Прогулки      по      Санкт-Петербургу (60)

Съезжий дом Спасской части - Пожарная часть (Садовая ул., дом 58 / Большая Подъяческая, дом 26)

Архитекторы: В.Морган, А.Лыткин       Годы: 1844-1849, 1892      

Восьмигранная кирпичная каланча с тремя смотровыми площадками с металлическими ограждениями возвышается над трёхэтажным угловым зданием, где в 19 веке находился съезжий дом, то есть полицейский участок. Именно здесь язвительный и вкрадчивый Порфирий Петрович допрашивал студента Родиона Раскольникова. В этом же доме находился адресный стол Управления Петербургского градоначальника и столичной полиции. Получается, что именно тут Разумихин узнал адрес Раскольникова: "Видишь, Родя, тут без тебя целая история произошла. Когда ты таким мошенническим образом удрал от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло, что я положил тебя разыскать и казнить. В тот же день и приступил. Уж я ходил, ходил, расспрашивал, расспрашивал! Эту-то, теперешнюю квартиру я забыл; впрочем, я ее никогда и не помнил, потому что не знал... Рассердился да и пошел, была не была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя мне разыскали. Ты там записан."

Начиная с 1782 года город, насчитывающий более 4000 дворов, подразделялся на части (200-700 дворов в каждой) во главе с частным приставом. Канцелярия частного пристава называлась частью, или съежим домом. Части делились на кварталы (по 50-100 дворов). Полицейский надзор осуществлялся в каждом квартале квартальным надзирателем и его помощником – квартальным поручиком.

Каланча имеет высоту 46 метров. Она считалась одной из высотных доминант Санкт-Петербурга и отмечена как находящаяся на 59 градусе 56 минутах и 0,0 секунды широты и 0,0 градуса 0,0 минуты и 52,9 секунды долготы по Пулковскому меридиану. На каланче постоянно дежурили дозорные. Но в начале ХХ века эти дежурства прекратились, так как в центре появились многоэтажные дома, загораживающие обзор. Но один из пожарных - Петрович, как его называют в народе, с 2003 года остался навечно дозорным...

В середине 90-х, записывая сына в великолепную детскую библиотеку Аничкова дворца, я обратила внимание на то, что целая полка одного из стеллажей заставлена новенькими, только что из типографии, одинаковыми томами. Не знаю, может быть, их было 15 или 20 - я не считала. Один из них я взяла - не столько для сына, которому было в ту пору 6 лет, сколько для себя. Это была последняя книга всем известного автора "Республики ШКИД" и "Честного слова" Леонида Пантелеева. Называлась она "Верую!" Через 3 или 4 года мне захотелось перечитать эту повесть, и я снова пришла во дворцовую библиотеку, подошла к стеллажу, где она стояла, но все полки были забиты другой литературой. На мой вопрос, куда подевался том Пантелеева, библиотекарь сообщила, что их все до одного зачитали. Просто не осталось. Тех, кто это сделал, я могу понять. Книга в некотором роде уникальная и для Пантелеева, и для всей советской литературы. С той поры, заходя в книжные магазины, я приглядываюсь к стеллажам с автобиографической литературой, но этой книги, хотя она выходила несколько раз, и в светских, и в церковных издательствах мне обнаружить не удалось. Есть два усечённых варианта в сети, но всё-таки это не совсем то. Так что если вдруг кто знает, где она лежит целиком, тому я буду весьма признательна, если он этот источник укажет.

Автобиографическая повесть "Верую!", насколько мне известно, не была издана при жизни автора, скончавшегося в 1987 году, хотя писал он её задолго до этого, ещё в 70-ые, заведомо в стол. Почему в стол - понятно, никто подобную литературу в 70-80-ые издать не решился бы. Но автор посчитал необходимым оставить свидетельство о себе (и не только о себе) как о христианине. Кто его знает, быть может, он предвидел те времена, когда Достоевского будут "записывать" в атеисты, а Галича - в человеконенавистники. Хотя, конечно, едва ли. Я думаю, что скорее всего, он искал единомышленников среди будущих возможных читателей - он много раз писал в этой книге о том, как важно было для него чувство того, что рядом свои, те, кто может понять. Даниил Хармс, Александр Введенский, Иосиф Шварц, Вера Панова, Самуил Маршак - все они так или иначе, в большей или меньшей степени, сообщили ему о своей вере.

Вера Федоровна молча слушала, потом слегка повернула голову и сказала:
— Есть, товарищи, только одна книга, которую нам следует часто читать. Это — Священное писание.

Да, все-таки дружба была. В знак этой дружбы мы поменялись как-то с Даниилом Ивановичем — по его предложению — молитвенниками. Не знаю, какая участь постигла мою, очень старую, старообрядческую книгу. Его, то есть перешедший ко мне, молитвослов пережил разорение блокадных лет, войну, Москву — и до сих пор стоит у меня в шкафу на заветной полке.
— Каким вы представляете Бога? — спросил меня однажды Даниил Иванович. — Стариком Саваофом, каким Его изображают под куполами церквей? С бородой?
— В детстве — да, представлял таким.
— А я и сейчас именно таким. Краснолицего с белой пушистой бородой.

Софью Михайловну оставила обычная ее собранность и сдержанность, когда она с рыданиями упала в столовой на тахту, забилась в истерике и стала кричать:
— Все кончено! Мы погибли! Завтра нас всех арестуют!..
Вместо того, чтобы успокаивать жену, Самуил Яковлевич увел меня к себе в кабинет, прикрыл дверь и сказал:
— Молись!

Книга "Верую!" - это исповедь, зачастую нелицеприятная по отношению к самому себе. Один рассказ о беззакониях, которые автор творил в период своего безверия, в годы ШКИДы, заставляет перевернуться душу. Но также это и рассказ - о том, как люди верили в дореволюционной России и что им пришлось претерпеть после неё. Один из самых страшных фрагментов - о блокаде. Пантелеев 4 месяца жил в блокадном Ленинграде без прописки и карточек. Выжил он только чудом, благодаря тем добрым людям, которых ему послал, как он был убеждён Бог. Впрочем, и расстрела избежать ему удалось чудом - если можно назвать чудом милосердие и бесстрашие того "который не стрелял". Вот небольшой отрывок о блокаде:

В камере стояла тишина. Я заметил, что даже [арестованные] бабы с Мальцевского рывка, которые до сих пор без умолку тараторили, притихли и с уважением смотрели на меня: по сравнению со мной, они была мелкими сошками – ведь ни одной из них расстрелом не угрожали.
– А ведь плохо ваше дело, товарищ Пантелеев, – сказал мой караульный. – Могут ведь и в самом деле кокнуть.
– А что же я могу сделать?
Он сидел, потирая лоб ладонью.
– А мы вот как поступим, – сказал он наконец. – Вызовите дежурного по отделению и заявите ему, будто у вас дома оставлена топящаяся печь.
– Ну и что? Между прочим, у меня и в самом деле топится печка.
– Тем лучше. Короче говоря, действуйте, как я сказал.
Он сам пошёл и привёл дежурного.
– У арестованного есть заявление, – сказал он. Я повторил то, что он мне подсказал: мол, у меня в квартире топится печка, в квартире никого нет и может возникнуть пожар.
– Я не располагаю людьми – гонять по таким пустякам, – сказал дежурный.
– А ведь обязаны, – сказал мой милиционер.
– Обязаны, верно, – сказал дежурный.
– Давайте я схожу с арестованным.
– Далёко?
Я назвал адрес.
– Ну, идите.
– А ну, давай пошли, – строго и даже грубо приказал мне мой конвоир.
На улице я его спросил:
– А почему вы пошли не один, а со мной?
– Потому что существует Конституция. Неприкосновенность жилища. Без вас войти в вашу квартиру никто не может.
Я сказал ему, что он не похож на милиционера.
Оказалось, что он носит милицейскую форму всего третий день. Он бывший офицер из запасных. И бывший учитель географии. Его, как и многих других офицеров, отозвали с фронта – для пополнения кадров ленинградской милиции.
Я шёл медленно. Он останавливался, ждал. На углу улиц Маяковского и Некрасова остановился уже сам и сказал:
– Идите.
– Куда?
– Куда хотите.
– Позвольте! А как же вы?
– Ничего. Как-нибудь. Отверчусь.
Вообще-то, мне следовало стать перед этим человеком на колени. Но я только крепко-крепко сжал его руку».
Человек спас мне жизнь. А я даже имени его не знаю. Не знаю, кого поминать в своих молитвах. Так и молился и молюсь до сих пор:
– Спаси и сохрани того, кто помог мне бежать...

Повесть Пантелеева подкупает своей искренностью. Читатель зримо может представить всю глубину трагедии человека, который должен, чтобы выжить, скрывать свою веру, а для того, чтобы чувствовать себя человеком - открыто исповедовать её. Я знаю, есть люди, которые примут эту книгу, и она станет для них откровением (хотя с точки зрения богословия она и несколько наивна). Ну, а если кто готов облить грязью - просто поймите: ваше детство напрямую связано с творчеством писателей-христиан, которые старались научить вас азбучным евангельским истинам, но, к сожалению, не сумели.

И напоследок слова, которые я хотела взять эпиграфом, но подумала потом, что правильней их будет расположить в конце:

Не проповедуя слова Божия на площадях и стогнах, часто не называя вещи своими именами, я, по мере сил своих и по мере возможности, стараюсь, возжегши тайно светильник, внести теплый свет христианства во все то, что выходит из-под моего пера. Там, где можно. А там, где нельзя», — там и не получается ничего или получается плохо. Сила моей дидактики, «моральной проповеди», о которых упоминал в своих статьях К. И. Чуковский, объясняется лишь тем, что она основана на моей христианской вере. Язык, на котором я пишу свои книжки, — эзопов язык христианина.

Более полный сетевой вариант
Менее полный сетевой вариант

вариант для сообщества "Обсуждаем книги"