьба — не преграда на пути, это — путь.

6. Негативная реакция других людей — это не ваша проблема. Будьте уверены, когда плохое окружает вас. Улыбайтесь, когда другие попытаются победить вас. Это — лёгкий способ поддержать собственный энтузиазм. Когда другие люди будут говорить о вас плохо, продолжайте быть собой. Никогда не позволяйте чьим-либо разговорам изменять вас. Вы не можете принимать всё слишком близко к сердцу, даже если это кажется личным. Не думайте, что люди делают что-то ради вас. Они делают что-то ради себя. Прежде всего, никогда не меняйтесь для того, чтобы произвести впечатление на кого-то, кто говорит, что вы не достаточно хороши. Меняйтесь, если это делает вас лучше и ведёт вас к более яркому будущему. Люди будут говорить независимо от того, что вы делаете или как хорошо вы делаете это. Волнуйтесь о себе, а не о мнении других. Если вы верите во что-то, не бойтесь бороться за это. Большая сила прибывает из преодоления невозможного.

7. То, что должно произойти, произойдет. Вы обретаете силу, когда отказываетесь от криков и жалоб и начинаете улыбаться и ценить вашу жизнь. Есть благословения, скрытые в каждой борьбе, с которой вы сталкиваетесь, но вы должны быть готовы открыть сердце и ум, чтобы увидеть их. Вы не можете заставить вещи происходить. Вы можете только пытаться. В определенный момент вы должны отпустить ситуацию и позволить тому, что предназначено, случиться. Любите вашу жизнь, доверяйте интуиции, рискуйте, теряйте и находите счастье, изучайте через опыт. Это — долгая поездка. Вы должны прекратить волноваться, задаваться вопросами и сомневаться в любой момент. Смейтесь, наслаждайтесь каждым моментом своей жизни. Вы можете не знать точно, куда вы намеревались пойти, но вы в конечном счёте прибудете туда, где вы должны быть.

8. Просто продолжайте движение. Не бойтесь рассердиться. Не бойтесь полюбить снова. Не позволяйте трещинам в своём сердце превращаться в рубцы. Поймите, что сила увеличивается каждый день. Поймите, что храбрость прекрасна. Найдите в вашем сердце то, что заставляет других улыбаться. Помните, что вы не нуждаетесь во многих людях в своей жизни, поэтому не стремитесь иметь больше «друзей». Будьте сильны, когда будет тяжело. Помните, что вселенная всегда делает то, что является правильным. Признавайте, когда вы будете неправы и извлекайте уроки из этого. Всегда оглядывайтесь назад, смотрите, чего вы добились, и гордитесь собой. Не изменяйтесь ни для кого, если вы не хотите. Делайте больше. Живите проще. И никогда не прекращайте движение.

(Закрепите мотивирующий эффект легендарной историей о силе духа и правильном настрое, которую рассказал Ален Бомбар в своей книге "За бортом по своей воле" http://www.alpinabook.ru/catalogue/2232921/)



Процитировано 1 раз
Понравилось: 1 пользователю

Запрещенный фильм Александра Меня «Любить»

Понедельник, 30 Ноября 2015 г. 21:41 + в цитатник
Это цитата сообщения ЕЖИЧКА [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

✿ღ✿Запрещенный фильм Александра Меня «Любить»✿ღ✿

0_97c10_b2f9ef8d_orig (284x87, 23Kb)
«В момент влюбленности человек переживает Бога».
Запрещенный фильм Михаила Калика с Александром Менем и Алисой Фрейндлих.
В 1968 году отец Александр Мень принял участие в съемках полнометражного художественного фильма Михаила Калика «Любить». Фильм был запрещен к показу и практически уничтожен. В 1990 году режиссер частично восстановил картину, в которой снялись юные Андрей Миронов и Алиса Фрейндлих



«Несколько обычных историй с анкетой и наблюдениями» — так определили жанр фильма «Любить» авторы. И действительно, это документально-художественное исследование любви. Фильм Калика составили четыре лирических новеллы, каждая из которых предваряется эпиграфом из Песни Песней. Художественные новеллы дополнены документальными интервью прохожих, а также беседой-проповедью отца Александра Меня о силе и смысле любви.

«Любить» создавался Михаилом Каликом — режиссером с мировым именем, музыку написал Микаэл Таривердиев, текст песни — Евгений Евтушенко, в ролях — еще совсем молодые Андрей Миронов, Алиса Фрейндлих, Игорь Кваша, Екатерина Васильева, Светлана Светличная и другие.

Фильм «Любить» был варварски цензурирован — были вырезаны почти все интервью, цитаты из Песни Песней, вся беседа с отцом Александром — и выпущен смешным тиражом в 12 экземпляров. Михаил Калик обратился в суд, но суд не состоялся, на самого режиссера было заведено уголовное дело, а авторская копия фильма была реквизирована при обыске. В 1990 году Михаил Калик частично восстановил и доработал картину, поскольку авторская копия так и не была найдена.
0_97c10_b2f9ef8d_orig (284x87, 23Kb)


запеканки с овощами

Воскресенье, 29 Ноября 2015 г. 18:47 + в цитатник
8. Запеканка из цветной капусты

Запеканка из цветной капусты


Понадобится:
1 большой кочан цветной капусты
150 мл растительного масла
4 ст. л. панировочных сухарей
0,5 кг репчатого лука
0,5 ч. л. сахара
2 ст. л. столового уксуса
0,5 л молока
2 ст. л. муки
100 г нежирной сметаны
соль по вкусу
молотый черный перец по вкусу


Приготовление:
Капусту вымыть, отварить в подсоленной воде до готовности, охладить, разобрать на соцветия и обжарить их на 50 мл растительного масла.
Сделать луковый соус. Лук очистить и нарезать колечками, бланшировать 3 мин, затем положить в хорошо смазанную маслом кастрюлю, добавить уксус, сахар. Посолить, поперчить, накрыть крышкой и томить на тихом огне 25 мин.
Приготовить соус бешамель. Оставшееся масло разогреть в сковороде, добавить муку, перемешать. Влить горячее молоко, посолить, поперчить. Варить, постоянно помешивая, до загущения. В конце добавить сметану и хорошо перемешать.
Оба соуса соединить, перемешать и томить 15 мин, процедить.
Цветную капусту выложить в форму для запекания. Полить соусом, посыпать панировочными сухарями. Запекать в нагретой до 200 °С духовке 15 мин.


9. Картофельная запеканка с семгой.


Понадобится:

10 помидоров черри
1 стебель лука-порея
4 ст. л. оливкового масла
600 г отварного картофеля
500 г филе семги
2 яйца
150 мл жирных сливок
100 г тертого сыра
молотый черный перец
соль по вкусу.


Приготовление:

Помидоры черри вымойте, обсушите и каждый разрежьте пополам. Лук-порей нарежьте колечками и слегка подрумяньте на оливковом масле. Картофель нарежьте соломкой или натрите на крупной терке. Филе семги нарежьте тонкими пластами.
Духовку разогрейте до 180 °С. Форму для запекания выстелите промасленным пергаментом и плотно выложите натертый картофель (слоем около 1,5-2 см). Затем уложите лук-порей, филе семги и немного посолите. Уложите помидоры черри срезом вниз. Яйца взбейте со сливками и перемешайте с тертым сыром, посолите и поперчите. Вылейте в форму на рыбу с овощами и поставьте в духовку на 25-30 мин. На стол подайте, украсив веточками укропа.


10. Запеканка из макарон и овощей


Понадобится:

На 4 порции
100 г сливочного масла
300 г твердого сыра
500 г цветной капусты
500 г брокколи
3 ст. л. растительного масла
250 г макарон
1 морковь
соль
черный молотый перец по вкусу


Приготовление:

Цветную капусту и брокколи вымыть и разобрать на небольшие соцветия. В сковороде разогреть 2 ст. ложки растительного масла и обжарить в нем соцветия цветной капусты и брокколи до полуготовности в течение 8 мин. Выложить на бумажные салфетки, чтобы стекло лишнее масло.
Морковь очистить, нарезать тонкой соломкой и обжарить на отдельной сковороде в оставшемся растительном масле. Сыр натереть на терке и отложить 2 ст. ложки смеси.
Переложить овощи в миску, добавить сыр, немного посолить, поперчить по вкусу и аккуратно, чтобы овощи не раскрошились, перемешать.
В кастрюле вскипятить воду, посолить и отварить макароны до полуготовности. Откинуть их на дуршлаг и обдать холодной водой. Выложить на широкое блюдо.
Форму для выпекания смазать сливочным маслом. Уложить макароны по кругу, начиная снизу и плотно прижимая ряд к ряду. Уложив один слой, присыпать макароны оставшимся тертым сыром, после чего выложить второй слой.
Духовку разогреть до 180 °С. Уложить на макароны смесь овощей и сыра. Накрыть форму фольгой, поставить в духовку на 25 мин. Подавать запеканку горячей со сметаной или острым соусом по вкусу.


Поиск сообщений в ekzemplyarchik
Страницы: [21] 20 19 ..
.. 1 Календарь