Уже, в общем, три года, как я живу на лиру. За это время написано ровно 1140 постов (включая этот), из них десятка два-три даже наберется особенно мне ценных. Я нашла тут множество интересных людей, со многими теперь общаюсь, многих читаю, о некоторых давно ничего не слышала. Спасибо лиру за это.

Но.

Мне стало тут тесно. Не в обиду старожилам и отдельным личностям - просто слишком много стало детей, с которыми не о чем говорить, чье невежество и низкий интеллектуальный уровень удручает. Ну в самом деле, делать мне больше нечего, только обмениваться симпатиями, вступать в сообщества, удалять спамовые комментарии и письма и аккуратно подбирать слова в беседах, чтобы не задеть ничье ТДО. Оно как бы и понятно - Валез позиционирует лиру как молодежный сервер. Просто я не чувствую себя частью этой молодежи.

Второе важное - меня задолбало, что у меня воруют тексты и выдают их за свои. Я понимаю, что с ЖЖ воровать не перестанут, но все же у тех, кто ворует оттуда, наглости меньше. Не так давно мне пришлось доказывать авторство в Литературном институте, и опыт мне очень, очень не понравился.

Третье - лиру, конечно, менее userfriendly, чем ЖЖ, но зато тут так много рекламы, мигалок, предложений кого-то заводить, разводить, влюблять, дарить и посылать, что в глазах откровенно рябит. Мне банально жаль моего времени - вся эта мишура загружается так долго на медленном коннекте, что... нафиг оно мне надо?

В общем, это я к чему: пошел я ЖЖ на ПМЖ.

Выглядеть это будет так: дневник (уже сохраненный, ничего никуда не пропадет) будет закрыт по сегодняшнее число. Все записи, представляющие, с моей точки зрения, литературную ценность, будут постепенно перенесены в ЖЖ задним числом.

Списки друзей остаются живыми и подвижными - читать не перестану, комментировать тоже (хотя я, в общем, так редко это делаю, что это практически бессмысленное заявление). ЛС читаю, картинки смотрю. Все контактные данные есть в профиле.

Если вы есть в ЖЖ, напишите мне там в верхний пост (где комменты скринятся), я соответствующим образом отреагирую.

За сим всем удач,
Никуда не деваюсь, но писать сюда перестаю.

Искренне ваша.

Купила видеокарту.
Самое удивительное, что не только кино стало приятнее смотреть, но даже броузер выглядит чудесно, и глаза (пока) не устают совсем.
Ну, не говоря уже о том, что Линеечка летает со всеми тенями, отражениями, текстурами и максимальными видами.
А завтра мне дадут Сталкера.
Ыыыы!

Глупости на заметку

Сестре знакомого необходим донор крови. Группа не важна - там странная система "приведи пятерых друзей, устроим переливание", нужны люди для пополнения банка крови. Чем больше этих людей, тем лучше.

Дают денег - не то тысячу, не то полторы.

Процедура будет проходить в Онкологическом центре на Каширке по утрам: анализы и забор крови - в два дня.

Что нужно:

Прописка/регистрация в Москве и МО
Военный билет (если есть)

Что нельзя:

Нельзя сдавать кровь в менструацию
Нельзя пить гормональные препараты (противозачаточные)
В ближайший месяц не должны были делаться прививки
Донор не должен болеть серьезными хроническими заболеваниями


По всем вопросам писать и звонить мне.

Добыла старые-старые акустические записи Хелависы формата "Хелависа плюс гитара". Вот теперь я действительно готова присоединиться к ценителям голоса, манеры исполнения и тому подобных хелависиных достоинств. И настолько лучше, чем огламуренная Мельница - ни в какое сравнение не идет. Варианты мелодий, кстати, тоже какие-то более искусные, что ли. Ручной работы.

Недавно поддалась искушению и повесила себе в качестве дневникового фона растопыренного кота. А потом снова включили рекламу про Мальдивы. И теперь кот выглядит очень уж "в интерьере":

Чтобы не отлавливать всех потенциально интересующихся:

Я тут вот теперь учу (древне)ирландский. В скобках, потому что курс вообще на весь ирландский язык - от огамического до новоирландского. С попутным изучением культуры Ирландии. Это не стоит (пока?) ничего, а для студентов-аспирантов МГУ не стоит ничего и без оговорок. Происходит мистерия по субботам, в 18-10, на философском факультете МГУ (1 ГУМ, 11 этаж). Если кто-то хочет присоединиться, это еще можно сделать, но вот прямо сейчас - то есть до субботы. Для этого нужно написать одно электронное письмо по адресу macbeathan(/a/)mail.ie, представиться и попросить внести в список. После этой субботы присоединиться будет нельзя.

Спецплюшка для студентов МГУ: вы можете зачесть себе ирландский как иностранный. В диплом. Как именно это сделать (совсем просто), можно узнать у преподавателя лично.
Если я все правильно поняла, студенты родного Лита тоже могут так сделать.

Мелкий, но назойливый, как комар в ночи, раздражающий фактор – сокурсники, которые гордо говорят «я поэт!», «я драматург!», «я критик!», напрочь забывая о том, что, вообще-то, следовало бы говорить: «я студент».

* * *

Когда я, в эйфории свежеиспеченного студента, сказала в одной из компании знакомых – не то, чтобы друзей, но и не совсем уж чужих людей, что я, мол, таки поступила в Литературный, и меня можно с этим поздравить, повисла напряженная тишина.
- А зачем, - спросили меня наконец, - вообще учиться на писателя? Писатель – не профессия, и писать может каждый.
Позже оказалось, что так думают многие.
В общем, почти что все.

Я, конечно, верю в гениев.
Но не очень сильно.
Немного сильнее я верю в то, что практически всему можно научиться.

В детстве я ходила в актерскую студию – скорее для того, чтобы просто занять чем-то вечера, чем для того, чтобы действительно чему-нибудь научиться. Особенных актерских талантов у меня не было, зато был неограниченный интерес к людям; я сидела, по большей части, в молчании и оцепенении, которые все принимали за смущение, и наблюдала. Остальные играли; играли посредственно и блестяще, увлекаясь и не прилагая особенных усилий. После занятий же, когда все толклись в раздевалке, натягивая куртки и обматываясь шарфами, наш мастер, прислонясь небрежно к стене, давал нам советы на будущее и задания на неделю.
- Смотрите, - говорил он, - смотрите и запоминайте. Походки, повадки, жесты, интонации. Смотрите за одноклассниками, учителями, родителями, случайными прохожими на улицах. Ловите моменты. Собирайте картинки. Запоминайте этот мир.
Мы кивали, шумно прощались и выбегали в ранюю зимнюю ночь, хрустя грязным снегом.

После я увлеклась фотографией. Читала книги, мучила учительский цифровик, подражала, пробовала, старалась. Искала, находила, ловила – и упускала из рук. Мои друзья-фотографы говорили мне:
- Лови кадры. Всегда лови их – взглядом, если нет с собой фотоаппарата или нельзя фотографировать. Заставляй себя мысленно вгонять пространство в рамки кадра, представляй себе, как объем превращается в плоскость. Старайся увидеть результат, не начиная еще работы. Смотри и запоминай.
Я кивала, улыбалась, приникала глазом к объективу.

Но, в общем, я поняла по-настоящему, что они имеют в виду, только сейчас. Потому что писатели, в общем, тоже делают так. У меня есть блокнот – уже далеко не первый – с кусочками и набросками текстов. Увиденными ситуациями, подслушанными диалогами, навеянными мыслями, тонкими оборотами речи, меткими словцами, странными ощущениями, описаниями звуков, запахов, вкусов и настроений, мест и времен, воспоминаний и мечтаний. Моих и чужих. Шкатулка реальности, тонкостраничная, с плотными картонными стенками.

Господь тоже не из ничего лепил мир.
Хотя это, конечно, спорно.

* * *

Один из студентов Литературного института как-то спросил своего Мастера:
- Мастер, вы ведь научите меня писать?
- Вас научит Б-г, - ответил Мастер, - Я же лишь укажу вам путь к нему.

...а также настроения, монохромности и событий.


плюс два

...а также света, лиц и имен.


плюс четыре

- Нет, - сказала бабушка, - Я никуда не поеду. Я уже слишком старая для всего этого.
Но папа считал, что одной ей в городе делать нечего, и что кому-то же надо смотреть за Анжеликой, пока они с мамой будут загорать на пляже и ходить по вечерам в гости. В конце концов, такие путевки дают не каждый день, да еще бесплатно. И там, на островах, замечательный свежий воздух. Бабушка сможет подправить здоровье.
И они поехали всей семьей, хотя бабушка волновалась, не будет ли она лишней.
На островах в самом начале лета было совсем немноголюдно. Коридоры санатория, застеленные ковровыми дорожками, стояли пусты; дикий пляж тянулся на несколько километров, песчаный, с намытыми серыми корягами, кусочками янтаря и стеклышками, сглаженными морем до мутных зеленоватых камушков. После завтрака Анжелика ходила по пляжу босиком в поисках клада и принесла домой серебряное колечко, найденное в песке, кусок непонятной железки и бутылку, в которой, по всем признакам, должен был бы водиться джинн. Папа, после долгих уговоров, кряхтел и ворчал, вытаскивая из бутылки пробку, но джинна внутри не оказалось.
- Жаль, - сказала мама, - у меня как раз накопилось немного желаний.
- Найду завтра, - уверенно пообещала Анжелика, выбрасывая бутылку в мусорное ведро.
Бабушка молча читала, сидя в кресле у окна.

Вставала бабушка рано – она всегда была жаворонком. Тихонько одевалась, и, чтобы никого не разбудить, спускалась вниз, в просторный светлый холл, и читала там, сидя в одном из плетеных кресел. В высокие витражные окна лился мягкий утренний свет, шумело море вдали, пахло хвоей, деревом и мокрой травой. В холле было довольно прохладно, и бабушка куталась в плед. Иногда она чуть поджимала губы и перелистывала страницы с каким-то сухим, почти что хрустящим шорохом.
На третье утро бабушку, читающую в холле, окликнули.
- София! – сказал знакомый звонкий голос, - Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами, моя дорогая?
Бабушка подняла глаза и увидела в нескольких шагах от себя Юханну Фольгенсон, свою давнюю знакомую. Когда-то, когда бабушка еще не вышла замуж и не уехала в Хельсинки, они с Юханной жили на соседних улицах и частенько встречались в магазине и на танцах, но помимо этого их, в общем-то, ничего не объединяло, и бабушка не была уверена, что она рада этой встрече.
- Юханна, дорогая, - осторожно сказала она, - Какая неожиданность встретить тебя здесь.
Юханна сняла шляпу и небрежно бросила ее на столик рядом с бабушкиным креслом. Сама она не спешила садиться (бабушка втайне была этому рада), оглядываясь по сторонам с таким видом, словно кого-то искала, но никак не могла вспомнить, кого же именно. Бабушка со вздохом отложила книгу. Похоже, почитать сегодня не удастся.
- Ты одна здесь? – спросила она только для того, чтобы не выглядеть невежливой.
- Ах нет, что ты! – улыбнулась Юханна, - я приехала с Бертом. Ты помнишь Берта? Он жил через два дома от тебя, такой прелестный курносый мальчик. Мы поженились, когда я закончила колледж, и с тех пор ни разу не поссорились. Только представь себе – ни разу не поссорились за сорок лет!
- Ни единого раза? – удивилась бабушка.
- Ну, по крайней мере, ни единого раза – серьезно.
Юханна засмеялась звонким переливчатым смехом. «Какой неправильный у нее смех, - раздраженно подумала бабушка, - Такого смеха не должно быть у женщины ее лет. Так смеются совсем молодые девушки, но никак не почтенные дамы, которым скоро справлять семидесятилетие». Юханна снова оглянулась на дверь, и ее темный, чуть тронутые сединой волосы рассыпались по плечам. Бабушка погрустнела. «А Юханна ведь совсем ненамного младше меня, - думала она, - лет на пять или шесть, а как выглядит. Откуда в ней эта девичья ветреность, эта жизнерадостность? Почему она считает нужным казаться степенной и уравновешенной, почему совсем не следит за своими движениями? Вот опять оборачивается – так резко, как девчонка совсем. Нет, так не должна вести себя воспитанная дама преклонного возраста в приличном обществе». Но вслух бабушка, конечно, не сказала ничего – это было бы невежливо.
Наконец Юханна углядела своего мужа – он занес в холл два тяжелых чемодана – и приветственно помахала ему рукой. Рукава ее светло-зеленого платья взметнулись птицами, а лицо осветилось такой искренней, такой счастливой улыбкой, что бабушке стало неуютно находиться рядом с ней. Она почувствовала себя старой нахохлившейся вороной, черной и мрачной. «Но что это я, - утешала себя она, - должно быть, Юханна ведет себя так просто потому, что в жизни у нее никогда не было проблем и горестей. Точно, ее оберегали от всего, словно тепличную розу, и она не знает ни бед, ни печалей; ее никогда не грызла такая невыразимая тоска, как меня. У нее же никогда не умирал муж. Да что я думаю – она со своим мужем даже ни разу не ссорилась!». Бабушка невесело усмехнулась и решительно поднялась с кресла.
- Мне пора, Юханна, - сказала она, - мой сын с семейством уже наверняка проснулись, мне стоит вернуться к ним.
- О, ты тоже в компании? – обрадовалась Юханна, - Тогда, быть может, тебе будет интересно узнать, что этим вечером на танцевальной площадке будет концерт – приехали какие-то музыканты из Корпо. Мы с Бертом обязательно придем послушать. Вы ведь присоединитесь к нам?
- Возможно.
- Приходите обязательно! Мы ведь так давно не виделись, мы так многое должны рассказать друг другу!
С этими словами Юханна порывисто шагнула к бабушке, только поднявшейся с кресла, и поцеловала ее в сухую морщинистую щеку. Губы ее были мягкими и горячими.

Папа и мама тоже узнали о вечернем концерте. Анжелика просилась пойти с ними, но концерт давали очень поздно, после заката, и мама решительно запретила ей приходить. Бабушка сослалась на дурное самочувствие и тоже осталась в комнате. Она почитала девочке вслух, рассказала несколько забавных историй из своего прошлого – истории эти были у них своеобразной традицией: Анжелика знала их все наизусть и могла бы сама продолжить с любого места, если бабушка вдруг замолчит, но все равно просила рассказать их всякий раз, когда они оставались одни. Когда же наконец ребенок уснул, бабушка сняла с шеи медальон и, раскрыв его, долго всматривалась в маленькую фотографию внутри него. На фотографии был умерший почти десять лет назад бабушкин муж.
«Надо же, - думала она, - я почти позабыла его лицо. А ведь я так любила его, Боже. Мы были так счастливы. И как я могла забыть? У него, оказывается, такие добрые глаза. И такие пухлые, совсем по-детски пухлые губы. Как же я могла забыть…» Бабушка прикрыла глаза и попыталась представить себе снова их первую встречу. Она тогда была совсем еще девчонкой, а он вернулся из армии, и был такой высокий, сильный, гордый, с вечно выпрямленной спиной. Бабушка даже боялась к нему подступиться, ведь в него были влюблены все девчонки в округе, и он мог выбрать любую, а она… но какой же была она? Бабушка постаралась вспомнить, но картинки выходили смутными, расплывчатыми, и все чаще ей казалось, что все было совсем не так, и она просто выдумывает детали. Что-то главное, что-то самое важное потерялось, стерлось из ее памяти, какой-то тоненький стерженек, на котором все и держалось – и теперь воспоминания были всего лишь картинками, не вызывая более никаких эмоций.
«Какие глупости, - сказала себе бабушка, - можно подумать, что память – это самое главное. Какой прок в этих воспоминаниях? Все уже стерлось в пыль, обратилось в прах, развеялось по ветру. И сама я тоже скоро обращусь в прах, и потому мне незачем обременять себя всеми этими бессмысленными страданиями, обидами, недоговоренными словами, невыполненными обещаниями. Это Юханна может позволить себе помнить прошлое, у Юханны оно безоблачное, как небо в июле. Мне же незачем носить с собой все свои невзгоды».
Вздохнув, бабушка снова закрыла медальон и положила его на тумбочку рядом с кроватью. Поворочавшись еще с полчаса, она наконец уснула.

Наутро бабушка решила не спускаться в холл. Она читала, лежа в постели, и поднялась только тогда, когда проснулись все остальные. Вместе они позавтракали, затем зашли в библиотеку взять сказок для Анжелики. Бабушка украдкой оглядывалась по сторонам, опасаясь снова встретиться с Юханной, но ни ее, ни Берта нигде не было. «Наверное, ушли прогуляться», - решила бабушка, и ей показалось, будто бы камень упал в эту минуту с ее сердца. Ей снова стало спокойно, как было до встречи со старой знакомой.

После обеда мама и папа ушли в театр, а бабушка с Анжеликой собирались на прогулку. Всю ночь до того шел дождь, и небо все еще было хмурым. Неспокойное, грязно-серое море сердито пенилось, на востоке ворочался гром, но ветер был теплый и пах свежестью. Из открытого окна доносились протяжные крики чаек и робкий стрекот одинокой цикады.
Анжелика вертелась перед зеркалом, выбирая шляпку.
- Какая лучше – та зеленая или вот эта? – спрашивала она, расправляя поля соломенной шляпки с красной лентой.
Бабушка оторвалась от книги и критически осмотрела анжеликино отражение в зеркале.
- В подобную погоду носить соломенные шляпки – сущее безрассудство, - сказала она, - А ну как снова пойдет дождь?
Бабушке не хотелось идти гулять. У нее кружилась голова, да и в книге только-только стало происходит что-то интересное. Но Анжелика была неумолима: она носилась по комнате, поправляла прическу у зеркала, подбирала бусы к платью, высыпав на кровать содержимое всей своей шкатулки с украшениями, старательно завязывала бантики на туфлях, то и дело подбегала к окну и прижималась носом к стеклу, выглядывая что-то на побережье – и делала все это так напористо и настойчиво, что бабушка вынуждена была сдаться. «И что она нашла на этом морском берегу? – думала бабушка, одергивая юбки, - Море как море; сто лет таким было и еще лет сто таким будет, никуда не денется».
Ключи они оставили у дежурной внизу. Анжелика в нетерпении подпрыгивала на месте, забегала вперед и вглядывалась в горизонт, прикладывая ладошку к глазам и привставала на цыпочки, оборачивалась раздраженно – ну где же ты там? – топала ножкой, ворчала себе под нос, подражая папе. Бабушка шла неспешно, осторожно ступая по мокрым плиткам дорожки так, чтобы не запачкать туфель. Туфли были старые, бабушкины любимые; их подарила ей старая подруга, с которой они вместе когда-то ездили на конференцию по проблемам разработки подземных месторождений природного газа. Подруга умерла три года назад, а туфли еще и не думали разваливаться, и бабушка очень старалась сохранить их подольше.
По крутой деревянной лесенке они спустились вниз – Анжелика легко сбежала по ступенькам, взметывая юбки; бабушка шла аккуратнее, держась за мокрые перила и внимательно глядя, куда она ставит ногу – и оказались на берегу. С моря дул сильный ветер (Анжелика схватилась за поля шляпки, чтобы ту не унесло), волны с шипением накатывали на берег и отступали, оставляя на песке полосы желтоватой пены и мелкие веточки. Сильно пахло водорослями и солью, в сотне метров слева стая чаек, громко ругаясь, что-то делила, делила и никак не могла поделить.
- Фу какие невоспитанные, - сказала презрительно Анжелика, показывая на птиц пальцем.
- Не более невоспитанные, чем некоторые, - ответила бабушка, - Показывать пальцем, к твоему сведению, нехорошо.
Анжелика быстро спрятала руки за спину.
- Все равно невоспитанные, - упрямо сказала она, - Нельзя же производить столько шуму в общественном месте.
Бабушка насмешливо фыркнула.
Чайки взвились с места и с криками полетели прочь.
- Я пойду поищу янтарь, - сказала Анжелика, сбрасывая туфли.
И побежала, придерживая шляпку, туда, где таяли на пески клочки морской пены. Бабушка присела на корягу, вынесенную когда-то на берег морем, и раскрыла книгу. Ветер трепал страницы, мешая читать. В книге снова стало неинтересно – сплошные разговоры и никакого действия; бабушке надоедали длинные диалоги в книгах, такие нудные, такие предсказуемые. «В моем возрасте, - думала она, - уже очень скучно читать, как другие пытаются выяснить смысл жизни, спорят о Боге, ищут любовь и надеются, что завтра мир изменится к лучшему. Вот если бы в книгах писали что-нибудь новое, чего я еще не знаю…» Но в книгах, которые читала бабушка, такого почему-то никто не писал.
- Смотри! – закричала вдруг Анжелика, показывая пальцем в небо.
Бабушка подняла голову от книги. На западе тучи медленно раздвигались, и сквозь щель проглядывало робкое майское солнце. Его лучи скользнули по воде, вызолачивая серые волны, обеляя морскую пену. Весь мир вдруг заискрился миллионами дождевых капелек на стебельках травы, на светло-зеленых листьях, на анжеликиных волосах. Мокрый песок у самой воды отразил небо, сверкнул бабушке в глаза, ослепил ее на мгновение – а когда она снова смогла видеть, побережье было совсем иным. Чайки вдали, на берегу, умолкли. Одна за другой они расправляли крылья - против света птицы казались черными силуэтами – и грациозно взмывали в небо. Шум волн словно стал глуше; в роще за бабушкиной спиной проснулись и запели наперебой птицы, а Анжелика, стоя по щиколотки в мокром песке, уже перебирала в пальцах что-то маленькое, блестящее, только что найденное. Солнечный луч подкрался к бабушкиным рукам и осторожно коснулся ее пальцев, прижимающих страницы книги.
«А что, - подумала бабушка, - я не так уж и стара, раз могу еще видеть все это, и раз солнце все еще слепит мои глаза».
Она спрятала книгу в сумку и резко встала – так резко, что у нее слегка закружилась голова. Ветер растрепал ее косу, и тонкие седые волосы лезли в глаза и рот, щекотали щеки. Бабушка улыбалась.
- Не так уж я и стара, - повторила она вслух, медленно, тщательно произнося каждое слово.
А потом скинула туфли и, совсем по-анжеликиному, подобрав юбки, пошла вперед мелкими быстрыми шажками. Песок был теплым, влажным и чуть пощипывал кожу; «Боже мой, - думала бабушка, - я же не чувствовала такого уже лет двадцать, этого вот песка, этой влажности под ногами, этого ветра!». Анжелика удивленно вскинула голову, провожая ее взглядом: бабушка дошла до того места, где волны разбиваются в пену и замерла, наслаждаясь ощущением мелких теплых пузырьков, затем перехватила юбки поудобнее и побежала по берегу, увязая в песке и тяжело переваливаясь с боку на бок. Шагов через тридцать она устала и остановилась, тяжело дыша. Ноги ее дрожали.
- С тобой все хорошо? – спросила подошедшая Анжелика.
Бабушка кивнула, закашлялась и схватилась за грудь сухими тонкими пальцами.
- Давай-ка вернемся в комнату, дорогая, - наконец сказала она.

- Матушка! – возмущенно сказала мама вечером, - Что с вами такое было? У вас же волосы все в песке. А Анжелика перепачкалась с ног до головы! Неужели так сложно было уследить за ребенком?
Бабушка не ответила. Она сидела на своем любимом месте, у окна – но сегодня не читала книг и даже не вязала, а смотрела, не отрываясь, на тонкую багряную полоску гаснущего неба на западе. Ветер дул с такой силой, что дрожали стекла, и Анжелика боялась, не порежется ли бабушка, когда они разобьются.
- Успокойся, Мариса, - сказал папа, беря маму за руку, - Какая, в сущности, мелочь: перепачканное платье. Я в ее возрасте и не так пачкался, а уследить за мной было и вовсе невозможно.
- Вот от тебя наша дочь и унаследовала все самое дурное, - отвечала мама раздраженно.
- Зато от тебя она унаследовала смышленость и красоту, - улыбался папа, и мама, в конце концов, улыбалась ему в ответ.
Анжелика уже лежала в постели, натянув одеяло до самого носа, и наблюдала за ними в щелочку неплотно закрытой двери. Ей хотелось спать, но из головы все никак не шла эта странная картинка: бабушка, бегущая босиком вдоль полосы прибоя, бабушка растрепанная, бабушка улыбающаяся. Такой ее Анжелика еще не видела – счастливой, растерянной… молодой? «Что же такого, - гадала она, ворочаясь с боку на бок, - бабушка увидела в небе? И почему этого не углядела я?»
Родители пожелали бабушке хорошей ночи и вошли в комнату, закрыв за собой дверь. Пока они раздевались и возились с постелью в полумраке, Анжелика уснула.
Бабушка же сидела у окна еще час или два. Шумело море; не зажигая света, вглядываясь в серость за стеклами, бабушка пыталась различить границу неба и моря. «Завтра, - думала она, - надо обязательно поговорить с Юханной. Нам ведь и вправду есть что сказать друг другу. Мы ведь жили в одном мире, и так жаль, что наши дороги совсем разошлись. Может быть, она поддерживает с кем-нибудь связь? Наверняка поддерживает. Ходит в гости к нашим общим знакомым, пьет с ними чай, обсуждает новости… непременно надо завтра поговорить, непременно».
Море шумело все громче, его ритм отдавался во всем бабушкином существе, бился в висках и гулко ухал где-то глубоко-глубоко внутри. Ветер снова ударил в стекла, они тоненько зазвенели. Деревья за окном гнулись, травы прижимались к земле, словно обнимали старую мать. Зарядил дождь, громко барабаня по жестяной крыше, сверкнуло, прогремел гром. Но и гром не заглушил морского прибоя, да и сам прибой стал быстрее, чаще, словно это вовсе не волны бились в берег и откатывались назад, а бабушкино сердце…
Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Прибой в ее голове нарастал и нарастал, сливаясь в единый невнятный и оглушающий шум. Пальцы бабушки гладили шершавый подлокотник, с каждым разом все медленнее, медленнее, пока не замерли совсем.
Вскоре дождь утих, и тишину в комнате нарушало лишь тиканье часов на бабушкином запястье.

Стала совсем анимешной. Рыжесть пала первой жертвой.




плюс одна

Сегодня я буду спать на кровати, на которой спал мой дедушка. Если лечь навзничь и медленно вдохнуть, можно ощутить его запах.

Счастье мое!
За такие дела отменяют
Прописку в раю...
(с) Екатерина Болдырева


Как зверь

У Веничка 14 сентября трава полетит в космос. С какими людьми я знакома, офигеть вообще.

- Хода жи при мори галилилэисцъм видэтъ... - задумчиво распевает по слогам Анка, сидя ранним сентябрьским утром на крылечке главного корпуса Литинститута.
- Видътъ, - поправляет Катерина, - там ер, а не ерь.
Анка бросает на нее полный отчаяния взгляд и силится произнести два ера подряд.
Катерина давится от смеха.
Я жую яблоко.
Наши склоненные над книгой головы золотит ласковое солнышко, стирая всякие границы между двумя блондинками и мной, рыжей - у солнышка по сентябрю рыжие все.
Начинается четверг, четвертый день установочной сессии.

Дальше про Литинститут

Во френдленте, у Гаммельнского Крысолова, развлечение. Которое пришло к самому Крысолову из жж. Для тех, кому лень тыкать и читать, процитирую:

"Предложеная система псевдонимов для актеров в порноиндустрии: на имя идëт кличка первого домашнего животного, а на фамилию - улицу, где тогда жили (взято из "I want Candy")
Чрезвычайно плодотворная забава -- и для жж, и для умеренно интеллигентных взрослых вечеринок. Практически все получающиеся имена чудо как хороши."

Я получилась каким-то в меру блатным вьюношем - меня зовут Прошка Чистопрудный.
Представьтесь, друзья!

Черный пояс

Черный пояс. Выше – только звезды. Есть, чем гордиться. Заслужили. Однако не советуем особо зазнаваться – вопросы теста будут регулярно меняться.

Твой уровень владения интернетом

Этот человек - гений.

Посмотреть видео