В своём глазу циклоп бревна не замечал. Он утром гнал овец, а вечером – встречал. Ему вполне хватало пения цикад. В пещере – тьма. Такой уж здесь уклад. Он разводил костёр, но мрак не исчезал. Созревший сыр циклоп рассеяно лизал и смутно вспоминал – приехал этот грека - здесь до сих пор воняет человеком. С ним много ртов – не меньше сорока. Циклоп следил. Не трогал их. Пока. Они, сморкаясь, матерясь, плюясь, ввалились. Привыкли к темноте. Нашли вино. Упились. Циклоп терпел. Смотрел, как сыр и творог сжевали гости. Накидали корок. Потом насрали. Посреди гостиной. И осквернили ложе мочевиной. Циклоп не выдержал. Он вышел из-за двери, спросил вполголоса: - вы люди или звери? Вы в курсе, что вино с водой мешают? Что срут не там, где после засыпают? Что человек отличен от гиены лишь следуя законам гигиены? Затем, циклоп поймал кого-то. Съел. Не сразу, а поджарив, как сумел. Циклоп - пастух, а, значит, педагог. Он объяснял. И объяснил – как смог. Увидев ужин, греки затаились. Их щуплые тельца мурашками покрылись размером с фигу. Пошушукались в углу. Придумав что-то, подошли к столу, где Полифем сидел, прищурив карий глаз…
А, дальше – тьма. Закончим наш рассказ моралью. Так. И в чём же здесь мораль?
Смотрите фильм «Как закалялась сталь».

В доме семьдесят один
Не ругаясь, не крича
Некий тихий господин
Чем-то занят по ночам

Он копает под забором
В зарослях рябины
И скульптуры малых форм
Делает из глины

Но, однажды, как-то в тему,
Этот тихий господин
Понял, в чём его проблема –
Он один. Совсем один

И тогда ему пришла
В голову идея
Та же, что с ума свела
Пражского еврея

Изготовлен был Адам
Из обычной глины -
Что слепить мешает нам
Друга-исполина?!

Чтобы изменить масштаб
Творческой задачи
Он устраивает штаб
В Токсово, на даче

Пробежали дни, недели,
Скульптор недалёк от цели
Горы глины, синей глины
Все соседи разглядели

Мертворожденная глина
Превратилась в исполина
С человеческим лицом.
Страшная картина.

Скульптор потирает руки
Всё готово: брови, брюки,
Уши, пуговицы, ноздри,
И глаза. Числом – две штуки.

Пробует на истукане
Древний культовый обряд
Собственная кровь в стакане,
Колдовской наряд

Нарекает креатуру
Дядей Стёпой (вспомнив детство)
Кровь меняет всю фактуру
Цель оправдывает средства

Дядя Стёпа оживает
Гулко грохают шаги
Он теперь не размокает -
Плоть обута в сапоги

Триста пятого размера
(Приблизительно). Замера
Проводить никто не стал бы.
Это чисто для примера.

Милицейская фуражка
Поперечник – семь шагов.
Скоро засияет пряжка
Над мансардами врагов

А кого Степан считает
Личными врагами?
Он не думает. Он знает –
Тех, кто срёт деньгами

Пальцы серые влезают
В форточки ночных квартир
Прямо в койках погибают
Брокер, Олигарх, Банкир

Мрачные провалы глаз
Смотрят пристально на вас
Дядя Стёпа помнит точно –
Кто подлец, кто - пидарас

Он выходит в темноту
На кровавую охоту
Ночь за ночью на посту
Делает свою работу

Если ты, проснувшись вдруг
Чувствуешь – запахло глиной
Знай – замкнулся жизни круг
Жизни глупой и недлинной.

Чуешь? Над коттеджем веет
Глиняной отрыжкой
Кто не жнёт, не шьёт, не сеет
Заработал вышку

...

Отряхнув песок колючий
С писек славных кораблей
Ром солдатский, ром горючий
Пьёт в каюте Одиссей.

Десять лет он бредил домом,
Трою выебал конём,
Но блюёт хуёвым ромом
В средиземный водоём.

Снится солнце в небе чистом
И Гомеру, и циклопу -
Настоящим окулистом
Он обнимет Пенелопу.

Он с циклопами ебётся
Дом – за тысячу парсеков
Через низкий борт плюётся
От матросов-гомосеков

И на острове Итака
Престарелая жена
Может быть, живёт вне брака
В жопу катится страна

Он хлебает ром казённый
Чистит бронзовый доспех
А Гомера ждёт законный,
Ослепительный успех.

...

с каждой новой ночью вульва богини открывалась всё шире, а он выл всё тише. В полнолуние совсем замолчал - чтобы этот мир не накрылся бедой

Дошли до точки сборки
Лишь я, да Дон Хуан -
Вокруг сплошные орки,
Холодный Тёплый Стан.

Потрепанные робы
Полощет на ветру.
Вонючие сугробы
Желтеют поутру.

В конце зимы с Хуаном
Сорвались мы в побег.
Ушли с пустым карманом
И в Коми жрали снег.

Индейцу стало худо
От климата тайги -
Забудь свои приблуды,
Беги, Хуан, беги!

Забудешь ты на время
Об образе орла -
В тайге другое племя
Не яки, а урла.

Уже шагов за двести я
Скажу наверняка
Какие шлёт известия
Винтовка пермяка.

Решил я отделиться
Чтоб друга не сожрать -
Икстлан ночами снится
Туда не добежать.

А над собачьим мясом
Удушливый Дымок
И не блаженным кактусом
Приправлен чифирёк.

Семь выдохов и вдохов
И раком до Москвы -
Ухта, Тотьма и Волхов
Сергач, Ишня и Рвы.

Дошли до точки сборки
И я, и Дон Хуан -
Вокруг сплошные орки
Холодный Тёплый Стан.

Прыгнули в Саабы
Нас заждались бабы
С нами ехал Колька-Заводной
Дальше – водка, крабы,
Рестораны, пабы
Утром возвращались мы домой.

Резко парканулись
И переглянулись -
У парадняка стоят козлы
Строем развернулись,
Люто улыбнулись,
И на Сааб нацелили стволы.

Колька вышел первый
Сжав стальные нервы,
Ствол держал наколотой рукой.
Бабам – «тихо, стервы!»
Ой, вы, бубы, червы –
Гордо вышел – он у нас такой.

Тут достал я бластер,
Луч синий, как фломастер,
И повёл им в сторону козлов.
Крикнул – «вот я, здрасте!",
Те раскрыли пасти
Покатилась парочка голов.

У Кольки на прицеле,
Если уцелели,
То, от силы, семеро бойцов.
Их мы пожалели,
Улетать велели
В свой говённый лучший из миров.

Тихо на поляне
Инопланетяне
Полегли вокруг парадняка.
Кто их здесь помянет?
Здесь живут земляне
И у них крепка ещё рука.

It's Latex, Baby

Было круто. Перцовочка, водочка, вискарик, пивасик. Все - клёвые и уютные. Спасибо тем, кто послушал.

Расскажу тебе, отчего у нас с крыльями туго. Тут всё наоборот началось. Сначала как раз было, чем летать. Ось всё хорошо придумал – люди были лёгкие, как перо и шустрые, что твой заяц. Отвернулся, например, на секунду, а человек уже влёт пошёл. Но, что ты думаешь – всё у нас тогда было, и крылья, и надежда-любовь-морковь. Даже водка. А ты не пизди, что сейчас самая лучшая водка в мире. Её теперь какой-нибудь главспирт из пшена гонит, а в те времена, ещё до денежной реформы, специальные водочные боги были. Не Осю чета – мирные и спокойные. Лишнего не выдумывали. Выполняли план, о больших делах не думали. А Осю и Асю всё неймётся. Людей с крыльями слепили, а ум ещё не вставили. Вот, какой алкаш рванёт с подоконника – и об столб. Ну ты и козлина! Я ж к примеру говорю – ясен перец, что ни подоконников, ни столбов в то время не умудрились ещё.
А только Осю выбирать надо – либо крылья, которые уже есть, либо ум, которого ещё не придумали. А тут ещё птицы вокруг суетятся. Им, дроздам, тоже летать приспичило, а нечем! Я прямо скажу – Ось плохо с нами завернул. Крылья зябликам отдал, а с умом до сих пор разбирается. Хотя, я думаю – это Ася дела. Он нам всем жизнь портит.

Замечательный Алексей Смирнов http://alex-smirnov.livejournal.com/ уведомляет (и я бодро присоединяюсь к этой инфе, т.к. она касается и меня):
Сообщество Бежин Луг (http://community.livejournal.com/bezhinlug/) продолжает продолжаться и зажигает огни 26 апреля в 19.00. Снова проза! Не идут к нам поэты... Ну и шут с ними. Свои миниатюры будет читать (здесь я скромно убрал из цитаты смущающий меня роскошный эпитет)Игорь ГОЛУБЕНЦЕВ .
Правила прежние. Будет необязательная книготорговля - и гость вечера нас побалует (это правда), и оплошавший в прошлый раз Клубков с книгой "Доктор импровизаций", и ваш покорный слуга (в смысле, лично Алекс Смирнов)со специально притаренной поездом дохтурской хроникой (Ну, "Под крестом-серпом-молотилкой"),. Как обычно, питаются продуктами, которые сами и приносят. Желающие участвовать пишут мне на мыло в юзинфе, и я высылаю адрес (на мыло можно писать и Алексу и мне - Голубенцеву - на Strich@mail.ru).
Дело происходит в Питере.

Шутя, сломал ей шею. Она не поняла шутки и умерла всерьёз.

Мужчины хотели стать удальцами. Удальцы хотели женщин. Женщины хотели детей. Дети хотели есть. Еда хотела жить.

Охотники в засаде клевали носом. Поэтому медведи жевали их зубами.

Как лучший конник во всём билять белом мире одно самое главное скажу у правильного мужчины нет билять предела. Вот скачешь ты по сухой траве справа волки слева тучи и тёмный пиздец без названия. Как тебе быть если ты сам себе оградку билять намерял и себя посередине закопал? Окучил и навоза подсыпал. А мужчина без предела скачет как будто кроме него никого ещё не придумали. Беспредельный мужчина он как? Усы под ноздрями табаком билять красит тело чем надо греет кем надо ласкает. У него не волосы а брови не лицо а то что от бровей до бороды осталось не глаза а так чтоб наружу быстро посмотреть. Женщина она от ресницы растёт мужчина – от ногтя. Женщина не стоит а как будто прямо здесь лечь собралась. Мужчина не стоит а будто только что родился и ему сказали откуда. Женщина поёт будто не надышалась. Мужчина поёт будто съел коня а отрыжки нет. Женщина любит как в первый раз того кто любит как в последний. А может билять наоборот я тебе кто билять - профессор? А ну-ка быстро нахуй отсюда – затопчу.

В одной старой китайской книге написано, что далеко-далеко на севере, за землями драконов, живут огромные люди с серыми глазами. Эти великаны рождены Небом, чтобы властвовать над дикими западными племенами. Небо дало им безжалостный ум и магическую силу, которую они направляют на нечестивцев посредством чёрных зёрен. Однако, Ли Чжан, предполагаемый автор манускрипта, справедливости ради, отмечает, что многие путешественники, с которыми он беседовал, утверждают - никакие это не гиганты, а вполне обычные с виду варвары невысокой крови.

Слава приобретает на углу, рядом с «Чернышевской» большой кулёк семечек. Нормальных, жареных, подсолнечных. Грызёт их, шагая к офису. Лузгает, сидя за компьютером. Щёлкает по дороге с работы. Слава любит семечки и, если уж на него накатит, остановиться неспособен.
Рано утром Славу будит камерный квартет белых от усталости, очень мрачных милиционеров. Загнав его, полуодетого на кухню, с нажимом в голосе, скупо и агрессивно жестикулируя, они выкладывают причину своего визита. Выходит такая штука – двадцать шесть трупов. Двадцать шесть никак не связанных друг с другом людей мужеска и женска пола. Нет, связанных - через славин мобильник. Всем им Слава делал какие-то мелкие дизайнерские работки – визитки, логотипчики, вывески и прочую лабуду. У всех записан славин телефон. Двадцать шесть разных людей обнаружены в своих и чужих постелях, в автомобилях, на кухнях и в туалетах… Просто на улице. Обнаружены – это уже хорошо. Плохо, что - мёртвыми. С расколотыми головами. Естественно, подозрение падает на Славу.
- А черепухи, ёптэ, без содержимого! – принюхиваясь к чему-то, цедит один из оперативников, - ну, ёптэ, корова языком слизнула! Чисто! И – как это в рекламе – главное – сухо!!! Вот - как, ёптэ, вот эта вот шелуха! - милиционер тыкает обкусанным ногтем в сторону кучки семечек.
- Чё – они с тобой не расплатились, что ли?! Знаешь, парень, я не знаю, какое там у тебя, ёптэ, алиби, но пока посидишь, ёптэ, у нас…

- Значит, так, Слав… Всё по порядку… Что знаю, конечно. Слышал про семечковый транс? Ну, я так и думал – мало кто в курсе. Сильная штука, но у тех, кто семечки грызёт, встречается один на миллион – это максимум. Я тебе потом подробнее расскажу. Ты, Славк, какой-то уникум! У меня одна баба в клинике неврозов лежала – с нервной анорексией. Кило тридцать весила – при моём росте! Ела – по столовой ложке семечек в день. И всё! Но ей до тебя далеко! У нас на отделении только семеро померло – три врача и её соседки по палате.

- А у вас пятнадцать килограммов наберётся? Да? Славно! Значит, буду только у вас брать.

Огромное спасибо всем, кто поздравил меня заочно и очно! ДР удался. Лёгкая приятная дрожь во всём теле, сопровождающаяся уютной тошнотой и беспорядочным потоотделением. Выраженное покраснение коньюктив. Параноидальные фантазии с устойчивым бредом, основным содержанием которого является убеждение, что жизнь удалась.

...

ПИПЛ КЛАССА СТУЧИТ

Совсем ещё недавно, месяц назад, я летел в Бангкок. Туркменами. То-есть, через Ашгабат, который мне, всё-таки, приятнее называть Ашхабадом. Сидел четыре часа в аэропорту и расстраивался, что, вот, мол, никогда раньше не бывал здесь, и сейчас, вроде как, не побывал. Так, скользнул транзитом. Сидел, пил пиво Хайнекен, читал плакаты на стенах. Выдержки из Великой Рухнамы. Про то, как надо вести себя во время землетрясений. Про то, как не надо курить и пить и почему. Сапармурат про всё написал. Ничего не упустил и всему дал оценку. И это здорово, что гордые туркмены в стройных чекменях вовремя изобрели для нас колесо, собаку алабай и ахалтекинского жеребца!
Возвращаясь обратно, теми же туркменскими авиалиниями, я смотрел на портрет Туркменбаши Великого и пил плохонький коньяк с его портретом на этикетке.
Раньше у меня была "Рухнама". Я её где-то просрал. Очень расстраивался, потому как люблю эту книгу. А вот теперь Сапармурат умер. И "Рухнама" как-то потеряла свою актуальность и живость. И мне её больше не жаль. А вот Туркменбаши, почему-то - жалко...
К чему это я? Вот, сижу на работе в столь неурочный час и думаю - а нет ли связи между этими двумя разрозненными фактами? Между высосанным мною до дна коньяком и скоропостижной кончиной Великого? Не хотелось бы...
Пожалуй, оказавшись (чем чёрт не шутит) снова в Ашг(х)абат(д)е, найду-ка я золотую статую Сапармурата и наклею-ка на неё по будийскому обычаю (надеюсь, мусульмане не будут против) кусочек золотой фольги.
Садись, Сапармурат, на своего потустороннего ахалтекинца. Скачи, Сапармурат, на свои сочные заоблачные поля и не парься. Ты всегда в моём сердце.

Малость экзальтированная девушка Зоя гуляет с коллегами на корпоративном празднике. Оливье. Самбука. Бастурма. Текила. Икорка. Гашиш. Чуть-чуть кокаина. Ближе к утру вечеринка начинает затухать и сворачиваться. Эротические поползновения мужчин-бухгалтеров и мужчин-дизайнеров сменяются сонными разговорами по углам. Зоя, слегка подрагивая от смеси химических агентов, штурмующих психику, развалившись на диване, откровенничает с тихим молодым менеджером. Тот увлекательно рассказывает про путешествия по прошлым жизням. Говорит, что это реальный путь самопознания. Предлагает свою помощь.
Уже через пять минут Зоя сидит, напряжённо выпрямив спину и схватившись обеими руками за рифлёную ручку швабры. Её глаза закрыты. Она старательно слушает своего пьяного гипнотизёра. Его нескладная речь и потная рука на колене сильно мешают.

Рыген Балсо одним неуловимым движением перетекает с дивана в угол комнаты. По дороге не забывает прихватить со стола нож и четыре предмета с острыми зубцами. Тому демону, с непонятным украшением на носу, он свернул шею, едва открыв глаза. Всё очень страшно. Великий воин, съевший навоз гоё во время обряда Бэ, другого и не ждёт. Немного расстраивает, что в Большом Кочевье он превратился в женщину, но великий воин Рыген знавал путешествия и покруче.
Очень суетятся твари в дрянных одежонках. Кричат чего-то в блестящие камушки. Их мелкие чары смешны Рыгену. Ему не нравится песня злого парня на высоком помосте. У той девушки, в теле которой кочует ныне Рыген, крепкие зубы. Он перегрызает песеннику поганое горло.
Теперь. Две острые штуки в глаза стражу на входе. Снаружи – мороз, но хорошему воину стужа – как ласки красавицы. Кровь бежит веселей.
- Эй, - окликает Рыгена девчонка на плохой восмилетней кобыле. – Не желаете прокатиться?! Рыгену нет дела до презренных местных наречий. Девчонку в сугроб. Проверить подковы. Накормить кобылу захваченным наверху хлебом.

Родная степь далеко. Её запах почти не долетает до этих скудных мест. Но Рыген любит дорогу. Старый шорник Хотэ говорил как-то, что кочевье отведавших навоз гоё длится недолго, но кажется, что – всю жизнь.