В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом



По аллее олуненной Вы проходите морево...



Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,



А дорожка песочная от листвы разузорена —



Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.



Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная...



Упоенье любовное Вам судьбой предназначено...



В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом —



Вы такая эстетная, Вы такая изящная...



Но кого же в любовники? и найдется ли пара Вам?



Ножки пледом закутайте дорогим, ягуаровым,



И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,



Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом,



И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым —



Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!..

Сегодня в магазине...
мужчина спрашивает у продавца:
-У вас есть яйца?
-По тридцать пять рублей.
-Я вас не спрашиваю почём.
У вас есть яйца?
-Да, есть.
-Сколько стоят?
-Тридцать пять рублей.

В саду запели соловьи. Как и Тургенева "все колена мешают".

И. С. Тургенев в рассказе “О соловьях” словами простого птицелова-любителя очень метко и точно описал песню этого замечательного певца. “Соловьи у нас дрянные: поют дурно, понять ничего нельзя, все колена мешают, трещат, спешат. А то вот еще у них самая гадкая есть штука: сделают этак: “тру” и вдруг: “ви!” — этак взвизгнет, словно в воду окунется. Это самая гадкая штука. Плюнешь и пойдешь. Даже досадно станет. Хороший соловей должен петь разборчиво и не мешать колена. А колена вот какие бывают.
Первое: пульканье — этак — “пуль-пуль-пуль-пуль...”.
Второе: клыканье — “клы-клы-клы”, как желна (дятел).
Третье: дробь — выходит примерно, как по земле разом дробь рассыпать.
Четвертое: раскат — “трррррр...”.
Пятое: пленьканье — почти понять можно: “плень-плень-пленъ...”.
Шестое: лешева дудка — этак протяжно: “го-го-го-го-го”, а там коротко: “ту!”.
Седьмое: кукушкин перелет — самое редкое колено. Кукушка, когда полетит, таким манером кричит. Сильный такой, звонкий свист.
Восьмое: гусачек — “га-га-га-га...” У малоархангельских соловьев хорошо это колено выходит.
Девятое: юлиная стукотня — как юла (есть птица, на жаворонка похожа) или как вот органчики бывают — этакий круглый свист: “фюиюи-юиюи...”.
Десятое: почин — этак: “тии-вить”, нежно, малиновкой. Это по-настоящему не колено, а соловьи обыкновенно так начинают.
У хорошего нотного соловья еще вот как бывает: начнет “тиивить”, а там “тук”. Это оттолочкой называется. Потом опять — “тии-вить... тук-тук”. Два раза оттолочка и в полудара, этак лучше. В третий раз: “тии-вить”, да как рассыплет вдруг, сукин сын, дробью или раскатом — едва на ногах устоишь, обожжет. У хорошего соловья каждое колено длинно выходит, отчетливо, сильно; чем отчетливей, тем длинней. Дурной спешит: сделал колено, оттрубил, скорее другое — и смешался...”.

Одиночество.
Одиночество - это духовное состояние. И даётся оно не всем, а только для накопления духовных сил. Они нужны чтобы не отвлекаться на окружающие помехи, и уметь среди чужих мыслей найти свою мысль, пусть на первых порах она не будет блестящей и выпуклой, пусть она будет серенькой и кургузой, но она твоя, родная.

http://evoat.livejournal.com/60433.html?mode=reply

Студия Лебедева, рассказывает Кмака, взяла шефство над какой-то ползучей тварью, - шрихохвостым, кажется, лемуром. Надо было дать в зоопарк образец таблички на клетку. Дизайнеры нарисовали рыбу; на рыбе было написано: "Этого хорька взяла на поруки Студия Лебедева"
Из дневника Линор Горалик.

Начала читать "Каменные клёны".
Первое впечатление, может быть это только первое впечатление, но я его скажу.
Не люблю читать книгу, где в глаза бросается, как она сделана. Интертекстуальность здесь используется как красивая метафора. Если в "Побеге Куманики" интертекстуальность как-то была органична с главным героем, он больной и писал свой дневник автоматическим письмом. То во второй книге цитаты выпирают без всякого смысла, не все, но их очень много. Это не альтернатива, которую должна нести интертекстуальная отсылка.

А я
Из вздохов дань
Сплетаю
В Духов день.
Береза склонялась к соседу,
Как воздух зеленый и росный.
Когда вы бродили по саду,
Вы были смелы и прекрасны.
Как будто увядает день его,
Береза шуметь не могла.
И вы ученица Тургенева!
И алое пламя повязки узла!
(Хлебников)

Страшное, грубое, липкое, грязное,
Жестко тупое, всегда безобразное,
Медленно рвущее, мелко-нечестное,
Скользкое, стыдное, низкое, тесное,
Явно-довольное, тайно-блудливое,
Плоско-смешное и тошно-трусливое,
Вязко, болотно и тинно застойное,
Жизни и смерти равно недостойное,
Рабское, хамское, гнойное, черное,
Изредка серое, в сером упорное,
Вечно лежачее, дьявольски косное,
Глупое, сохлое, сонное, злостное,
Трупно-холодное, жалко-ничтожное,
Непереносное, ложное, ложное!
Но жалоб не надо. Что радости в плаче?
Мы знаем, мы знаем: все будет иначе.
(c) З.Гиппиус

история про кольцо Бисмарка и надпись на нём.

Говорят, что немецкий канцлер Отто Бисмарк по пути в Петербург нанял ямщика, но усомнился, что его лошади (больше похожие на крыс, чем на лошадей) могут ехать достаточно быстро. "Ничего-о!" – отвечал ямщик и понесся так быстро по неровной дороге, что Бисмарк забеспокоился: "Да ты меня не вывалишь?". "Ничего!" – отвечал ямщик. Тут сани опрокинулись, и Бисмарк упал в снег, в кровь ободрав лицо о пень. В ярости он замахнулся на ямщика стальной тростью, а тот загреб ручищами пригоршню снега, чтобы обтереть окровавленное лицо Бисмарка, и всё приговаривал: "Ничего... ничего-о!". В Петербурге Бисмарк заказал кольцо из этой трости с надписью "Ничего!". И признавался, что в трудные минуты он испытывал облегчение, говоря себе: "Ничего!". Когда "железного канцлера" упрекали за слишком мягкое отношение к России, он отвечал: "В Германии только я один говорю "ничего!", а в России – весь народ".

У графа Андрея Ивановича, где я обедала на другой день, звенели шепоты и пересуды о князе О. "выскочка, мальчишка, жизни ещё не видел, он о других подумал, ишь чего удумал, вот она молодежь, знающая о жизни меньше гроша, всю государственность развалит,..."
Граф, балагур и весельчак, был задумчив и угрюм. Как же хороша его дочь Наталья Андреевна! Красавица, нельзя налюбоваться ею. "Ах, перестаньте, перестаньте! Он благородный, он честный! Вместо брата стрелялся на дуэли. Да, замолчите, замолчите все", - повторяла она.
Из-за оплавленных свечей мелькали глубокие декольте, кружевные перчатки, оголенные плечи, воланы, перетянутые талии, холеные бороды, жабо. Было невыносимо душно. Я посмотрела в окно. В луже дрожал лист клена.
П

Моя собака любит джаз.
Марина Москвина.
Странноведение.
Евгений Клюев.
Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной.
Ольга Арефьева.
Смерть автора.
Мария Елифарова.
Анамнез.
Андрей Бильжо.
Дневник замерзающего москвича.
Олег Козырев.
В порядке вещей.
Алена Микора.
Уроки кофе.
Рома Воронежский.
Между двух стульев.
Евгений Клюев.
Учись видеть+аудиозапись.
Марина Москвина.
Путь художника.
Джулия Кэмерон.
Тополь Берлинский.
Анне Б. Рагде.
Мой Rock-n-Rjll
White Вook и Вlak Вook

На прогулку я выехала ранним утром. Ветер разогнал тучи, но было сыро, туманно, мозгло. Мимо окна кареты проплывали карликовые березы, клочья белёсого тумана, отвязанная лодка, длинные ветки ивы в воде, тощие коровы и бык с кольцом в носу, осевшие срубы домов, лосиный брод, излучина реки и плес песчаный. Звонили во все колокала в городе, когда я подъезжала к Висельной горе. Туда уже бежал городской люд. "Гони!" - крикнула я кучеру. Но лошадь уткнулась в толпу и остановилась напротив плаца. Одного арестанта привязывали к врытой в землю доске. Человек десять в деревянных кандалах ждали порки в стороне. Перед ним прохаживался палач, рябой, мускулистый с кнутом в руке в красных шароварах. Городовой о чем-то разговаривал с доктором и священником. Плац был окружен казаками. В это время рядом с каретой спешился лейб-гвардии поручик лет двадцати пяти. Его нельзя было назвать красавцем, обыкновенное лицо, но с тенью внутренней муки. Мне показалось, что не арестантам, а ему нужна Голгофа, терновый венец, капли крови на спине и слезы искупления. "Князь О". - сначала сказал, а потом чихнул человек, в рванном сюртуке, двумя пальцами нюхающий табак из коробки. Мне не хотелось слышать свист кнута, стоны казнимых, видеть, как палач после каждого удара будет смахивать с кнута горсть крови. Я вышла из кареты и пошла в никуда. Меня трясло.

Звонили к обедне, когда я приехала в Аннино.
Аллея из могучих лиственниц вела к двухэтажному многоокому дому, обработанному белым и красным рустом, с циркулем и угольником на фронтоне. По всему саду были разбросаны обтесанные камни в виде кубов, покрытые тайной патиной времени. Свяжут ли эти камни кафинскими узлами и построят из них вселенский храм, или все канет в лету.
Хозяйка поместья Анна Васильевна Х., в голубом платье из прошлого века, на котором были вышиты золотой нитью веточки акации, встретила меня в библиотеке и подала мне письмо.
«Почтой не отправляйте, только через знакомых или сами отвезите мужу, код для прочтения у него есть. Это письмо очень важно для него, он должен получить его как можно быстрее. А сейчас пойдемте, мой друг, пить чай, хотите - отобедаем вместе?» Мне надо было торопиться, назавтра я собиралась выехать в Москву, а от чая не отказалась.
В столовой простенки занимали этажерки, заставленные сервскими и саксонскими сервизами из фарфора, русской посудой из золота и серебра. У глухой стены стоял буфет с ручками и накладными медальонами из бронзы. Стол был накрыт льняной скатертью. На ней были разбросаны лепестки роз, белых и розовых. Между ними - хрустальные вазы с вареньем, конфектами и фруктами. Два серебряных чайника - один для заварки, другой с кипятком стояли на расписном подносе. Горкой лежали пирожки, ватрушки, булочки. Мы пили чай и беседовали о неурожае льна, о дождливом лете, о наших общих знакомых.
А меня не покидали тревожные мысли. Я чувствовала, как они обволакивали меня густой вуалью. На прощанье Анна Васильевна подарила мне пятиконечную звезду с розово-белым крестом в середине.

Сегодня Параскева нельзя стирать, умываться, мыть голову, волосы чесать, баню топить. Садовник мне рассказывал, что жила в этом городе вдова Сандалючка. Все её знали, и она про всех все знала. И не только знала, но и всякие небылицы про других рассказывала, ругалась со всеми, в церковь не ходила, пост не соблюдала, на Параскеву вальками у воды стучала, волосы чесала. «Враки все это, ничего мне она не сделает», - говорила Сандалючка. Один раз на Параскеву натопила она баню, веником себя в парной нахлестала и в пруд прыгнула, а вынырнула с лягушачьим лицом. Ничего сказать не может, только квакает. Параскева хоть и заступница бабьей доли, но осердилась, "почто ослушалась стародавних заветов" и нарушила святую чистоту и тишину.
Я никуда сегодня не ходила - у меня жар и ломота во всем теле. Выпью горячего молока со свежим чухонским маслом, и пойду почивать.

Люблю я слушать былички, легенды о нашем городе. Был в нашем городе монастырь. Дружно жила братия монашеская, молилась, защищала город с севера, когда враг к городу подходил. Только вдруг смута случилась в монастыре. Перестали монахи в церковь ходить. Во время службы по кельям сидят, отговариваются, у кого голова болит, у кого видения в церкви начинаются. Пригласили попов со всех церквей города, а их было двадцать две, читали они псалмы всю ночь. Не помогло. Вот и всенощная идет перед Ивановым днем, а церковь пустая. Вдруг дверь открывается, и старец заходит нагой, середина тела закрыта тряпицей, железная цепь на шее. Встал на колени, долго молился, а потом сказал игумену бить в колокол. На звон прибежали все монахи, ропщут, в церковь не заходят. Снял старец икону и бросил её к ногам братии. Разлетелась икона на мелкие кусочки, а на каждом кусочке черт морду корчит. «По грехам вашим», - сказал старец. Два года прожил он в монастыре. Не имел он ни кельи, ни постели, ни изголовья, спал на земле за хозяйскими постройками монастыря, питался хлебом да водой. Никто не знал, откуда он пришел и как его имя. Монахи побаивались его. Если кого за ухо возьмет, да с такой силой крутанет, - значит, каяться надо. Больше всех игумену доставалось. Только вдруг на том месте, где спал, начал он яму копать. Днем и ночью копал сорок дней. Вдруг дождь пошел, десять дней лил как из ведра. А когда дождь кончился, подошел старец к яме, а там ни капельки нет воды. «Не поможет вам вода», - сказал он и ушёл из монастыря. Через год монастырь при осаде польским войском был уничтожен и город сгорел.

Ходила сегодня к Георгиевскому пруду. Раньше на этом месте стоял Георгиевский монастырь и защищал город с севера. В семнадцатом веке во время осады города польским войском королевича Владислава он был уничтожен. Остались развалины, колючий шиповник между ними и пруд. А вокруг него травы, цветы и тишина, уходящая в высь, в вечность, в безмолвие, так, что слышно молчание в пролетающей паутине, в мертвой осе, стрекозином ломе, в пыльце на цветах, в толстом слое пыли на развалинах. Что бывает тише прошлого? Только прошлое. У него нет слов - рассказать о себе.

Читала прошлогодние "Московские ведомости".
"Греческий крестьянин с острова Мелос копал землю. Вдруг его лопата натолкнулась на что-то твердое. В другом месте - тот же результат. Он стал раскапывать и обнаружил каменную нишу около пяти метров шириной. В ней лежала фнтичная статуя из мрамора. В левой поднятой кверху руке она держала яблоко, а правой придерживала ниспадавшее от бедер одеяние. Это была Венера."
Что он будет с ней делать? Отнесет в сарай, а потом завалит всяким хламом, или продаст зажиточному господину, который поставит её в саду.