http://www.liveinternet.ru/users/684695/ LiveInternet / LiveInternet.ru hourly 1 ru МонархистЪ http://av.li.ru/684695_191044.jpg http://www.liveinternet.ru/users/684695/ Есть среди них и очень хорошие, вполне адекватно трактующие событие, произошедшее 5 лет назад. Но есть и такие, где дело подается так, что МП «смилостивилась» над «раскольниками» из РПЦЗ и согласилась взять их в лоно Церкви.
В реальности же это РПЦЗ смирилась со многими неправдами в прошлом МП (начиная с пресловутой «Декларации-27» митр. Сергия и заканчивая теснейшими экуменическими контактами начала 1990-х) в уповании на то, что их не будет в будущем.]]> 2 Православные, разумеется, возмущаются и полемизируют, справедливо, в общем, указывая на то, что деньги нужны на эксплуатацию, ремонт и реставрацию храмов, оплату услуг ЖКЖ, в конце-концов, на зарплату батюшкам, которые не ангелы небесные, а люди, и которым (и их семьям) тоже жить на что-то надо.
Однако, на мой взгляд, эти споры сплошь и рядом сводятся к частностям и дискуссии о личном опыте. Вполне допускаю, что этот самый опыт может быть самым разным, в т.ч. и весьма негативным, но говорить, ИМХО, надо о сути явления, а отнюдь не об отдельных его проявлениях.
Суть же проблемы не в «алчности попов», с одной стороны, и необходимости содержать храмы и клир, с другой. Вопрос в том, что эти самые досужие обыватели (как и наше расхристанное общество в целом) совершенно не могут определиться со своим собственным положением по отношению к Церкви. А ведь именно этим положением и определяются взаимоотношения.
1. Человек считает себя членом Церкви, имеющим соответствующие права и неразрывно связанные с ними обязанности.
В их число входит и содержание храмов и клира. Ветхозаветная заповедь о десятине от всего достатка, которую должно отдать Храму, в Новом Завете не отменяется, но смягчается: «Разве не знаете, что священнодействующие питаются от святилища?» (1 Кор. 9,13). Апостол Павел призывал христиан жертвовать добровольно, «по расположению сердца» (2 Кор 9,7), сколько «позволит состояние» (1 Кор 16,2). Добавлю, что принцип десятины сохранялся и в раннехристианских общинах. Еще в «Дидаскалии Апостолов» (по преданию написанной св. апостолами и даже по научным изысканиям появившейся не позднее 1-й половины III в. по Р.Х.) говорится о необходимости вносить церковную десятину. Практика эта в той или иной форме сохранялась на всем протяжении существования Церкви – хотя бы просто потому, что все адекватные члены общины понимали необходимость обеспечения храмов и клира.
Я не ведаю, много ли сейчас людей, действительно платящих десятину, но твердо знаю одно: все, кто входит в общину, посещает храм и жертвует «по расположению сердца», не сталкиваются с проблемой «прайсов». И даже если у них нет ни копейки на «оплату услуги», они ее получит.
2. Человек не считает себя членом Церкви и не желает нести сопряженные с этим обязанности и, соответственно, не имеет никаких связанных с ними прав.
Мне, откровенно сказать, не очень ясно, зачем такой человек вообще приходит в храм «за таинствами». Однако такая его позиция, безусловно, ставит его в положение «покупателя услуги». В этом случае мне не понятно, почему он возмущается, что с него требуют за это плату, которая, как и в первом случае, идет на содержание храма и клира. И очевидно, что ничего возмутительного или «алчного» здесь нет.
Таким образом, нашим досужим обличителям я бы посоветовал определиться со своим положением относительно Церкви, и вести себя соответственно.
Впрочем, возникает более сложный вопрос: насколько вообще адекватна практика совершать таинства над теми, кто в храме бывает трижды в жизни: на крещении, на венчании и на отпевании. Но это уже совсем другая тема…]]> 5 ]]> 7 С праздником праздников и торжеством из торжеств!

Сегодня, когда все мы может невозбранно праздновать Пасху Христову, почитатели «славного советского прошлого» и персонального «великого вождя и учителя» как-то игнорируют то, в каких условиях приходилось встречать Воскресение Господне подсоветским людям.
Публикую небольшой отрывок из повести «Всюду жизнь», написанной на основе реальных фактов «вождеградским архивариусом» Николаем Кусаковым. Действие происходит на юге России в конце 1930-х.
На фото: «Черная доска» в школе, на которой для «всеобщего позора» отмечались имена учеников, посещавших храм на Пасху.

Приближалась Пасха. Узнать об этом можно было по двум признакам: во-первых, кое-где в газетах мелькали статьи на антирелигиозные темы, да, во-вторых, в разговорах обывателей (преимущественно на базаре) проскальзывал слух, что «в этом году Пасха будет такого-то числа». В календарях сведений о Пасхе, разумеется, не бывало. Откуда возникало известие о Пасхе и о дне праздника, сказать трудно, но ошибок никогда не бывало. Пасха действительно подходила.
На рынке невыносимо повышался спрос на яйца, на чистую белую муку и на сахар, который спекулянты перепродавали из-под полы. Все покупательницы в разговоре старались отметить, что покупают эти роскошные продукты по случаю дня рождения сына, мужа или брата, и если торговки спрашивали, не для Пасхи ли покупки, то отнекивались и отмахивались, пожимая плечами, равнодушно говоря:
— Ах, в самом деле Пасха? А мы и забыли совсем...
И тут же, подчас у той же самой торговки, из-под полы, покупали краску для яиц. Краски были скверные, дорогие, но шли.
Внешне продолжалась будничная жизнь, но где-то глубоко в толще народа чувствовалось приближение праздника. Церкви в Вождеграде все к тому времени уже были разрушены. К праздникам, поговаривали, что где-то на слободке живет священник, который будто бы даже служит.
Жовтынский в эти дни был чрезвычайно озабочен, чтобы повсюду организовать антирелигиозные доклады, но мобилизовать докладчиков было трудно. Партийные докладчики все измотались, студенты техникумов от докладов отказывались по причине или под предлогом близости экзаменов. Секретарь райкома комсомола обвинял Жовтынского в пассивности и попустительстве классовому врагу. Жовтынский ругал его за халатность и разгильдяйство. Лекции и доклады, впрочем, все же происходили, аудитории были полны, так как явка была обязательной, но слушатели были более чем равнодушны. Антирелигиозная пропаганда всем надоела, Пасху же праздновать большинство хотело и, может быть, не столько из религиозных побуждений, сколько из-за традиции, неизгладимо живущей в толще народа, в его плоти и крови. И праздновали.
Отрывая время от своего недосуга, чтобы разыскать нужное, и рубли от скромного бюджета, Анна Митрофановна добыла шесть штук яиц. Три пошло в печенья (два в кулич и одно в сырную пасху), а три были покрашены шелухой от лука. Спекла кулич. Она как-то научилась печь на примусе. Впрочем, и куличик-то был маленький. Сделала пасочку (нашлась даже старая формочка с вырезанными буквами X и В). Андрей Васильевич помогал. Вася относился к приближению праздника без каких-либо чувств.
Религиозное воспитание прошло мимо него. Родители не внушали ему веры, опасаясь, что дитя своим проявлением выдаст секрет в общественном месте. Уже в юношеском возрасте Вася, разумеется, давал себе отчет, что его родители в Бога веруют, но относился к этому совершенно безразлично, понимая, впрочем, что это — опасная семейная тайна. О себе он никогда не задумывался — сам-то он верует, или нет?
Пасхальные приготовления делались во многих домах, но всюду по секрету ото всех. Квартиры люди чистили, оправдываясь тем, что приближался праздник 1-го мая. Единственно, чего не касались пасхальные приготовления, это одежды. Во-первых, она у всех была более чем скромной, и чисти ее или не чисти, подштопывай ее или отглаживай, она новее и лучше не становилась. Но важнее было то, что в чистых подновленных костюмах или платьях на Пасху в учреждение или учебное заведение, тем более, выйти было нельзя. Это могло повести к увольнению со службы или к большим неприятностям в школе или техникуме.
Но вот подошла и Великая Суббота. На слободке, действительно, в своей комнатке, в присутствии двух-трех старушек монахинь, священник, работавший сторожем на фабрике содовых вод, в свободное от сторожевой службы часы, совершал весь чин Страстной Седмицы.
А Митины?
Закрыв ставни, Анна Митрофановна покрыла стол белой скатертью и поставила на стол свои приготовления. Сделала она это попозже вечером, чтобы никто не застал, случайно вошедши в комнату. Вася не мог остаться. Ему было обязательно нужно присутствовать на антирелигиозном докладе. Огорчать родителей ему было неприятно, но надо было подчиняться комсомольской дисциплине. Нехотя он ушел. Родители, вздохнув, поцеловали своего мальчика и отпустили его. Было часов одиннадцать вечера.
Почти то же самое происходило в комнате у Спиридоновых. Верочке надо было идти. Когда она ушла, напутствуемая матерью («Пусть тебя Бог хранит, деточка, ото всякого соблазна»), Варвара Петровна затеплила лампадку у икон, достала из сундучка портрет мужа, снятого в полном священническом облачении, и долго на него смотрела. Когда на каланче пробило двенадцать, глядя на карточку, она сказала:
— Христос Воскресе, родной мой...
И две горячие слезы скатились по ее щекам.
Перед нею было два крашеных яйца. Она не стала их трогать, подумав: «Утром вместе с Верочкой»... Потом помолилась перед иконами и легла спать.
Митины сидели за столом, ожидая двенадцати часов. Когда стрелки приблизились к этому часу, Андрей Васильевич встал и, проверив дверь — закрыта ли на крючок, отворил шкаф. Там на верхней полочке у него стояли иконы. Став перед ними, они с женой тихонько-тихонько пропели «Христос Воскресе из мертвых...». Потом сели к столу. К пасхальному столу.

* * *

Так старое поколение праздновало светлый праздник Христова Воскресения.
А молодое?
Все студенты были собраны в зале. Это был большой зрительный зал. Ветеринары, техникум которых помещался на втором этаже, объединились с педагогами, занимавшими первый этаж. Зрительный зал учебного комбината был общим для обоих техникумов. Зал был полон, как бывал полон и в октябре в момент торжественного заседания. Вася встретил Веру на пути в учкомбинат, и в зале они сидели рядом.
Докладчиком был тов. Коган. Он говорил долго, не очень умело, но чрезвычайно убежденно. Начав с антирелигиозной постановки вопроса, и коснувшись того, что можно было прочесть в любом антирелигиозном журнале, Коган незаметно соскользнул в область международных отношений. Он уверенно говорил о том, что капиталистические державы хотят уничтожить Советский Союз и восстановить власть помещиков и капиталистов, лишив трудящихся прав, которых они добились под солнцем сталинской конституции. Досталось Римскому папе и всему духовенству мира. Оказалось, что оно только тем и озабочено, как бы основательнее эксплуатировать трудящихся всего мира. Заключая, тов. Коган стал критиковать остатки предрассудков в среде молодежи. Оказалось, что таких предрассудков было еще много, особенно среди деревенской молодежи, а так как ветеринары и педагоги предназначались для работы в деревне, то Коган я потребовал от студентов, чтобы они прежде всего в деревне занимались антирелигиозной пропагандой, памятуя, что не только попы, но и все верующие являются врагами трудящихся всего мира, советской власти, партии, правительства и лично товарища Сталина.
Когда Коган назвал Сталина, студенты зааплодировали. Взрыв аплодисментов, однако, вдруг смолк. Оказалось, что не надо было. Дружные хлопки осеклись и прекратились. По залу пробежало чувство смущения.
После доклада устроили танцы. Играл приглашенный гармонист по очереди с граммофоном. Вечер, хотя и прошел довольно бесцветно, все же состоялся и был записан в отчете о деятельности комсомольской ячейки обоих техникумов.
Нынешний вечер очень отличался от тех, которые бывали в первые годы советской власти. Тогда в этих антирелигиозных вечерах был настоящий азарт, была борьба против Бога, было дерзание безумной отваги, кощунственной смелости, и это наполняло те вечера каким-то живым духом. Злобным, мерзким, но живым. Теперь, в годы этой пятилетки, было не то. Церкви все были срыты. О колокольном звоне народ уже почти начинал забывать. Духовенства нигде не было видно. Церковь ушла из быта. Цели для личной дерзости не было видно, и антирелигиозные собрания превратились в пустую формалистику, потеряли свой боевой дух. Это чувствовали и устроители, и аудитория.
Молодежь, которая сошлась на это собрание, танцевала, кое-кто даже с мастерством, но никто из этих юношей и девушек не думал о том, что танцами этими кто-то может быть оскорблен. Поэтому и в танцах не было того задора, который добивались вызвать комсомольцы устроители. Собрания устраивались по требованию партии. Устраивать такие вечера партийным верховодам было нужно, ибо они знали, что их враг — Бог — по-прежнему жив в сердцах этих юношей и девушек. Молодежь не знала Его. О Нем ей было известно только то, что «Его нет», но Он оставался жив в движениях души, в стремлении к познанию, к творчеству, в склонности к красоте и к правде, которым, однако, никто не мог дать хода. Всем этим юношам и девушкам было некогда. Все они недоедали, все они постоянно торопились, головы каждого из них были заняты каждодневными мелкими, назойливыми заботами, все они кого-то любили и каждого из них кто-то любил. Если бы кто-то спросил их, веруют ли они, едва ли кто из них ответил бы утвердительно, а те немногие, кто так бы сделал, основывали бы свой ответ более на воспитанном в семье воззрении, нежели на собственном чувстве. Но уделом их было неверие по неведению, а неведение это было им насильственно навязано. Христианство им было совершенно незнакомо. В то же время диамат вколачивался им в головы со всех сторон, притупляя их мыслительные способности и превращая их в счетные машины высшего образца. Их учили оперировать только с известными факторами, упорно выколачивая из них представление о существовании факторов им неизвестных. И при всем этом, эти юноши и девушки не были антирелигиозны. Эту антирелигиозность надо было им внушить, для чего их и привлекали к участию в таких вечерах. Правящей партии нужно было неверие по неведению в сознании людей превратить в неверие сознательное, чтобы этим сознанием определить их бытие, чтобы навсегда закрыть для народа пути к самостоятельному мышлению. Правящей партии это удавалось, но далеко не в достаточной мере. Удавалось лишь постольку, поскольку люди были зажаты в тиски беспросветных будней, где самый быт, все эти ежедневные решения проблем хлебной, обувной, топливной, чулочной, бельевой, квартирной, денежной и т. д., и т. п. прижимали сознание людей к земле, и где надо всем тяготел страх, непреодолимый страх перед тюрьмой, муками и смертью. Но если бы люди получили свободу...
Вера и Вася мало чем отличались от прочих студентов. И в зале во время доклада они вели себя так же, как вели себя все. Во время доклада они позевывали и перешептывались, обращая внимание на то, как тот или другой товарищ из президиума клевал носом, и пропускали мимо ушей много раз слышанные и много раз надоевшие фразы. Иногда в сознании проносилось: «Раз Бога нет, то чего же ради об этом столько толковать-то?.. А раз толкуют, то, видимо, дело не так-то просто, как говорит Коган». Однако показать виду было нельзя. Выступить с подобным вопросом в прениях значило бы обречь себя на исключение, если не хуже. Надо было подчиниться обстановке.
Когда кончился доклад, пошли нудные прения... «Ну, товарищи, давайте! Давайте! Кто хочет высказаться?.. Довольно, товарищи в молчанку играть! Ты, Петров, что-то кажется хотел сказать...». Потянутый за язык Петров поднимался и повторял кое-что из сказанного в докладе... Но прения кончились, прошла короткая программа концерта самодеятельности, и начались танцы. Вася с Верой прошлись несколько раз по залу в туре уже тогда вошедшего в моду танго, а потом пошли прогуливаться по полутемным коридорам учебного комбината.
Сводчатые потолки, толстые стены, неширокие окна, завершенные по старинному образцу стрельчатыми арками, и застекленные вверху цветными кружками, треугольничками и иными причудливыми формами, были так непохожи на жизнь, которою он жили. В сумятице своих постоянных забот, тревог, огорчений, маленьких радостей победы над ними, студенты не замечали особенностей того дома, в котором проводили столько часов своей жизни. Но сейчас, прогуливаясь по этому полутемному коридору, шагал мерно по большим каменным плитам пола под звуки старинного вальса, доносившегося из большого зала, и Вася и Вера почувствовали очарование старины, их вдруг окружившей и вырвавшей их из обстановки советского училища.
— А что здесь было раньше? — спросила, вдруг остановившись, Вера. Именно вдруг. Ее самое поразило то, что она до сих пор ни разу не задумалась над тем, что в здании Педтехникума, где она сейчас училась, когда-то, т. е. до революции, было что-то другое, что здесь шла жизнь, совершенно непохожая на ту, которою жили они и все их окружавшие.
— Не знаешь разве? — отозвался Вася. — Здесь была духовная семинария. Учились люди, чтобы быть священниками.
— Вон оно что-о-о-о-о... — протянула Вера.
Они снова замолчали. Вера села на подоконник. Вася стоял подле нее, касаясь ее колен. В этот момент из зала рванули звуки ухающего, квакающего фокстрота.
— А там что было? — Вера, кивнула в сторону зала.
— Там была церковь. Мне папа говорил.
Они помолчали.
— Пойдем отсюда. Нехорошо.
— Постой-ка. Я еще не зарегистрировался.
Они прошли в зал, где Вася, разыскав комсорга, просил его сделать пометку о своем присутствии на вечере.
— Ты что же это? Самый разгар танцев, а ты идти?
— Пора, — ответил Вася. — Гляди-ка, уж скоро ночи конец.
В самом деле. Когда Вася я Вера вышли из здания учкомбината, восточный край неба уже сильно посветлел. На западе из-за горизонта еще торчал кусочек ущербленной луны. По западному краю неба еще сверкали яркие звезды, но, чем ближе к востоку, тем бледнее и бледнее они становились, предвещая приближение утра. Выло прохладно, но безветренно, и воздух был мягким и ласковым. Мерно раскачиваясь, они пошли неторопливой походкой. Словно предавшись думам, они оба молчали.
— Странно как... — прервала молчание Вера. — Я, вот, Пасхи по настоящему не знаю, а мне не по себе как-то сейчас. Особенно после того, что ты говоришь там, где мы танцевали, была церковь. Люди Богу молились, а мы танцуем... Вася! Ты Пасху знаешь?
Он не сразу ответил. Потом буркнул:
— Старики мои празднуют... — и тут же, спохватившись, добавил. — Ты только не ляпни где не надо, а то покатится мой папаня со службы, а я — из техникума. Да, старики празднуют, а я?.. Что же я стану говорить про то, чего не знаю. Пасха и Пасха. Праздник такой. Люди целовались на Пасху.
Вера молча слушала.
— Тебе спать хочется? А, Вера?.. Мне нет. Пошли побродим? Хороша ночь сегодня. Завтра воскресенье. Можно отоспаться.
— Ради праздника?
Вася не ответил. Уверенно взяв Веру под руку, он повлек ее, куда шел сам. Они пошли в парк. Шли молча, лишь изредка перебрасываясь короткими незначительными фразами. Оба были погружены в созерцание неуловимых движений, овладевших их душами. Это не были отчетливо сформулированные мысли, но лишь эмоции с неясными контурами.
Роскошь кончающейся весенней ночи и ее покой, постоянно нараставшая взаимная близость, впечатление, охватившее их в полутемном коридоре старинного здания семинарии, сознание, что их родители празднуют некий незнакомый, но между тем родной и близкий для них большой праздник, подозрение, что этот праздник гораздо значительнее, чем традиции с ним связанные, горечь, что они, хотя и невольно, принимали своими танцами участие в поругании чего-то великого, — все это, сплетаясь в большой клубок неразгаданных нитей, волновало их, наполняя их души радостью познания новой, еще не прочитанной страницы из великой книги жизни.
Парк в Вождеграде представлял собою нечто совершенно чудесное. Раньше когда-то это был сад при загородной архиерейской даче. Потом город разросся и охватил собою пригороды. Заброшенную архиерейскую дачу еще в годы гражданской войны местные жители, слобожане, разнесли по кускам на топливо. Дров тогда не было, а дом никому не был нужен. Позднее остатки дома сравняли с землей. Сад был полон больших кустов и старых деревьев, которые местами создавали непроходимую гущу. А сирени в нем было! Боже мой, сколько!.. Вход в парк теперь уже, разумеется, изукрасили фанерными арками, на которых висели портреты всех вождей сразу. Главную аллею назвали аллеей стахановцев и вдоль нее поставили гипсовые бюсты стахановцев не только всесоюзного масштаба, но и местных, вождеградских. В конце аллеи, то есть в самом центре парка, посреди клумбы поставили большого гипсового Сталина, воздвигли раковину для оркестра и устроили танцплощадку. Летом здесь собиралось много народу, гремел местный духовой оркестр самодеятельных музыкантов.
Но сейчас здесь была, полная тишина. Если же пройти вглубь, дальше от лицевой части парка, то вы погружались в ту самую чудную «холодную глушь деревенского сада», которую воспел Бальмонт, и которая дышала безмолвной нежностью, я грустью, и радостью. Дальше сад превращался в настоящий лес. Этот лес неожиданно кончался над высоким обрывом, и если вы здесь становились спиной к саду, перед вашим взором открывался расстилавшийся у ваших ног безбрежный пейзаж, хватавший на восток километров на тридцать, а то и более.
У подножия обрыва протекала река. По ее противоположному берегу, еще залитому половодьем, дальше расстилалась российская ширь. Там и сям были разбросаны деревни и села, мелькали перелески, вились змейки узких проселков, да расстилались просторные поля пахотных земель. Красота! Нельзя было не вздохнуть полной грудью и не улыбнуться, выйдя сюда и став лицом к простору полей.
Молодые люди долго бродили по темным аллеям парка. Час прошел или два?.. Какое им было до этого дело?.. Потом они вышли к обрыву.
С реки тянуло прохладой. Вера, покрепче стянула на себе платок и, плотнее перетянув на себе полы пальтишка, села на скамью. Вася сел подле нее.
— Хорошо! — произнесла Вера и вздохнула полной грудью.
Восток, между тем, уже окрасился красками, предвещавшими близость восхода солнца.
— А что, если все это так? — нарушил молчание Вася.
— Что «так»?
— Что, вот, я думаю, — продолжал Василий мечтательно, — если правда, есть Бог. есть Его сила, Его Пасха. Правду тебе сказать, я только из антирелигиозной литературы знаю, что Пасха это праздник Воскресшего Бога... И думается иногда... не всегда, нет... вот только когда на душе так спокойно и хорошо, думается, а что если вдруг не религия нас обманывает, а наши партучителя нас обманывают?.. Ведь до тайны жизни так никто и не догляделся. Никакой микроскоп не помогает. Откуда жизнь?.. А еще неразрешимее тайна смерти. Откуда пришла жизнь? Куда уходит?.. Я, знаешь, когда-то в книжке на картинке видел руку Паганини. Такой скрипач был...
Вера кивнула головой. Дескать, знаю.
— И подумалось: откуда взялось то, что в ней было? Куда оно ушло? Что это было? Вот мертвые мускулы, кости. Сказать правду, мускулы особенные, но ведь их такими что-то сделало. Ведь когда он только что умер, в тот самый момент мускулы остались, а из руки что-то ушло. Куда ушло? Что это было?
— Дар. Моя мама говорит: «Дар Божий». Она очень крепко верит...
— Мы, знаешь, анатомию очень изучаем. Распотрошишь собаку. Ну — собака и собака. Нервы. Рефлексы. Всякая там всячина. А когда мне пришлось раз видеть как анатомировали человека, так мне эта самая паганиньевская рука в мысль как вскочит! Рефлексы те же, а на поверку?
— Должно быть, человек, все-таки не совсем скот.
— По Дарвину выводит...
— Моя мама говорит: «По теории Дарвина мог получиться человек, как высокоразвитое животное с даром речи, но человек-то все равно получиться бы никак не мог».
— Как так?
— Потому что, мама говорит, — тварь никогда не могла бы возобладать над природой, своим, то есть, творцом. А что человек, произведение природы, над нею самой возобладал, это, — мама говорит, — и есть признак, что человека коснулась Рука Божия.
— Интересно.
— Она это из каких-то старцев, или святых отцов пустынников непорочных... И, знаешь, Вася, мне самой иногда хочется посмотреть вокруг без микроскопа, без всех тех очков, что на вас надело наше знание. Хочется, чтобы был Бог, чтобы стать перед Ним на колени и низко, низко Ему поклониться.
— Да и знание наше такое маленькое, маленькое...
— И я, Вася, часто думаю, что Он есть, только людям очень, очень некогда.
— Некогда... Д-д-да-а-а… — протянул Василий.
После этого они долго молчали. А потом Вера выпалила:
— Да, ведь, мы Ему в лицо смотрим!
Вася взглянул на ней удивленно.
— Смотрим. Да, — уверенно повторила Вера.
Снова пауза. Вася, широко открыв глаза смотрел на Веру.
— А ты, что... верующая разве?
Та на него бросила какой-то, новый для нее самой, взгляд.
— Вот сейчас поверила. Гляжу и вижу, — в ее голосе звучало что-то дерзкое и вызывающее. — Поверила. Да. Не может быть, чтобы Бога не было.
— Ух какая ты, однако, экспансивная. Разве можно так поддаваться моменту?
— А момент этот но зря же нам дан. Не напрасно же мы с тобою вот здесь оказались, чтобы на минутку задуматься. Задуматься и обрадоваться. Ведь, что Бог есть, это большая, большая радость. Зачем же я буду проходить мимо хорошего, если оно само ко мне пришло?
— Женская психология, — откликнулся Вася.
— Молчи. Мне сейчас так хорошо...
Ночь уже решительно кончалась. Близился день. Солнце всходило. Высоко в небе облака окрасились причудливыми тонами. Пол неба на востоке полыхало яркими красками. Каких только расцветок здесь не было! И красный, и зеленый, и синий, и желтый... Напиши какой-нибудь художник эту картину, не поверили бы люди, что такое может быть.
Где-то кто-то писал, что если бы солнце всходило раз в сто лет, все люди в этот день бросали бы свои постели, и выходили бы созерцать величие и красоту рождающегося дня. Но солнце восходит каждый день, и люди спали. А наши два очарованных странника сидели на краю обрыва и смотрели на разраставшееся перед ними великолепие. Они не любовалась картиной восхода. Нет. Они были поглощены его, они потеряли ощущение времени и широко открытыми глазами безотрывно следили за чередованием красок.
Солнце взошло. Оно неожиданно быстро «тало подниматься по небосклону, и вот уже нижний край его отделился от горизонта.
— Смотри, смотри! — громко воскликнула Вера.
— Что это? Что такое?..
Солнце, только что взошедшее из-за горизонта, вдруг юркнуло назад за край земли и скрылось.
— Что это было? — недоуменно спрашивал Вася. Но, пока они пытались сообразить, спят они наяву, или въяве сны видят, голице вновь взошло. Взлетев в небо, оно раздвоилось, и в небе оказалось два солнца. Оба ослепительно яркие, оба настоящие. Потом в небе стало пять солнц.
— Смотри же! Смотри! Солнце играет! Пасха! Христос Воскресе! — радостно восклицала Вера.
А Вася? Он рот открыл от изумления. Его душа наполнилась тем восторгом, который испытывают иной раз музыкальные люди, слыша любимую сонату. И сердце полно, и слов нет говорить, и слезы непрошенные неудержимо выступают на глаза.
— Воистину Воскресе Христос... — задумчиво прошептал Вася.
Действительно, солнце играло. Явление, которому оказались свидетелями наши молодые люди, порой наблюдается в тех местах. Научно оно как-то объясняется преломлением солнечных лучей сквозь весенние пары, поднимающиеся от земли. Любопытствующий человек, быть может, установит и точно материальную суть этого явления, ибо оно несомненно. Даже антирелигиозная пропаганда не отрицает того, что солнце играет. Как солнце играет, наблюдали многие сотни тысяч русских людей, и русский народ твердо знает, что на Пасху Христову и солнышко радуется, и Славу Божию возвещает. И как бы научно ни было объяснение этого явления, ни разу никому не пришлось слышать, чтобы кто-то видел, как солнце играет в какой другой день, кроме того, когда Православная Церковь празднует светлый праздник Христова Воскресения.
Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь.
Пять солнц потом слились в одно, и оно заплясало в небе. Потом оно снова разбилось на несколько кусков, потом, вернувшись к своему обычному виду, оно скрылось за облаками начавшегося мягкого пасмурного дня.
Утренние улицы были пустынны, когда, держась об руку, наши молодые люди возвращались домой. После того, что они вместе пережили этой ночью, все преграды между ними исчезли. Им не надо было говорить друг другу о своей любви, им не надо было объясняться, не надо было спрашивать друг друга ни о чем. Им было бесконечно хорошо. В каком-то полумолчании, с длинными паузами, какими-то обрывочными репликами они вспоминали мельчайшие подробности прошедшей ночи. Как будто не было вчерашнего доклада, как будто не было фокстрота, квакавшего из большого зала, где когда-то была церковь, как будто не предстояли им их повседневные обязанности и мелкие досадные бедствия. Были только два любящие сердца, два существа, беспредельно преданные друг другу, и между ними — радость, которую они вместе сейчас пережили. Эта радость на всю жизнь осталась в их сердцах и освещала и освящала их путь. Наконец, они подошли к дому.
— Христос Воскресе, родной мой. — Произнесла Верочка.
— Воистину Воскресе! — ответил с улыбкой легкого смущения Вася.
Они поцеловались. Этот их первый поцелуй объединил в себе и нежность любовников, и мягкую ласку брата и сестры, и строгое, сдержанное выражение радости христиан, чистым сердцем празднующих Пасху, и печать тайны, незримыми нитями связавшей их в эту ночь.
С минуту Вася стоял перед Верой, держа ее руку в своей и глядя ей в глаза.
— На всю жизнь?
Она опустила глаза. Еще ниже склонилась ее головка. Белокурая прядь, выбившаяся из-под платка, скрыла яркий румянец, покрывший ее лицо...
— Да.
Выхватила свою руку из Васиной и юркнула в калитку. С радостным визгом ей навстречу бросился Полкан.
Придя домой, Вася, как всегда, при помощи ножа, продеваемого в щель двери, откинул крючок и тихонько вошел в комнату. Было светло. Родители тихо спали. Стол был покрыт скатертью, на нем стоял уже надрезанный кулич, начатая сырная пасха, да три крашеных яйца.
— Как хорошо! — сказал сам себе Вася, глядя на стол. Постояв с минуту в созерцании стола, он прошел за свой шкаф, быстро разделся и, едва добравшись до подушки, уснул крепким, крепким сном.
И ничего ему не снилось.
Проснувшись поздно, вся семья похристосовалась, причем приветствия произносились шепотом. Выпит был чай, съеден был кулич и яйца. Родители вспоминали празднование Пасхи в былые годы. Общее ликование. Гул колокольного перезвона. Необыкновенная легкость на душе у каждого. Радость жизни, переливавшаяся через край души... Василий молча слушал. Потом он рассказал родителям о том, что видел этой ночью. Зрелище, в самом деле, было грандиозным. Но, как бы ни взволновался Андрей Васильевич, слушая описание сына, он предупредил его, чтобы о виденном он не рассказывал в техникуме. Даже близким друзьям.
Когда Анна Митрофановна убрала со стола и хотела бросить шелуху от крашеных яиц в сорное ведро, Вася подскочил, как ужаленный.
— Что ты, мама! Так знаешь, как засыпаться можно! Что ты, в самом деле? Кто-то в мусоре увидит рядом с моими обрывками и моим почерком. Донесут в техникум, что мы праздновали. Потом хлопот не оберешься. Я уж сам позабочусь.
Он тщательно завернул шелуху в газету и сверток сунул в карман.
Скатерть со стола была убрана. Андрей Васильевич сел за ученические тетради «подчищать хвост», Анна Митрофановна взялась перечищать и настраивать свою «единую стройную систему». Вася пошел за хлебом. Повседневная жизнь снова наложила на них свои кандалы авосек, доставаний, очередей, ширпотребов, нарпитов, бесконечной торопливости и страха.]]> 11 http://www.fontanka.ru/2012/03/28/128/

О сегодняшнем положении вещей:

Власти Петербурга продолжают тормозить возвращение исторической топонимики
Власти Петербурга продолжают тормозить возвращение исторической топонимики. Это стало ясно после очередного заседания Топонимической комиссии под председательством вице-губернатора Василия Кичеджи.
Вопрос возвращения улицам Петербурга исторических названий – Рождественские, Благовещенская, Воздвиженская, Знаменская, Серафимовская, Дачная, Троицкая, Большая Дворянская и др. – в очередной раз «вызвал разногласия».
В.Кичеджи заявил, что не видит ничего плохого в том, что в Петербурге есть Cоветские улицы. «Я осторожно подхожу к своей работе в Топонимической комиссии, - отметил он. – Полагаю, что основной принцип принятия решений – «не навреди». Все-таки люди привыкают к названиям, адрес становится элементом комфортной жизни и даже судьбой». Право, с этим сложно не согласиться. Жизнь на Советской вместо Рождественской, - это не просто «комфорт», это «судьба».
Вице-губернатор в очередной раз предложил обсудить вопрос возвращения исторических названий с петербуржцами – в теле- и радиоэфире, в интернете. Он считает возможным подвести итоги такой дискуссии через 2 месяца, в мае.
Кроме того, было отклонено ходатайство администрации гимназии №209 о присвоении ей имени Императора Павла I.
http://monarhist.net/news/1106]]> 8
На сайте газеты «Монархист» опубликован очередной номер.
Кому интересно, адрес прежний:
http://monarhist.net/]]> 0 Это цитата сообщения Марья-дискуссница Оригинальное сообщениеПолюбопытствовали свежеснятой «Белой гвардией»

Ну что можно сказать?
Русский офицер был всегда до синевы выбрит и слегка пьян, а советский офицер – до синевы пьян и слегка выбрит. Очевидно у авторов представление о том, как выглядит офицер смутное и вполне советское. Беспорядочно бухающая компания грубиянов в мятой, скверно подогнанной форме, с болтающимися кобурами, портящие чужих служанок, блюющие на пол, произносящие слова, значения которых не понимают, более всего напоминают персонажа Баширова из к\ф «Асса», чье поведение «было недостойно советского офицера». Хорошие актеры, даже на фоне дубообразного отпрыска ефремовского рода и кабанчика нац.безопасности, выглядят так, будто читают с телесуфлера. Убедительны Гармаш, Краско и Серебряков.
Создалось впечатление, что сериал – предвыборный заказ против сепаратизма, т.к. самостийники, демонстративно размовляющие по-украински, приказывающие сжигать русские школы, ненавидящие русских, вызывают вполне кипучее отторжение.]]> 0 ]]> 0 Нынешнее «неведение рук» «идет другим путем»: совковая двойная мораль (на собрании – одно; на кухне – другое), совершенно невыбиваема из менталитета современных россиян. Нередко люди осуждают то, чем сами занимаются.
Общался недавно с одним человеком, который рассказывал, что сотрудники их компании ходили на протестные митинги, поскольку «невозможно уже терпеть коррупцию и воровство». Я его спрашиваю, не он ли рассказывал, как его контора «пилила» заказ от одного из госведомств? Он говорит, ну да, наши. Я: «Так они против себя протестовать ходили?». Нет ответа.
Или другой случай: знакомый признается, что его сын, работающий в ментовке, основной доход имеет с того, что «трясет» представителей «туземных» народностей, обирает бабушек, торгующих у метро консервами домашней заготовки, и чистит карманы у пьяных. Я спрашиваю: и это нормально? Он признает, что все это нехорошо, но тут же добавляет: «А что ему делать? Образования у него нет, профессии – нет, а семью содержать надо».
Такая вот занятная «мораль».]]> 0 Фронтовой летчик, дважды герой Советского Союза Виталий Попков:
Под Сталинградом нас, семерых летчиков-асов, пригласили на военный совет. В землянке сидел Жуков, который к тому времени был заместителем Верховного главнокомандующего, секретарь ЦК Маленков, представители военных советов и генералов человек 30...
В это время вышел знаменитый приказ №227 «Ни шагу назад». Встреча началась с того, что нам сказали: «Вы очень плохо воевали, поэтому враг у великой русской реки»... Тут Маленков предложил: «Трусов и паникеров надо расстреливать на месте».
Жукову эта мысль понравилась, он подошел к командиру нашего полка Василию Зайцеву (а был он героем Советского Союза, только под Сталинградом сбил 19 немецких самолетов) и спросил: «Сколько вы своих летчиков расстреляли?». Василий опешил: «Я своих расстреливать не умею».
Жуков взбеленился: «Ах, не умеете! Сейчас мы вам покажем!». Выбрал наугад из присутствующих четырех офицеров, вывел их из землянки и без объявления всякой причины приказал прибывшему с ним взводу охраны расстрелять...

Участник войны, капитан, орденоносец, писатель Василь Быков:
Командующий фронтом Жуков осенью 1943 года ликвидировал немецкий прорыв под Житомиром. Носился по боевым порядкам частей на своем неизменном «виллисе» в сопровождении бронетранспортера с головорезами-автоматчиками на броне и автомобиля, в котором сидели чины военного трибунала.
Там, где замечал малейшую растерянность или подавленность, приказывал автоматчикам схватить первых же попавшихся под руку солдат или офицеров и расстрелять их на месте. Из карманов еще теплых трупов трибунальщики доставали документы и оформляли приговор
Что ж, маршал сам никого не убивал и приговоры трибунала не подписывал, это делали другие, - по всем правилам военной юриспруденции.

Участник войны, орденоносец, искусствовед Николай Никулин:
Великолепное шоссе Франкфурт-на-Одере – Берлин, чудо немецкого дорожного строительства, шло с Востока прямо на Запад, вонзалось в пригороды немецкой столицы и, пройдя через весь город, упиралось в Рейхстаг, символ немецкой государственности. В начале мая 1945 года по этому шоссе, как по гигантской артерии, двигался мощный поток советских военных машин, вобравший в себя металл, нефть, конструкторскую мысль со всех концов огромной России, а также мощный поток людей в солдатской форме – кровь России, выдавленную изо всех пор земли русской…
Вдруг в непрерывности ритма дорожного движения обнаружились перебои, шоссе расчистилось, машины застыли на обочинах, и мы увидели нечто новое – кавалькаду грузовиков с охраной, вооруженных мотоциклистов и джип, в котором восседал маршал Жуков… Для него расчистили шоссе, и никто не должен был мешать его движению к немецкой столице.
Но что это? По шоссе стремительно движется грузовик со снарядами, обгоняет начальственную кавалькаду. У руля сидит иван, ему приказали скорей, скорей доставить боеприпасы на передовую. Батарея без снарядов, ребята гибнут, и он выполняет свой долг, не обращая внимания нарегулировщиков. Джип маршала останавливается, маршал выскакивает на асфальт и бросает:
-.. .твою мать! Догнать! Остановить! Привести сюда!
Через минуту дрожащий иван предстает перед грозным маршалом.
- Водительские права!
Маршал берет документ, рвет его в клочья и рявкает охране:
- Избить, обоссать и бросить в канаву!..
Мы, онемевшие, стоим на обочине.]]> 13 Сам ни на кого зла и обиды не держу. Прости нам, Господи, наши взаимные обиды и оскорбления...]]> 2

Об этом псевдопразднике тут:
http://www.liveinternet.ru/users/684695/post96838293/]]> 2 http://monarhist.net/content/belogvardejtsy-na-balkanah

В скором времени в Тырново-Сеймене началась ежегодная ярмарка, сопровождавшаяся обычными в таких случаях увеселениями: тут были тир, карусель, беспроигрышная лотерея, несколько балаганов... Приехал и небольшой бродячий цирк. Для вящего успеха ему не хватало музыки, а у нас в казарме без дела лежали все инструменты училищного духового оркестра. Среди безработных офицеров нашлись и музыканты. Быстро поладив с хозяином цирка, мы составили небольшой — человек десять — оркестр и с неделю сопровождали музыкой цирковые представления. Потом, в силу естественных причин, число посетителей стало быстро убывать, и циркач вынужден был от наших услуг отказаться.
Но за это время мы уже успели договориться с хозяином такого же бродячего кинематографа, который, обладая каким-то странным керосиновым аппаратом и четырьмя архаически-ветхими фильмами, ездил из села в село и вечерами, прямо под открытым небом, развлекал крестьян этим чудом техники.

Следует пояснить, что в Южной Болгарии, в таких небольших городах, как Тырново-Сеймен, кинематографов тогда еще не было, а в селах многие даже не знали об их существовании. Точно так же обстояло дело и с радио — оно было в ту пору абсолютной новинкой даже для нас, и мы его впервые услышали в Офицерском собрании болгарского кавалерийского полка, стоявшего в соседнем городе, куда нас специально пригласили, получив первый в этой области радиоприемник. Позже такие же мелкие дельцы ездили по селам с радиоаппаратом, и однажды я был свидетелем того, как селяки, не поверившие, что передачу можно слышать «даже из Софии», едва не разбили аппарат, заподозрив, что их морочат и что в нем спрятан обыкновенный патефон.
Нашему кинопредпринимателю большой оркестр был не нужен, и, договорившись делить доходы пополам, с ним отправились в странствованье пятеро: корнет-а-пистон, баритон, кларнет, маленький барабан и тромбон, на котором играл я.
Прибыв в очередное село (инвентарь перевозился на ишаке, а персонал топал пешком), мы на площади били в барабан и объявляли, что вечером тут же будет дан потрясающе интересный и поучительный киносеанс, сопровождаемый оркестром музыки, — если к тому времени желающие присутствовать соберут такую-то сумму (она назначалась в зависимости от величины и зажиточности села). С наступлением темноты, когда собирался народ, перед установленным на площади экраном хозяин произносил пространную речь, поясняя сущность кинематографа и все его значение для развития мировой культуры, а затем громким голосом давал пояснения к фильму. Его жена крутила рукоятку допотопного кинопрожектора, а мы располагались сзади и начинали играть, не сводя глаз с экрана. Да не подумает читатель, что нас настолько захватывало содержание картины, нет, дело заключалось в том, что киноленты были склеены из кусков, плохо согласованных друг с другом. Начинался, например, героически-батальный фильм, мы дули вовсю какой-нибудь бравурный марш, но вдруг ни с того ни с сего в самый разгар сражения на экране появлялись виды альпийских озер или любовная идиллия, — тут надо было без заминки, с ходу перейти на вальс «Дунайские волны» или что-нибудь в этом роде.
Но в общем дело шло, и публике нравилось. Недели через две опьяненный этими успехами предприниматель заявил, что впредь не согласен делить с нами доходы поровну и требует себе две трети. Руководила им, по-видимому, не только жадность, но и другая, более глубокая причина: он, безусловно, заметил, что его жена — еще молодая и пышная женщина — очень уж ласково стала поглядывать на одного из нас. Так или иначе, но наше содружество распалось. Однако в том селе, где это произошло, на следующий день была назначена какая-то богатая свадьба, нас попросили остаться и играть на ней. Мы, конечно, согласились и очень недурно заработали, не говоря уж о том, что наелись и напились всласть. Это дало нам новую идею: мы стали самостоятельно ходить по селам, предлагая свои музыкальные услуги для всяких местных увеселений. Была осень — эпоха крестьянских свадеб, и следующие две-три недели, пока этот счастливый сезон не кончился, мы сносно подрабатывали и сверх того всегда были сыты, а нередко и пьяны.
«Братушки» повсюду встречали и провожали нас дружелюбно. Но тут надо сделать пояснение: к тому времени в Болгарии уже произошел правый переворот, причем Стамболийский был убит, но сторонников прежнего, прокоммунистического правительства повсюду было много, и они деятельно готовились к реваншу. Поэтому мы избегали заходить в села, которые славились засильем коммунистов, но однажды — дело было к ночи и приближалась гроза — нам пришлось искать убежища в самом неблагополучном из таких селений, ибо иных поблизости не было. Там как раз начиналось какое-то празднество, и нас немедленно потащили туда играть.
Конечно, все знали, кто мы такие, но поначалу все шло благополучно, и никаких враждебных выпадов против нас не было — наоборот, усердно угощали, но около полуночи, когда все уже были изрядно пьяны, распорядитель торжества громко крикнул нам, чтобы играли «Интернационал». Мы сделали вид, что не слышим, и продолжали играть свое. Тогда к нам с угрожающим видом подступило человек десять, и заправила повторил свое требование. Что было делать? Играть «Интернационал» не позволяло наше белогвардейское достоинство, а в случае отказа нам грозило по меньшей мере жестокое избиение.
— Дуй краковяк, ребята, — шепнул наш дирижер Калиновский, и мы с воодушевлением затрубили.
Сначала болгары слушали молча, потом «тамада» закричал:
— Что вы играете, дьяволы? Это не «Интернационал»!
— Вот и видно, что ты давно не вылезал из своего села, — спокойно ответил Калиновский. — Ты, наверно, слыхал только старый, третий «Интернационал», а мы вам играем четвертый, недавно утвержденный в Москве.
Дело кончилось благополучно. Нас в ту ночь еще не раз просили играть «четвертый «Интернационал», — мы исполняли это с такой готовностью, что стяжали всеобщие симпатии, и расплатились с нами щедро.]]> 2 История переименований улиц, площадей и проспектов отражает трагическую судьбу России в ХХ веке. Особенно актуально это для Санкт-Петербурга, который на много десятков лет утратил даже свое имя.]]> 0 Гёреме – уникальный скальный храмово-монастырский комплекс, расположенный в Каппадокии.
Эта местность была облюбована монахами-отшельниками еще в VI веке, и довольно быстро стал довольно крупных центром иноческой жизни в этом регионе.
Уникальность комплекса заключается в том, что и храмы, и другие помещения (келии, трапезные и пр.) расположены в живописнейших местных горах в естественных пещерах, приспособленных монахами для богослужения и жизни.
В храмах сохранились фрески IX-XI веков – от совсем безыскусных, очень трогательных в своей простоте, до весьма качественных работ профессиональных иконописцев.
Фото в комментах.]]> 13
История любого города, даже изначально строившегося в соответствие с генпланами Санкт-Петербурга, не может обойтись без градостроительных ошибок. И способы их решения были разные.]]> 2 Хоть и с запозданием, поздравляю всех с Рождеством Христовым и наступившим 2012 годом!
Последние предканикулярные и первые постканикулярные дни прошли жесточайших «припрыжках», а на самих каникулах мы ездили в Туреччину, из-за чего до поздравлений я добрался только сегодня – в Новый год по Юлианскому календарю.
В Турции были в экскурсионном туре «По следам великих цивилизаций»: Стамбул (Константинополь) – Анкара – Каппадокия – Кония (Икония) – Памуккале (Иерополь) – Эфес – Пергам – Троя – Стамбул.
Впечатления о поездке несколько раздвоенные. Исторические памятники, а также и природные достопримечательности – великолепны. Современная же Турция и сами турки приятного впечатления, прямо скажем, не оставили.
Тур также имеет как явные плюсы (отсутствие вопроса с ночлегом, наличие поблизости человека, говорящего по-русски и способного быстро разрулить проблемы, в случае их возникновения), так и минусы (заданность маршрута, ограниченность по времени и пр.).
Узнал много нового. Оказывается, Олимпийские игры древности проходили на Олимпе. Мехмед II, как выяснилось, взял Константинополь исключительно с целью отремонтировать Ая-Софию («Когда султан зашел [термин гида] в город, он не стал разрушать храм, а, наоборот, велел починить его, поскольку тот был в очень заброшенном состоянии, даже в куполе была дыра»). Кроме того, никакого армянского геноцида в 1915-1916 годах не было («была депортация, но армяне, уходя, забрали с собой все свои драгоценности, потому, разумеется, их и пограбили, причем среди грабителей были и сами армяне»). Ну и т.д., и т.п.
Вообще, исторически процессы описывались с бесподобной незамысловатостью. Например, о причинах Крестового похода: «Когда в Европе был очередной кризис, папа Урбан сказал: «Ребята, пойдемте, захватим Иерусалим». Они собрались и пошли. Так начался I Крестовый поход». Простенько, и со вкусом.
Сами же достопримечательности, повторюсь, - совершенно великолепны. Поэтому не жалеем, что съездили, и впечатления вполне благоприятные. Будет время, отпишусь поподробнее.
На фото: Остатки храма на месте погребения св. апостола Филиппа в Иерополе. Мы там были в последний день Филиппова (Рождественского) поста.]]> 3 Однако затем стали приходить данные с Кавказа. Ингушетия – 80%, Карачаево-Черкесия – 89%. При этом явка там достигала 90%... После того, как свое слово в подсчете голосов сказал Кавказ, «Единой России» тут же было обеспечено большинство.

«Единая Россия» впервые за четыре года заговорила о необходимости коалиции. Но надо было видеть, с какой готовностью ЛДПР и «Справедливая Россия» заявили о готовности «договариваться». Так что эти разговоры – просто очередная игра в демократию. На самом деле, ничего в нашей политической системе не меняется.

Отсюда: http://www.dp.ru/a/2011/12/05/Vlasti_v_Rossii_vibiraet/]]> 2

]]> 0
На сайте газеты «Монархист» опубликован очередной номер.
Кому интересно, адрес прежний:
http://monarhist.net/]]> 3