Философ и артист в золотых кремлевских царских вратах — что это, как не триумф неоакадемизма? К сожалению, как не раз замечал Марат Гельман, в России, стране с архаичным менталитетом, большинство людей до сих пор не делают различия между жестом и поступком, искусством и событием. Да, не выработала еще история русского мозга тех высших форм нейропсихического торможения, из которых слагается ментальная материя продвинутого критического дискурса... Поэтому тут так и нет никакого постмодернизма как направления в искусстве, несмотря на все кураторские ухищрения и утверждения о России как подсознании Запада. Точнее говоря, реальный постмодернизм в России есть, но он до сих пор законспирирован как бы в строго эзотерическом контексте, не считываемым массовым потребителем продукции культурного производства. Взять тот же неоакадемизм. Сколько грязи вылито на Тимура Петровича и его команду, какими только плохими словами не честили его тряпочки и художественные инициативы! А неоакадемисты стояли и стоят, как скала, о которую, в конце концов, доллжен будет разбиться поток мейнстримовской критики — чтобы, переформатировавшись, войти в новое русло...

По мысли американского арт-критика и философа Артура Данто, стремление современных художников окончательно преодолеть дистанцию между искусством и жизнью ведет к распредмечиванию самого искусства, к его исчезновению. Данто считает, что искусство, в строгом смысле этого понятия, не может существовать в формате индивидуального творчества, но должно быть представлено некоторой школой или движением в истории художественной эстетики. Это как мода, которая не может быть "индивидуальной". Сам Данто последней формой актуального искусства считал американский абстрактный экспрессионизм, после которого началась эпоха внеэстетического (по сути — внехудожественного) концептуализма и индивидуальной, внестилевой эксперименталистики. В контексте такого подхода неоакадемизм представляется как бы парадоксальным возрождением стиля, художественного направления и самого искусства в традиционном смысле последнего — как явления общественной (а не просто индивидуальной) жизни.

К сожалению, большинство российских кураторов и арт-дилеров не достаточно квалифицированы (несмотря на дутые титулы и состояния), чтобы адекватно оценить роль и значение неоакадемизма в истории современного русского и мирового искусства. Кто из них может потягаться в творческой интуиции и искусствоведческой эрудиции с гениальным Тимуром Петровичем Новиковым, прошедшим не только теоретическую, но и практическую школу артиста — от кружка рисования в доме культуры на Новой Земле, через все этапы русского авангарда, соцреализма и западного поп-оп-арта, до величайших музеев мира, как отечественных, так и зарубежных? Разумеется, в каждом стиле существуют свои белые пятна, слабые места и бесталанные эпигоны, но речь сейчас — не об этом. Недаром, другой гений русского авангарда, Сергей Курехин, с энтузиазмом включился в неоакадемический проект, точно угадав за имитативным стилистическим консерватизмом потенциал тонкого революционного троллинга, бьющего по тайным штабам реальной, онтологической, а не декларативной реакции.

Стилистически и идеологически питерскому неоакадемизму близко движение московского неотрадиционализма, основанное еще одним гением русского авангарда — поэтом Евгением Головиным, подхватившим падшее знамя Вечной философии и начертавшим на нем тайный знак Радикального субъекта нового прекрасного мира. По существу, неотрадиционалисты — последняя философская школа современности, имеющая адекватный пароль метафизической преемственности, поскольку вся остальная интеллектуальная поляна захвачена (по аналогии с искусством) внесистемными интеллектуалами. Воистину, каждый человек — артист, каджый человек — философ... Нет искусства и философии как самостоятельных дисциплин, требующих особых талантов. Постмодернизм всех уравнял и сомневаться в этом — значит быть на стороне исторической реакции и неадекватного супремасизма. Но прогресс художественной жизни не стоит на месте, культура не дремлет...

Вполне закономерно, что в час "икс" представители неоакадемизма и неотрадиционализма встретились. Результатом этой встречи стал курехинско-дугинский "Манифест новых магов", по поводу которого было сломано много самых разных копий. Караван, однако, шел дальше, пока, наконец, караванщики не разбили своего шатра на территории московского Кремля. И вот, в царских вратах Георгиевского зала мы видим новый тандем, олицетворяющий неоэллинистическую симфонию гносеологии и эстетики, субстанции и энтелехии. Один из комментаторов к этой фотографии совершенно верно заметил, что Африка прячет за спиной communication-tube. Как говорится, имеющий уши... Впрочем, тут и глаз достаточно. Лучше один раз увидеть... Я думаю, эту фотографию нужно непременно номинировать на следующую "Инновацию". Тут, в самом деле, такой радикализм — "будто собака заговорила..." (из комментариев в сети).

visited 37 states (16.4%)
Create your own visited map of The World or Like this? try: Fridge Poetry

"Florian Geier" Club. International Congress of Traditionalists. Moscow. 20 Years later...

Традиционалистский дискурс в контексте развития второсигнальных способностей высших приматов
Доклад на конференции "Против современного мира"

Высшие приматы

В названии своего сообщения я употребил термин "высшие приматы" вместо "человека". Почему? Для всех, кто более-менее (тем более — профессионально) следит за новостями из области антропологической науки не секрет, что т. н. гомо сапиенс, т. е. человек как биологический вид, не является в своих — говоря языком программирования — исходниках чем-то принципиально единым. На сегодняшний день практически доказано, что в геноме человека неафриканского происхождения содержится до 4% неандертальских генов, а в геноме меланезийцев найдено до 6% генетики т. н. денисовского человека — т. е. разновидности питекантропа, биологически отличного от неандертальца. Вместе с тем, у самих африканцев также обнаружены следы парачеловеческой генетики — до 3% у жителей Центральной Африки — как результат вероятного скрещивания с локальными формами высших гоминид, отличных от питекантропов евразийского происхождения. Таким образом, более 10% генетического материала современного человечества, объединяемого условным термином "гомо сапиенс" (или кроманьонец) имеет некроманьонское — т. е. парачеловеческое — происхождение. Иначе говоря, видовое единство современного человека является достаточно эфемерным.

Однако, на этом проблема гуманистического единства не заканчивается. Как показывают современные исследования, окончательного слияния всего человечества в некий финальный генетический монолит не наступит никогда. Ибо, вопреки широко распространенному мнению об окончательной интеграции всех гоминидных форм в единый вид "чистого человека", данные антропологии говорят совершенно об обратном, а именно — о своеобразном процессе сепаратной эволюции отдельных кластеров псевдоединой популяции гомо сапиенса в результате последовательного роста количества и качества генетических мутаций. Причем, процесс этот идет с ускорением. Таким образом, существует вполне реальная вероятность грядущего разделения неоантропа на несколько отдельных биологических видов, не конвертируемых между собой с точки зрения получения жизнеспособного потомства (да и потомства вообще).

Вместе с тем, не стоит представлять этот процесс видовой сепарации человека как некое разделение по расовому признаку (в современном смысле слова "раса" как характеристики внешних признаков — типа цвета кожи или формы черепа — неокроманьонца как до сих пор биологически единого вида). Антропологи выявили тенденцию к своеобразной взаимной конверсии отдельных расовых груп: к примеру, население Мадагаскара, изначально полинезийского происхождения, постепенно обретает черты негроидной расы, тогда как эфиопская раса (население Африканского рода, отличное от негроидов Черной Африки) мутирует в сторону показателей европеоидной расы (форма лица, пропорции тела и т. д.). При этом гораздо более фундаментальным показателем биологического родства (в исторической ретроспективе) является не столько раса, сколько гаплогруппа (как последствие генетического дрейфа, мало связанного с естественным отбором).

На сегодня известно более 30 гаплогрупп, последовательно сформированных в результате мутации мужской (или Y-ДНК) от гипотетического Адама до наших дней. Самой "старой" из ныне существующих является гаплогруппа А, локализованная в Южной Африке (народы особой койсанской расы, типа бушменов). А наиболее "молодая" гаплогруппа — это R1b, к которой принадлежит большинство населения Западной Европы (до 80% на северо-западе континента). К последней гаплогруппе, как показали недавние открытия антропологов, принадлежал фараон Тутанхамон, — что совершенно неожиданно подтверждает концепцию Германа Вирта о "нордическом" происхождении правящей элиты Древнего Египта. При этом — что очень важно понять — к одной и той же гаплогруппе могут относиться люди различных рас. К примеру, к гаплогруппе R1a, характерной, прежде всего, для населения Восточной Европы и России, а также памирцев и высших каст Индии, относится существенная часть монголоидных башкиров и киргизов. Кстати, гаплотип R был обнаружен даже у одного из негроидных племен в на территории Камеруна (вероятно, как результат доисторического перемещения древнего евразийского населения обратно в Африку).

Генетическая спецификация современного человека (идущая, в силу увеличения мутационного разнообразия, с экспоненциальным ускорением) осуществляется, прежде всего, по линии изменения химии гормонального синтеза. Т. е., условно говоря, для выработки одной и той же эмоции разным генотипам требуется разная пища. То же самое касается иммунной системы и многих других параметров — говоря языком традиционализма — человеческой композиции (или энергийного синтеза). Кстати говоря, телемическая (волевая) способность человека, связанная с мотивационной активностью, также тесно увязана с гормональной химией. Таким образом, получается, что одни и те же "магические снадобья" (жидкости, грибы, курительные смеси и т. п.), воздействующие на волевую модальность существа, в случае с разными генотипами могут иметь разный эффект: от мобилизационного до подавляющего, от иллюминирующего до омрачающего.

Таким образом, то, что мы сегодня называем "человеком", не является чем-то единым и неделимым с чисто биологической точки зрения. И вот теперь я поставлю ключевой вопрос: возможен ли некий единый, "общечеловеческий" моральный, культурный или телемический (т. е. волевой) дискурс в условиях растущей био-генетической диверсификации самого гомо сапиенса? Иначе говоря, что способно дискурсивно объединять различные виды человека (или пост-человека) в условиях фундаментального несовпадения базисной алхимической субстанции естественного (т. е. чисто природного) существования отдельных гуманоидных разновидностей? Ответ, в данном случае, мне представляется очевидным. Это единое, как "точка сборки", есть человеческий разум, позволяющий понимать друг друга и взаимно договариваться представителям самых разных рас и культур, вне зависимости от их специфических генетических или иных биологических особенностей. Если быть еще точнее, то вместо слова "разум" я бы употребил термин "вторая сигнальная система" — нейропсихическая основа всякой разумной деятельности.

Второсигнальные способности

Напомним, что понятие "сигнальной системы", как системы безусловно- и условно-рефлекторных связей между субъектом и окружающей действительностью, было введено в научный оборот русским академиком Иваном Павловым, разделявшим эту систему на "первую" и "вторую". Первая сигнальная система присуща всем живым существам, вторая — только человеку. В популярной литературе под второсигнальностью обычно понимается способность к речевому (т. е. сознательному, символическому, в отличие от природного, непосредственного) общению. В действительности, вторая сигнальная система — это не только речь, и даже — не только информация. Изначальная, если угодно, биологическая задача второй сигнальной системы — это блокирование автономной первосигнальной активности субъекта в целях замещения последней внешним управлением (т. е. первосигнальными мотивациями индуктора). Иначе говоря, второсигнальность есть приспособление для дистанционной манипуляции чужим поведением. Вместе с тем, благодаря обратной связи, возможна реверсия подобных отношений, и тогда индуктор превращается в реципиента и наоборот (бывший реципиент — в индуктора).

Вторая сигнальная система не возникла в одночасье, а явилась продуктом длительной исторической эволюции высших приматов, длившейся более миллиона лет, при этом собственно человеческая речь, как высшая форма второсигнальности, сложилась лишь около 50 тысяч лет назад. Как показывают данные антропологии и палеопсихологии, зачатками второсигнальных способностей, но еще в их доречевой форме, обладали различные виды парачеловека — в т. ч. неандертальцы, а также более архаичные виды питекантропов. Но только кроманьонец развил эти способности до такого уровня, когда именно второсигнальность легла в основу совершенно нового типа эволюционной стратегии вида — социальной. Более того, интенсивное развитие второсигнальных способностей человека продолжается (о чем свидетельствуют последовательные изменения в морфологии человеческого мозга). Так что вполне возможно, что в будущем нашу планету будут населять несколько биологических разновидностей второсигнальных приматов. Насколько их второсигнальность будет взаимно конвертироваться — вопрос открытый. Как и вопрос общей эволюции гомо сапиенса и его возможных отпочкований. Тем не менее, я полагаю, что эту опцию следует принимать во внимание не только ученым-антропологам, но и традиционалистским мыслителям, пытающимся разобраться в фундаментальной природе человеческого фактора.

К сожалению, в силу временной ограниченности, я не могу здесь подробно остановиться на феноменологии речи и иных форм символического действа, включая магическое, в контексте исторического развития второсигнальности в различных человеческих и парачеловеческих культурах. Однако, ряд ключевых соображений — в контексте традиционалистской проблематики — все же рискну высказать.

Традиционалистский дискурс

Как известно, традиционалисты ставят одной из своих главных целей возвращение человека к истокам — т. е. воссоздание утраченной чистоты примордиальных инициаций и связанных с ними культурных традиций. Речь идет, фактически, о реанимации древних магических технологий, посредством которых человеческая композиция может быть переформатирована в соответствии с параметрами предопределенного или произвольного (нужное подчеркнуть) архетипа. Такой подход является выражением т. н. метафизического мышления, основанного на презумпции неких вечный пропорций, свойственных объективному космосу как предельной реальности. При этом само метафизическое мышление, как продукт второсигнального порядка, является, в своей сущности, мышлением магическим, непосредственно отождесталяющим символ с реальностью. Подобный "буквализм" в наибольшей степени присущ наиболее архаичным формам ментальности, где еще не существует разницы между знаком и денотатом, словом и делом, логосом и физисом, второсигнальной и первосигнальной картинами мира.

Такого рода отождествление мнимого и действительного является непременным условием развития второсигнальности на ранних этапах антропогенеза. Исторические свидетельства и современные полевые наблюдения бытия архаичных обществ (напр. индейцев Амазонии или папуасов Новой Гвинеи) демонстрируют тотальную ритуализованность человеческого поведения, практически совершенно не оставляющую места "спонтанным" проявлениям натуры. Такого рода магическое рабство (т. е. подчиненность — даже во сне! — неким условностям неприродного порядка) необходимо для систематической блокады первосигнальных реакций и замещения последних второсигнальными — как опосредованными некой внешней волей, внешним суггестором, диктующим модель "нормативного" поведения.

В принципе, историческое развитие второсигнальности связано с архаичными технологиями биологического террора, когда всякое отступление от "нормы" карается если не смертью, то жестоким физическим наказанием. Постепенно такого рода дрессура — называемая иначе "принуждением к пониманию" — превратила второсигнального примата в своеобразного пожизненного невротика, характерной чертой которого является патологическая открытость к различным формам суггестии. Однако, именно данная патология, имеющая контр-биологическую направленность (т. е. препятствующая естественному отправлению нервно-психических потребностей существа) превратила примата в человека, питекантропа — в гомо сапиенса. Это, фактически, неснимаемое противоречие между перво- и второсигнальной активностью до сих пор является существенной характеристикой человеческого существа и образно трактуется как конфликт тела и души.

Таким образом, можно сказать, что всякая культура есть форма институционализированного невроза, а всякий ритуал — разновидность управляемого психоза. При этом не следует воспринимать эти термины с негативной коннотацией, поскольку то, что с точки зрения первосигнальной (т. е. чисто анимальной) биологии является патологией, представляет собой условие всякого второсигнального — в т. ч. духовного — развития. Эта зависимость духовности и патологии интуитивно воспринимается практически во всех традиционных культурах как непреложный факт. Отсюда — своеобразная харизма вокруг фигур убогих и юродивых, но также — вокруг радикальных психопатов, лишенных, казалось бы, всего человеческого (или т. н. "человеческих слабостей").

Таким образом, апеллируя к "сверхчеловеческому" как источнику традиции, мы, по сути, в очередной раз пытаемся активировать в человеческой памяти опыт архаичного био-террора, осуществлявшегося в отношении ранних кроманьонцев представителями различных — как правило хищных — питекантропных популяций парачеловеческого порядка, стремившихся к реализации своей конечной биологической пользы средствами магии каменного века. Впоследствии элементы этой магии были включены в "религиозный" канон кроманьонцев — аналогично тому, как технические достижения интеллектуально более продвинутых (т. е. более развитых второсигнально) кроманьонцев частично заимствовались палеоантропами, при этом — без их дальнейшего технического усовершенствования. Примером такого "культурного" обмена могут служить т. н. карго-культы, когда живущие на уровне каменного века племена выстраивают из подручных средств взлетно-посадочные полосы в ожидании прилета из мира предков волшебных птиц (т. е. самолетов), приносящих некогда виденные у белых колонистов товары, при этом сами белые, подчас, пытаются использовать натуральную магию аборигенов для продвижения собственного духовного развития (интерес к шаманизму и т. п.).

Общий смысл моего послания следующий. Дальнейшее развитие традиционалистского дискурса требует больше внимания обращать на новейшие данные антропологии, биологии и психологии. Ибо человек — это величина, отнюдь, не постоянная, а последовательно изменяющаяся, причем — одновременно по разным параметрам. Приведу, в заключение, аналогию со звездным небом. Древнему человеку небосвод представлялся как некая плоскость, на которой располагались различные небесные тела. Со временем стало понятно, что небосвод — вовсе не плоскось, а некое трехмерное пространство, и конфигурация созвездий, если взглянуть на них с негеоцентричных позиций, может быть совсем иной, причем — радикально иной. Наконец, современный человек уже отдает себе отчет в том, что все небесные тела находятся в разном времени. Т. е. актуальное состояние космоса совершенно не соответствует наблюдаемой из любой точки космоса картине. При этом подобная неочевидность обращается, как я бы сказал, новой познавательной очевидностью, складывающейся за счет человеческой способности к формированию абстрактных представлений и зависимостей нелинейного порядка — тех, которые (и сегодня это очевидно) не были доступны сознанию легендарных "совершенномудрых древности", стоявших в самом начале второсигнального развития высших приматов.

Уку (эст. Uku) глава божественного пантеона в религии древних эстов, бог неба и грома. Изображался в виде длинноволосого седого старца с длинной белой бородой. Уку спит на тоблаках, а когда просыпается - начинаются гром и молнии... Бог, спящий в небесном пространстве - аналогия с дремлющим в космическом океане индийским Вишну или иранским Зерваном. В этом доме Рам прожил около 10 лет (с середины 60-х до 1979, после чего переехал в Kaasiksaare - свое последнее жилье в Эстонии перед эмиграцией в США в 1982). Тут были произведены первые в Эстонии инициатические сессии, заложившие начала деятельности международной Лесной Академии парапсихологии и волшебства (Rama-аshrama).  В августе текущего года это место посетила группа  журналистов и деятелей эстонской культуры, интересующихся историческим наследием своей страны, в частности - жизнью и творчеством философа и мистика Рама МихаЭля Тамма (1911-2002).

Нынешний хозяин хутора, узнав о культурной ценности его недвижимости, был крайне удивлен, не скрывая при этом своего удовольствия. Он любезно предоставил группе возможность осмотреть объект изнутри и даже провести там небольшую медитацию. Это, конечно, не те полуторачасовые сеансы, которые Рам устраивал в этих стенах больше 30 лет назад... Но, все же - явление весьма показательное. Восстанавливается связь времен. Между тем, радушный домохозяин рассказал, что прежде - до того, как он купил этот дом - тут жили свиньи. Т. е. рамовский дом был превращен в реальный свинарник. Но теперь - совсем другое дело: евроремонт, образцовая чистота, ухоженный цветочный садик вместо огуречных и клубничных грядок, остатки мегалитических сооружений из необработанных булыжников  удалены...

А ведь некогда здесь, на каменных алтарях, обставленных дхармическими колесами с больших повозок, вилами, косами и серпами, горели священные огни, и верховный мистагог в красных перчатках и украшенном знаками зодиака остроконечном колпаке призывал звоном ритуальных колокольчиков дух самого Люцифера: "Хрих, йа, сваха!" Это был, конечно, не Рам, а поселившийся тут "при Раме" Александр Леннон (Black Sasha, астральное имя Большая Собака) - легендарный маг, проживший короткую, но яркую жизнь. В углу сада я заметил все еще не убранный тот самый "камень сатаны", которого однажды коснулся вызванный Ленноном Люцифер. Рам предупреждал Сашу о последствиях, но тот не послушался...

См.: Suurguru Mihkel Ram Tamme jälgedes
http://avantyristid.blogspot.com/20...e-jalgedes.html (на эст. яз.)

Каменный лабиринт и врата духов в национальном экопарке предков. Филипп проходит инициатические круги в стремлении к центру композиции...

Феноменология божественного имени
в контексте идей пост-секурярной антропологии

Международная конференция "Вклад Святой горы Афон в европейскую духовную и интеллектуальную традицию"
Зальцбург, Австрия. 08-09.07.2011.

Терминология. Прежде всего, я бы хотел уточнить понятие "пост-секуляризма", споры вокруг которого во многом определяют в последнее время интеллектуальную и духовную атмосферу Мирового общественного форума "Диалог цивилизаций", одним из мероприятий в рамках которого является наша конференция. Понятие "постсекурярного мира" появилось в современной философии, политологии и социологии совсем недавно, отражая тенденцию роста в мировом общественном сознании религиозной составляющей, что само по себе ставит под сомнение аксиому модернизма о неизбежном снижении религиозности в условиях роста научно-технического прогресса. Однако, пост-секулярность не следует путать с до-секулярностью, т. е. с миром, еще не знакомым с достижениями Возрождения и Просвещения. Пост-секурярный мир, напротив, несет в себе критический опыт опыт как до-секулярной, так и строго секулярной — вплоть до откровенно атеистической и даже анти-секулярной — реальности. Таким образом рост религиозности в до-индустриальном, а стало быть — и до-секулярном обществе (например, в Афганистане или Судане) нельзя считать за проявления пост-секурярности. Иное дело — рост религиозности в Великобритании, где по неофициальной статистике более трех четвертей населения составляют атеисты и агностики. Или в России, где не менее трех четвертей жителей еще двадцать лет назад считали себя неверующими.

Говоря о пост-секулярной науке в целом, я бы определил под "пост-секулярностью", прежде всего, открытость научного сознания познавательным интуициям, так сказать, "не-научного" порядка. Тем более это касается междисциплинарных исследований, систематически требующих не- и вне-системных решений. Однако"не-научный" еще не значит "ложный". Богословие тоже, строго говоря, "не-научно". При этом "научный" — еще не обязательно значит "истинный". Вспомним как относились к Варлаамовой учености и "научным истинам" священнобезмолвствующие анахореты из афонских келий, мнение которых было озвучено Григорием Паламой:

"Ученые мнения друг от друга отличаются и друг другом исключаются, на каждое всегда приходится больше противных, чем согласных. Не слишком ли безрассудно надеяться, что в каком-то из них окажутся угаданы законы творящего ума?" ( Г. Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих)

Эти "законы творящего ума" — но не в богословском, а в сугубо эволюционистском ключе (как законы психофизиологии речи) — были в высокой степени осмыслены и описаны представителями того, что я называю "советского научного андерграунда" — т. е. учеными и интеллектуалами, чьи исследовательские методы не вписывались в систему советской академической легальности, и посему их деятельность носила часто полуподпольный или даже откровенно подпольный, андерграундный характер. Именно такой характер носили исследования пионеров новой антропологии. Прежде всего я имею здесь в виду российского историка Бориса Поршнева (1905-1972) и эстонского философа Михаэля Тамма (1911-2002).

Академик Б. Ф. Поршнев известен в научных кругах, прежде всего, как специалист по средневековой Франции, однако "факультативно" он занимался вопросами антропогенеза, проблемами психофизиологии и развития второсигнальной (т. е. речевой, в широком смысле слова) деятельности человека — главной особенности, выделяющей, с точки зрения материалистической науки, гомо сапиенса из мира животных. Поршнев, синтезировав учение Павлова о рефлексе и учение Ухтомского о доминанте, создал уникальное объяснение второсигнальной природы человека, подкрепив свои тезисы богатым научным материалом. Фактически, Поршнев "разоблачил" тайну человеческого ума, показал его сложносоставную природу как противоречащий законам биологической эволюции "пожизненный невроз", определивший принципиально новую, второсигнальную стратегию выживания вида. При этом научный вывод поршневской теории был не просто антимарксистским. Он был антидарвинистским. Не в том смысле, что отрицалась теория эволюции видов, но пересматривалась роль труда в развитии человеческого сознания. Согласно Поршневу, если говорить кратко, человек был создан не трудом, а суггестией — т. е. через практику дистанционного управления его поведением со стороны более властных соплеменников и попытки бессознательно противостоять этому управлению, — что и привело, в конечном счете, к появлению второсигнального канала внутривидовой коммуникации и зарождению речевых способностей в целом.

Философ Р. М. Тамм получил образование в Германии, сотрудничал с индийскими духовными миссиями, издавал журнал общества адвайта-веданты во Франкфурте-на-Майне. В 1956 году, волей случая, попал в СССР и был там интернирован (как бывший гражданин Эстонской Республики) до 1981 года. В 60-70 годы возглавлял подпольную исследовательскую группу в Эстонии, изучавшую различные гипнотические и трансовые состояния. С ним, в частности, консультировался академик Василий Налимов, работая над книгой "Вероятностная модель языка". Тамм, будучи, в отличие от научно-атеистического Поршнева, религиозным идеалистом-максималистом, тем не менее, в своих выводах относительно природы человеческого сознания, пришел к тем же самым "техническим" результатам, что и московский историк: мышление обусловлено суггестией или автосуггестией. Но главное — оно имеет фантомную природу, связанную с активностью особых галлюциногенов, вырабатываемых мозгом в процессе интеллектуальной активности. Получается, мыслю — значит грежу... Не этому ли нас учат и афонские схимники?

В общественном сознании широко распространено представление о принципиальной объективности человеческого языка, в силу которой реальность может быть не просто адекватно описана речевыми средствами, но едва ли не буквально отражена в языке как своеобразном магическом зеркале, один-в-один. Отсюда — вековечная борьба культурного человека за чистоту языка и корректность выражений, сопровождаемая формированием мощного аппарата уточняющих коннотаций различных порядков. Развитие самого сознания многие отождествляют с развитием речи, а развитие знания — с развитием конкретного языка. Отсюда происходит философский тезис об отражении реальности в сознани и бесконечном приближения познания к объективной истине через попытку ее научного описания. Древние люди, жившие в эпоху первоначального складывания речевых навыков, прямо отождествляли речь и реальность, придавая словам значение изменяющих физический мир магических заклинаний. За искаженное прочтение священной формулы можно было поплатиться жизнью как за своеобразное богохульство. Бог творит мир через слово и сам же им является. Речь — начало богообщения. В таком контексте ложь воспринимается как преступление против божественного порядка, ибо разрывает экзистенциальное единство между словом и реальностью, описывая обстоятельства, не имеющие места быть. Наказания на нарушенное слово издревле были весьма суровыми. Нарушение клятвы и сегодня рассматривается как одно из тягчайших преступлений. Очевидно, что слово с доисторических времен играет в жизни человечества фундаментальную социоморфную роль, являясь при этом средством не только коммуникации, но и сакрализации. На презумпции божественности слова построена всякая теология.

"Вы знаете истинное имя Бога?" С таким вопросом к нам часто обращаются представители одной весьма активной деноминации. А ведь и в самом деле, полистаем Библию, Коран, Веды, другие священные тексты человечества: почти везде Бог, боги, божества носят персональные имена. К примеру, в исламе существует учение о 99 именах Аллаха, знание которых открывает мусульманину райские врата. Издревле считалось, что знание истинного имени Бога позволяет обращаться к Творцу тет-а-тет и лично просить Его о чем-нибудь. Отсюда — попытки жреческой касты хранить имя Бога в тайне, не раскрывать его профанам. Еще бы, ведь в знании этого имени — вся магия управления миром, поскольку Бог вряд ли откажет в личной просьбе. Священные предки разговаривали с Богом на примордиальном небесном языке, сакрализованным жречеством в качестве инструмента магической практики: только на этом языке можно общаться с высшими силами. В результате были засекречены не только сами заклинания, но и способы их произнесения. В Древнем Израиле, к примеру, существовал тотальный запрет, под угрозой смертной казни, на поизнесение Божьего имени, а некоторые секты запрещали даже его написание. Единственным исключением был первосвященник, которому религиозный закон позволял делать это раз в год, совершенно без свидетелей, в Святая святых Иерусалимского храма.

"Произнесение имени Всевышнего было в иудаизме табуировано, что, в частности, основывается на библейской заповеди «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (Исх 20:7), поэтому истинное (тайное) произношение имени знал только первосвященник Иерусалимского храма, в быту же использовалось имя Адонай (Господь, Всевышний). Во время очередного нашествия язычников Иерусалимский храм был разрушен, а первосвященник убит, а, так как в древнееврейском нет букв, обозначающих гласные, а огласовка букв ставились как у букв публичного имени (Адонай), то истинное имя Бога до сих пор остаётся лишь предметом гипотез." (Википедия)

Платон считал, что человеческая речь произошла от имен античных богов. И в этой гипотезе есть рациональное зерно. Как показал в своих исследованиях академик Поршнев, имя собственное исторически развилось из табуирующего оклика, блокирующего первосигнальную активность существа, и таким образом оно может считаться первым речевым элементом общения на второсигнальной основе. Механизмы, запускающие в человеческом воображении процесс сакрализации имени Бога, связаны с феноменологией имени в контексте исторического развития всего понятийного инструментария гомо сапиенса. Первоначальная функция имени как оклика представляла собой запрещающую команду (интердикцию) в виде суггестивной индукции, тормозящей деятельность первосигнальных биологических анализаторов. Например, когда ребенок делает что-то не так, его окликают по имени. Произнося имя человека, вы, прежде всего, тормозите его естественную активность, вводите в суггестивный шок, в котором внушение становится возможным, а стало быть — возможно и второсигнальное общение. Можно сказать, что вся человеческая речь произошла из имен собственных как табуирующих окриков, на заре развития второй сигнальной системы.

"Демоны подчиняются через правильное произнесение их имени", — учит каббала. Правильно произнеся имя Б-га, можно перевернуть мир... Магия имени строится, прежде всего, на том, что личное обращение к Богу как бы выключает Последнего из процесса управления миром, и в этот момент можно внедрить через Него в мироздание элементы собственной программы, запустить своего траяна... Иначе говоря, согласно подобной логике произнесение имени Божьего как бы "парализует" Бога, отвлекая от его "дел", одновременно делая возможным "божественное внушение" (т. е. внушение божеству или небесным силам определенного поведения). В случае такого рода "магии" мы сталкиваемся, безусловно, с очень архаичным слоем ментальности. На заре выделения человеческой расы из более обширной популяции гоминид, протопредок гомо сапиенса начал применять в качестве инструмента охоты и дрессуры т. н. интердикцию (запрещение на совершение определенных действий с целью принуждения к подчинению) как средство дистанционного влияния на поведение других особей. Для этого, прежде всего, использовалось звукоподражание, имитирующее сигналы различных животных. В древнейших мифологиях этот момент подается как "овладение человеком языком зверей и птиц". В действительности это был вовсе не язык, а форма первосигнальной коммуникации, цель которой — стимулирование противоестественного поведения животного во благо человека. Такая звукоподражательная практика привела к развитию гортани и будущих органов речи гомо сапиенса, позволила последнему овладеть сложными звуковыми модуляциями и дифференцированием фонем. Отрефлексированная в двигательном центре мозга интердикция, переходя во второсигнальный формат, превращается в суггестию как то самое средство, которое и создало современного человека.

Ощущение присутствия высшей или трансцентентной личности тесно связано с феноменологией имени и представляет собой своеобразную детекцию на дне подсознания диалогального партнера, присутствие которого сделало наличие второсигнальной деятельности вообще возможным. Этот партнер, или трансцентентальный двойник, изначально представлял собой интериоризированный фрагмент первосигнального влияния других особей (коллектива) как фантомный психопродукт некой суммы гетеросуггестивных импульсов. Такого двойника можно также назвать "внутренним голосом" или "божьим гласом" — в зависимости от культурных предпочтений. Вторая сигнальная система — как речь и разум — возникла не столько в результате некой эволюции первосигнальной системы древнего проточеловека, сколько в процессе совмещения в психике последнего двух отдельных первосигнальных параметров (собственного и чужого) в формате патологически-парадоксальной, с точки зрения биологии, нервно-психической рефлексии (необходимость одновременного выполнения несовместимых команд и последующая срывная реакция в виде экстериоризации тормозной доминанты).

Благоприобретенная второсигнальная навигация исторически возникает как неадекватная или компенсаторная реакция психики в условиях частых сбоев врожденной первосигнальности. В этом смысле, судьба человека, управляемого второсигнальными мотивациями, есть следование чужой воле. Если человек совершенно лишен этой способности (т. е. открытости чужой воле) — он не человек, а невменяемый, социально-опасный психопат. Вся человеческая культура — это система тестов на социальную вменяемость, которая заменила собой чисто биологический отбор по первосигнальной шкале ценностей, ориентированных на прямую биологическую пользу. Таким образом, второсигнальная деятельность постепенно эмансипируется от первосигнальной, не теряя при этом своей экзистенциальной химеричности. Будучи внебиологичной по происхождению, вторая сигнальная система отражает не саму реальность, а ее психо-виртуальный слепок в формате предметного мышления, где сами предметы при этом вполне фиктивны, поскольку являются сугубо концептуальными фигурами, базирующимися на беспредметных обобщениях метафизического мышления как порочного круга терминирования. Эта галлюцинаторность и глубокая биологическая патологичность второсигнальности позволяют уподобить процесс мышления и осмысления реальности бреду наяву, где явь — это (если вспомнить Платона) проникающие в пещеру второсигнального дискурса первосигнальные энергии как непосредственные свидетели внешнего бытия, не имеющего "ничего общего" с виртуальными тенями на внутренних сводах ума.