-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Нина_Толстая

 -Подписка по e-mail

 

 -Сообщества

Участник сообществ (Всего в списке: 6) Моя_кулинарная_книга Будь_вечно_молодой Camelot_Club Только_для_женщин Прогулки_по_планете Тереза_Тенг
Читатель сообществ (Всего в списке: 1) О_Самом_Интересном

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 15.01.2014
Записей:
Комментариев:
Написано: 14837

Записи с меткой жзл - с. довлатов - п.вайль

(и еще 1 записям на сайте сопоставлена такая метка)

Другие метки пользователя ↓

город париж жзл в.верещагин жзл е.шварц жзл и стихи ф.г.лорка жзл м.булгаков жзл м.зощенко жзл о.мандельштам жзл п.чайковский жзл художник в.серов живопись женский образ живопись красавица литература ф.кривин литература ф.кривин любовь люди ф.г.лорка музыка а.пугачёва музыка а.пугачёва/видео рассказы самые короткие стихи а.фет стихи б.заходер стихи и.тургенев стихи к.бальмонт стихи л.миллер стихи л.миллер - 2 стихи н.кравченко стихи н.кравченко ирония стихи н.некрасов художник camille pissarro художник а.венецианов художник в.поленов художник в.серов художник г.климт художник и.айвазовский художник и.грабарь художник и.левитан художник к.моне художник к.писсарро художник м.нестеров художник п.о.ренуар художник ру б.кустодиев/карандаш художник с.сорин художник якоб богдани цветы и птицы художники ру весна художница з.серебрякова цитаты а.пушкин цитаты а.чехова цитаты а.эйнштейн цитаты вольтер цитаты л.н.толстой юмор стишки-пирожки юмор чёрный стишки
Комментарии (0)

Довлатов -- размышления Петра Вайля.

Дневник

Среда, 26 Августа 2015 г. 13:09 + в цитатник



Довлатов -- размышления Петра Вайля. Часть 1



Довлатов -- размышления Петра Вайля. Часть 2



Довлатов -- размышления Петра Вайля. Часть 3

 





 

***

...Бродский видит в Довлатове литературного и мировоззренческого союзника, прививающего русской прозе именно те каче­ства, которые он сам прививал русской поэзии.

Бродский находит в довлатовской прозе "отсутствие претензии", "трезвость взгляда на вещи", "негромкую музыку здравого смысла". И глав­ное: "Этот писатель не устраивает из происхо­дящего с ним драмы... Он замечателен в пер­вую очередь именно отказом от трагической традиции (что есть всегда благородное имя инер­ции) русской литературы, равно как и от ее уте­шительного пафоса"...

 

На смерть друга

 

Имяреку, тебе, — потому что не станет за труд 
из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима, 
как по тем же делам: потому что и с камня сотрут, 
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо, 
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса — 
на эзоповой фене в отечестве белых головок, 
где на ощупь и слух наколол ты свои полюса 
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок; 
имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от 
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой, 
похитителю книг, сочинителю лучшей из од 
на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой, 
слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, 
обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей, 
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы, 
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей — 
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке, 
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма, 
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке, 
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима. 
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто. 
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо, 
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто, 
чьи застежки одни и спасали тебя от распада. 
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон, 
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно. 
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон 
с берегов неизвестно каких. Да тебе и не важно.

 

1973

 

Это стихотворение почти неизменно читал сильно выпивший Довлатов. Читал, словно заново обретая траченую дикцию, мрачновато, опустив голову, глядя куда-то в пол. Как в каж­дом настоящем алкоголике, в нем жил подсозна­тельный самоубийственный импульс — вероят­но, это и притягивало. "Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто". Довлатов в застоль­ной компании читал и другие стихи, своих питер­ских — Уфлянда, Вольфа, Горбовского, но к Брод­скому подходил в стадии определенной. Помню, как-то звонит к нашим общим приятелям его жена Лена: "Сережа у вас? — Да. — Что делает? — Выпи­вает, но держится в порядке, стихи читает. — Ка­кие стихи? — Сейчас послушаю. Вот что-то про драхму. — Ну, еще минут тридцать-сорок есть".


Мне кажется, Довлатов всякий раз на всякий случай посылал свой "прощальный поклон" Брод­скому, кому же еще. Для него литературные совре­менники делились на Бродского и на остальных.
Бродский откликался. Мне дважды приходи­лось слышать от него признания в том, что Дов­латов — единственный сегодняшний русский прозаик, которого он дочитывает до конца, не от­кладывая. Примечательно полное соответствие Бродского-читателя амбициям Довлатова-писателя, который считал своим главным достижением именно увлекательность чтения. Не случайно Довлатов, в духе свойственного ему в поведении и в литературе understatement'a, называл свои­ми любимцами и ориентирами Куприна и Шервуда Андерсона — не замахиваясь на обожаемых им Достоевского и Джойса.


К первой годовщине безвременной (в непол­ные 49 лет, 24 августа 1990 года) смерти Довлатова Бродский написал эссе. Отметить эту пе­чальную дату попросил Бродского я (первая публикация — в лос-анджелесском еженедельни­ке "Панорама" в сентябре 91-го). Он передал мне текст без заглавия, сказав, что ничего подходя­щего не придумывается. На следующий день я предложил: "Может быть, просто — "О Сереже Довлатове"?" Бродский согласился. В "Сереже" обозначено соотношение: хотя номинальная раз­ница в возрасте у них составляла чуть больше года, но это были старший и младший из одного поколения.


Из эссе вычитывается об авторе не меньше, чем о герое. "Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существо­вания более всерьез, чем это было сделано кем-либо и когда-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь — великую и грустную честь — к этому поколению принадлежать".


Бродский находит в довлатовской прозе "от­сутствие претензии", "трезвость взгляда на вещи", "негромкую музыку здравого смысла". И глав­ное: "Этот писатель не устраивает из происхо­дящего с ним драмы... Он замечателен в пер­вую очередь именно отказом от трагической традиции (что есть всегда благородное имя инер­ции) русской литературы, равно как и от ее уте­шительного пафоса".


Бродский видит, таким образом, в Довлатове литературного и мировоззренческого союзника, прививающего русской прозе именно те каче­ства, которые он сам прививал русской поэзии.
Сравним приведенные слова с теми, которые им сказаны об американских стихах: "Они живы духом индивидуальной ответственности. Нет ничего более чуждого американской поэзии, чем излюбленные европейские мотивы — мироощу­щение жертвы с мечущимся в поисках винова­того указующим перстом... Поэзия по определе­нию — искусство весьма индивидуалистическое, и, в каком-то смысле, Америка — логичное для нее пристанище".


Вот оно, поколение штатников, выросшее на "трофейном" кино — американском кино, получен­ном по репарациям из побежденной Германии. Эти картины повсеместно крутили по Советско­му Союзу, изымая титры, снабжая фантастичес­ким обозначением "зарубежный фильм", играя в дурацкую государственную викторину: мы буд­то не знаем, что показываем американское, а вы будто не знаете, что смотрите. Я моложе Брод­ского на девять лет, Довлатова на восемь — вроде немного, но разница решающая: ничего этого я уже не застал. А они складывались "Ревущими Сороковыми", которые в советском прокате ста­ли "Судьбой солдата в Америке". Потом — аме­риканским джазом.


Бродский пишет о тех, кому в конце концов удалось пересечь океан: "Мы оказались "амери­канцами" в куда большей степени, чем большин­ство населения США".


Близость у них (при том, что очень тесного общения в Нью-Йорке не было) закладывалась на детском, подростковом уровне — то есть не­истребимая. То-то Довлатов стихотворение Брод­ского читал будто о себе.
Речь в эссе Бродского постоянно и подчеркну­то идет и о младшем товарище, и о замечатель­ном писателе с высочайшей оценкой его литера­турных заслуг. Оба мотива звучат одновременно: "Для меня он всегда был Сережей. Писателя уменьшительным именем не зовут; писатель — это всегда фамилия, а если он классик — то еще имя и отчество. Лет через десять — двадцать так это и будет..."


Отметим пророчество: в 91-м слава Довлатова только начиналась, оценка его была еще невнят­ной, многим он казался забавным рассказчиком смешных анекдотов. Бродский ошибся лишь в сроках: и десяти лет не понадобилось, чтобы Дов­латов сделался современным русским классиком.


Он, Сергей, словно надекламировал себе судь­бу. С поправкой на климат: не замерз в подъезде, а, перебравшись на широту Баку и Ташкента, умер, как пишет Бродский, "в удушливый летний день в машине "скорой помощи" в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрто-риканскими придурками в качестве санитаров".


В нарочитом снижении интонации — подлин­ное горе. Сосредоточение на участи умершего. Нельзя, неприлично, оплакивая потерю, оплаки­вать себя. "Трудно, подчас неловко бороться с ощущением, что пишущий находится по отноше­нию к своему объекту в положении зрителя к сцене и что для него больше значения имеет его собственная реакция (слезы, не аплодисменты), нежели ужас происходящего".
Конечно, "в настоящей трагедии гибнет не герой — гибнет хор" (Нобелевская лекция). Здесь слышен голос Мандельштама, самого, вероятно, объективно близкого Бродскому поэта ("Стихи о Неизвестном солдате": "Миллионы убитых за­дешево", "Небо крупных оптовых смертей...", "Хорошо умирает пехота..."). Мандельштам словно откликнулся на вызов Сократа, говорив­шего, что гибнущие одиночки делаются героя­ми драм, но "никогда не было столь отважного и дерзкого трагического поэта, который вывел бы на сцену обреченный на смерть хор" (Элиан).


Все так, но где ты видишь и где увидишь ги­бель хора? А единичная смерть солистов — ощу­тима и рядом

 

ПЕТР ВАЙЛЬ.
"Стихи про меня".

h-5013[1] (480x550, 36Kb)
Рубрики:  ЖЗЛ
ВИДЕО

Метки:  

 Страницы: [1]