Какая-то дурацкая погода.
Спина болит, не ладится работа,
и так в груди стучит неровно что-то,
что в голове - туман. И ломит хвост.
Слова в стихах никак не лезут в такты,
друзья не едут. Не хотят, однако.
Да ладно не хотят - вообще в Контакте
не отвечают на поставленный вопрос.

А раньше-то скучали, между прочим.
Погода, видимо... Недаром кошка ночью
то топчет одеяло, то соскочит,
а то на грудь залезет и глядит.
Да ладно - кошка. Вот друзья не едут.
Молчат. Им, видно, грустно где-то,
а, может быть, хотят дождаться лета,
чтобы отмёрзло что-то там в груди.

И всё наладится. Подумаешь - полгода!
Не так уж долго, ясно и ежу,
всему виной - холодная погода.
И я её, конечно, пережду.

Как природа умна!
Мне,
чтобы вспомнить твои глаза,
пожалуй, нужна фотографий помощь.
Я не вспомню их сам.
А ты?
Ты что-нибудь помнишь?
Нет. Забыла назавтра.
Тебе
даже мантр читать не надо.
А когда-то
хватало чьего-нибудь взгляда,
случайного вздоха,
пары строк в тишине,
где какой-нибудь автор
вспоминал об улыбке.
Я - забыл. Скажи - это плохо?
Я пытаюсь из памяти свитка
в запертом ящике
вынуть на свет
цвет и взгляд твоих глаз,
но опять остаюсь ни с чем.
так как тонкая нитка
рвётся на части.
Ан - нет:
я остаюсь
с настоящим.
И странно,
что так долго и рьяно
я вытаскивал грусть -
а зачем?

В консерватории Готсдинеры играли,
и скрипка пела - то как в бой, то покаянно.
Ей в лад - идальго в поисках Грааля,
ей в спор - огнём в магическом кристалле,
дождём в ночи звучало фортепьяно.

И было нежно, ветренно, воздушно,
и стены раздвигались к горизонту,
так заливало небо всю окружность
что в жизни больше ничего не нужно,
а только музыка, любовь и неба контур.

PS
Пираты плыли в поисках сокровищ,
и рыцари скакали по равнине.
а я страдал: ну, пусть - не Рома Абрамович,
но, Боже! почему я - не Готсдинер?

Это так легко - когда твоя любовь живёт от тебя за несколько сот километров. Можно писать ей длинные письма вечерами про то, что случилось за день и как ты по ней скучаешь, посылать смс-ки каждые три часа, иногда звонить, мечтать по ночам и долго-долго готовиться к редким встречам. А потом, раз в месяц или даже два, если срочных дел очень много, собираться в дорогу, покупать подарки и ездить на несколько дней на короткие свидания. Ты едешь целую ночь, в предчувствии чуда, и приезжаешь с горящими глазами, истосковавшийся, с грудой всяких-разных штучек и вкусных вещей, причёсанный, выглаженный, чисто выбритый и радостный. Ты каждый раз встречаешь её, как какой-то подарок, уже опять новую, изменившуюся и, самое главное, ждущую тебя.
И намного, намного сложнее, если твоя любовь живёт с тобой в квартире. Если она ежедневно видит, как ты измочаленный приходишь с работы и вылезаешь из грязных мокрых ботинок, остро пахнущих взопревшими носками, как в полубессознательном состоянии с утра собираешься в темноте, в пятый раз надевая ту же рубашку, потому что с вечера забыл погладить новую, небритый, нерасчёсанный и замечательно не бодрый, если полночи она сидит в интернете, а потом ворчит во сне, что ты занял всю кровать, и пихается. Утром она встаёт проводить тебя точно такая же, как ты, сонная, с нераскрытыми глазами и ей, совершенно очевидно, ну абсолютно не радостно вылезать из тёплой постели. И - каждый день же уже не до подарков, тут - добраться бы побыстрей до дома и не забыть сделать что-нибудь важное из кучи дел, и в кафе каждый день тоже ходить не будешь, тем более, что, вообще-то, далеко не олигарх какой-нибудь, а ещё есть мама, машина в ремонте, всякие родственники, далёкие и близкие, и на всё тоже нужно денег, а чтобы заработать лишние бы надо сидеть вечером за столом и писать буковки, а не любоваться на свою ненаглядную любовь.
И вот так покрутишься, покрутишься, посмотришь на всё это со стороны, и подумаешь - эх, блин...
А потом ещё - ого! Круто. А, ведь, это и взаправду любовь.
И так хорошо!

В предчувствии чуда по городу тучи
брели вдоль вздыхающих жёлтых проспектов,
и тяжким недугом простуды измучен
слезился наш город мерцающим светом -

по праздничным окнам, по чёрным дорогам,
по круглому зеркалу мокрого пруда,
по бликам решёток во ртах водостоков.
А чуда всё не было. Не было чуда.

А люди кричали, играли на струнах,
и в них пребывала великая сила,
рисуя в глазах необычный рисунок,
но чудо, однако, не происходило.

И люди плясали и пили, и пели,
и ждали, что дрогнет в волшебном кристалле
волшебное пламя. И на удивленье
изменится мир.
А потом - перестали,

устали и, стихшие, под снегопадом
во тьме потянулись к домам и постелям.
А чуда всё не было. Ну - и не надо.
В конце-то концов уже перехотели.

И только проснувшись увидели - надо ж!
Весь город - в пушистом снегу почему-то.
А я - как во сне улыбаешься рядом.
Ты - рядом - со мною!
И вот оно - чудо.

Наверное, у всех так время от времени бывает. Лежишь, уставившись глазами в темноту, и думаешь, ну Соломон хоть был царь. А ты сам? Вот, тебе уже 50 (30, 40) с хвостиком лет, а ты всего-то написал несколько статей, которые прочли несколько десятков человек, несколько сотен стихов, которые вряд ли кто перечитал хотя бы по второму разу (а некоторые при этом даже и по первому-то разу ни один человек не заметил, разве что пробежал глазами и - мимо), немножко поучил несколько человек профессии, похоронил кучу друзей, несколько раз помог деньгами паре родственников - и всё. И больше ничего хорошего не сделал за всю жизнь. Ну, вырастил пару детей, и то - не сам, а принял посильное участие. Да и вряд ли они тоже спасут мир. И что? И толку от такой жизни? Всё - суета. Кто тебя вообще вспомнит через 50 лет?
А потом подумаешь - ох уж, этот масштабный эффект! Всё нам хочется, чтобы в масштабах планеты, страны, города хотя бы. Что-нибудь на весь мир - чтобы его спасти раз и навсегда, и именно при нашем личном участии, и чтоб золотыми буквами - на весь берег Атлантического океана: ОН НАС СПАС! ОН НЕЗАБВЕННЫЙ!
Так ведь и планеты - пылинки в масштабах Галлактики. А то, что каждый человек - это уже целая Вселенная мы, конечно, не помним. И что если ты смотришь человеку в глаза, а они тебе улыбаются, потому что ему хорошо, и это сделал ты, сам, без посторонней помощи, и что это останется навсегда во всех близлежащих Вселенных - это мы, конечно, в расчёт не принимаем. Чудные мы!
С добрым утром, кстати.

Моя несравненная Морин!
Ты - лучше всех женщин на взморье,
да что там - всех женщин на свете!
И я, тебя любящий Пэдди,
готов покорить все вершины,
готов обогнать все машины,
готов побороть ураганы,
пройти все далёкие страны,
спуститься в ущелья, в пещеры,
подняться в небесные сферы,
чтоб только на миг, на немножко
увидеть прелестные ножки,
взглянуть на чудесные глазки,
ведь ты так безмерно прекрасна,
с тобой даже Джессика Альба
покажется страшною бабой
из самой ужасной деревни,
ты - лучше заморской царевны,
не видеть тебя - это горе,
о дивная, дивная Морин!
PS
Я буду любить тебя вечно
и к ужину в пятничный вечер
примчусь к вам, как быстрая птица,
но - если дождя не случится.

А знаешь... сегодня так тянет уехать
от мокрого месива на тротуарах
и от приглушённого тёмного эха
в подъездах,
от бледных прохожих усталых,
от города, от запоздалых рассветов,
которые тянутся по небосводу,
зажатому серо-лиловым корсетом
из туч и домов,
и в дороге, по ходу
смотреть, как мелькают столбы и разъезды,
вокзалы, заправки, машин вереницы,
оставив для прессы все эти протесты,
звонки смс-ок, истории в лицах,
истории в буквах, истории в ранах -
всё мокрое месиво разных историй,
чтоб как-нибудь утром, ещё спозаранку
проснувшись,
увидеть зелёное море,
которое будет смеяться и станет
уже через час ослепительно синим,
а к ночи - большой фиолетовой тайной,
где строем плывут корабли и дельфины,
а после увидеть, как тёплые звёзды
летают по небу, по звёздному кругу,
и думать, что - да, что, конечно же, поздно,
но всё же в глаза изумлённо друг другу
смотреть и смотреть,
но не думать об этом.
А просто - молчать и смотреть, и не помнить,
что всюду зима, а не светлое лето,
что мы - в полусумраке замкнутых комнат,
что там, в городах за полями кружится
то праздничный снег, то ветра и метели,
и странные сонные чёрные птицы,
которые осенью не улетели,
и даже не помнить о том, как дриады
купаются в море под искорки смеха,
поскольку довольно того,
что мы рядом.

И, собственно, не обязательно ехать.

Это так сложно - планеты крутят свой хоровод,
Марс снова в Весах.
И стреножен Кентавр - стрелец, и был високосным год,
и вот, в небесах
не разложился, как предполагалось, пасьянс
чьих-то судеб вдвоём -
вот беда!
В звёздных сферах - почти незаметный изъян -
с миллиметр, с единственным лишним днём,
а они - навсегда.
И - на разные стороны, нАвзничь, навзрыд,
на разрыв, на куски -
время вспять.
Если бы знали, что чёрные вороны
им напророчили взрывы тоски,
то могли бы и вовсе, наверное,
не начинать.

Это так сложно - только в глаза смотри - говорят -
там душа, там источник огня,
или - до самого дна - только лёд
или смерть.
А другие, тревожно, - назад не гляди - говорят -
и не смотри на меня
и, конечно, не сметь по сторонам -
нужно только вперёд.
Жизнь моя!
Не пойму - так куда мне смотреть?
Если даже о завтрашнем дне
думать нельзя
ни на час, ни на взгляд, ни на вздох -
только здесь и сейчас.
Не смотри на меня!
Это глупому мне,
даже если бы мог
быть умнее в сто раз,
никогда ни за что не понять.

Я не знаю, не знаю про то, как сказать
и как что - это всё.
И - зачем.
Я, среди этих фраз,
словно в лавке посудной слон.
Мне не связать арабесок из всех этих схем
и слов
в свете рамп.
Я скажу - я, ей-Богу, не очень умён.
Но я знаю, я знаю внутри, что такое любовь.
Это - просто.
Это, как будто бы я - Форест Гамп.

Эту мантру "она - моя" повторишь сто раз,
будешь верить "она придёт", как апостол Пётр.
будет рваться в клочки земля от волшебных фраз,
будет светом звучать восход, потому что твёрд
будет твой напряжённый ум - словно сплав огня,
серебра и железных руд неземных пород.
Ты же знаешь - её одну Космос для тебя
сотворил. Ведь они не лгут - предсказанья звёзд?

Будет падать огонь с небес на земную твердь.
Будут в небо взлетать огни из подземных шахт.
Но она не придёт к тебе - ни сейчас, ни впредь.
За неё ни тебе и ни небесам решать.

Ни Юпитер и ни Сатурн не накинут сеть
на шаги её, на глаза и на сердца стук.
Разве только один меджнун у Багдада есть?
Даже Богу - и то нельзя - без согласья рук.
Без согласия слов и без притяженья глаз.
Звёзды в небе - как мелкий снег. Где твоя? Как знать...
Что же делать тогда тебе? Может быть, как раз
для тебя этот путь - весь век одиноко ждать?

И писать до последних дней, заглушая боль,
переливами слов и нот о своей любви?
Если хочешь - тоскуй о ней, пей печаль и пой.
А не хочешь - иди вперёд
и - живи, живи!

В дальних приморских и солнечных городах -
несколько улиц, и абрикосы в зелёной траве.
В этом, не солнечном, городе, всё не так -
низкое серое небо повисло на проводах
и кресты разделяют на части плывущий рассвет.

Путь к Икстлану далёк и не очень-то прост.
По замёрзшему серому городу нужно пройти
каждую улицу. Сотни и тысячи вёрст.
Слышать всякий вопрос, по лицу растереть реки слёз.
И, в конечном итоге, уйти.
Но - весь город простить.

А вокруг, за шуршащим кольцом - тот же призрачный путь,
по стучащим простуженным пригородным поездам
на вокзалов пустырь. На авось, на небось - как-нибудь
доберёмся. Уже всё равно не свернуть.
Всё равно, все дороги - всего лишь дороги в Икстлан.

Ты на этих дорогах всё время от века - один.
И, пускай иногда кто-то за руки нежно берёт,
здесь тебя уже нет. Каждый день, каждый час паладин
за собой, за спиной оставляет барханы пустынь
и идёт к горизонту - туда, где прозрачная синь
всё зовёт и зовёт паладина вперёд и вперёд.

И так странно бывает тогда, что в промозглый туман
в белый дорожный туман, который тревожно течёт
через душу, тебя кто-то молча излечит от ран
и ты чувствуешь - ты не один на дороге в Икстлан,
кто-то рядом с тобою идёт, подставляя плечо.

Это бывает, наверное, разве что только раз
в тысяче случаев. Только раз - в целый город и век.
И дорога к Икстлану тогда вдруг понимает нас,
и в Несолнечном городе в небе сияет алмаз,
и желтеют смешно абрикосы в зелёной траве.

Путешествие в Икстлан - справка

Я тебя уверяю -
однажды настанет день -
время, как конь застынет,
встав на дыбы над краем.
Цвет потеряет небо.
И будет кричать апрель,
но не пройдёт сквозь тину.
Тину стеной вздымает
из повторения будней
и череды недель
каменными рядами -
до почерненья солнца.
И будет сводить дыханье
от духоты на дне
сомкнутого пространства
каменного колодца.

Ты тогда скажешь - хватит. И кожу начнёшь снимать,
чтобы взлететь наружу, вылететь вон из кожи.
Но я уже тоже, тоже буду как лёд, меня
в омуте дней закружит, язвами грудь изгложет.

И что же тогда нам делать? Броситься вместе вниз
с самой высокой, дальней крыши - об чёрный камень?
или в тумане белом медлительно разойтись
как корабли, сигналя флагами над бортами?
И попрощаться нежно, считая, что вот теперь
станет цветным и новым всё, что тупою скукой
как будто бы тьмой кромешной заволокло апрель,
чтобы лететь кленовым шорохом - и по кругу?

Я тебя уверяю - войлоки невмоготы
мы разорвать сумеем
в клочья - до взрыва звука.
Но - если я забуду,
тогда мне напомни ты,
что мы решили вместе
переупрямить вьюгу.
Не оставлять под небом
вымороженных полей
раненых и больных.
И - не закрывать все двери.

И будет в году, конечно, парочка ноябрей,
а остальное будет - маем. И вновь апрелем.