-Метки

auka blacksnaky Антуан де Сент-Экзюпери Юнна Мориц азбука александр башлачев александр бутузов александр грин александр житинский александр смогул алексей мышкин алексей романов алла кузнецова-дядык алла пугачёва аля кудряшева андерсен андрей вознесенский андрей макаревич анна кулик антонов е. аюна аюна вера линькова вера полозкова вероника тушнова владимир высоцкий владимир ланцберг владимир маяковский габриель гарсиа маркес геннадий жуков гессе город граль григорий поженян давид самойлов две половинки дети джалал ад-дин мухаммад руми дождь евгений евтушенко евгений мартышев египетский мау екатерина султанова елена касьян жак превер жорж брассенс зоя ященко игорь тальков иосиф бродский ирина богушевская карин бойе карма киплинг кирилл ковальджи колокол кот басё леонид енгибаров леонид филатов лина сальникова лори лу людвик ашкенази макс фрай максимилиан волошин мама марина цветаева михаил булгаков моё музыка мысли наталья садовская немировский к.е. николай гумилев пауло коэльо петер хандке письма в облака письмо рабиндранат тагор разговор с умом редьярд киплинг ремарк ричард бах роберт рождественский рэй брэдбери сергей козлов сергей михалков сказка сказка от эльфики стихи счастье сэлинджер сэм макбратни тишина тургенев улыбка федерико гарсиа лорка шварц эдуард асадов элла скарулис юрий визбор юрий кукин юрий левитанский

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Солнечный_берег

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 18.12.2013
Записей:
Комментариев:
Написано: 391

Астрель


"...она читала мои книги, а это значит - читала мою душу. И значит, мы знакомы."(с)

Не пиши мне

Пятница, 19 Августа 2016 г. 11:51 + в цитатник


Не пиши мне, прелестница, писем
Из своей слишком дальней страны,
Не мечи перед боровом бисер,
В коем капельки все солоны!
Ведь ответа не будет на оду.
Смочь бы смог еще, да не хочу.
Безответности чудо–свободу
В чудо–ценах я и оплачу.

Мне с три короба врали надежды,
Еле вылез из трех коробов,
А итог тех надежд — препотешный:
Аллергия при слове «любовь»!
Но шипы иногда не без розы,
Я не брошу стезю стервеца:
Источать крокодиловы слезы
В губы очередного лица.

Так не жги ты меня за холодность
На груди отогретой змеи,
Чай, нюхнула мою подколодность,
Чай, круги посетила мои!
На меня ли тебе обижаться?
Аль Герасим счастливей Муму?
Это время велит разбежаться
И спасаться всем по одному.

Автор- Алексей Дидуров
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Скажите, Вы сейчас любите?

Среда, 10 Августа 2016 г. 22:55 + в цитатник
Александр Житинский о СашБаше.
Из книги “Путешествие рок-дилетанта”.

Нас познакомили в ДК “Невский” весною 1986 г. во время IV Ленинградского рок-фестиваля...Башлачев сразу расположил к себе – небольшого роста, с открытой улыбкой...

Мы договорились встретиться, но не конкретно - такого-то числа, в такое-то время, - а в принципе: “Давай как-нибудь посидим, поговорим, песни послушаем…” Его хотелось узнать, там было что узнавать.И, конечно, не встретились, как это всегда бывает.....

И все же наша встреча состоялась. Конечно, она тоже была случайной, но мы все же успели и посидеть, и поговорить. Было это у Гребенщикова после V рок- фестиваля. Не помню деталей разговора, помню ощущение: Саша открылся мне каким-то юным, доверчивым, нежным. Может быть, потому, что рядом сидела его Настя, и было видно, что он очень ее любит. Вот тогда я и ощутил всю его хрупкость, и впервые какое-то опасение шевельнулось в душе.

Мы сидели, пили сухое вино, потом поехали на выставку к “митькам”, где Борис и Саша пели для “митьков” и всех, пришедших на выставку. Народу было не очень много, и здесь Саша чувствовал себя увереннее, чем в тысячном зале Дворца молодежи.

А после мы снова переместились к Гребенщикову, чтобы проводить Сашу и Бориса в Москву, куда оба уезжали в тот вечер. И снова мы разговаривали с Сашей о разном, не очень-то важном, как вдруг он поднял на меня ясные глаза и спросил:

- Скажите, Вы сейчас любите?

И я как-то мгновенно понял, что вопрос этот продиктован не праздным любопытством, на него Саша не способен вовсе, а просто он был переполнен любовью, ему хотелось поделиться, найти единомышленника, что ли… И я смешался, ибо такой полноты любви мое раздвоенное сердце, боюсь, не достигало никогда.

Больше я его не видел. Так он и ушел с этим вопросом по Невскому проспекту, в прозрачную июньскую ночь, с гитарой на плече. И оставил этот вопрос нам.

Метки:  

Присутствие высших сил

Воскресенье, 20 Марта 2016 г. 13:07 + в цитатник


Если бы кто-то меня спросил,
Как я чую присутствие высших сил —
Дрожь в хребте, мурашки по шее,
Слабость рук, подгибанье ног, —
Я бы ответил: если страшнее,
Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот,
Небесный тунгусский камень в твой огород,
Лед и пламень, война и смута,
Тамерлан и Наполеон,
Приказ немедленно прыгать без парашюта
С горящего самолета, — все это он.

А если среди зимы запахло весной,
Если есть парашют, а к нему еще запасной,
В огне просматривается дорога,
Во тьме прорезывается просвет, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела,
Прыгнул, а у тебя отросли крыла, —
То это Бог, или ангел, его посредник,
С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:
Последний шанс последнего из последних,
Поскольку после последнего — сразу он.

Это то, чего не учел Иуда.
Это то, чему не учил Дада.
Чудо вступает там, где помимо чуда
Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил,
Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,
Ринулся в чащу, а там берлога,
Шел на медведя, а их там шесть, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Отнимает надежду там, где надежда есть.

Автор: Дмитрий Быков


Метки:  

Прощание с друзьями

Четверг, 07 Января 2016 г. 11:07 + в цитатник
Друзья, простите за все - в чем был виноват,
Я хотел бы потеплее распрощаться с вами.
Ваши руки стаями на меня летят -
Сизыми голубицами, соколами, лебедями.

Посулила жизнь дороги мне ледяные -
С юностью, как с девушкой, распрощаться у колодца.
Есть такое хорошее слово - родных,
От него и горюется, и плачется, и поется.

А я его оттаивал и дышал на него,
Я в него вслушивался. И не знал я сладу с ним.
Вы обо мне забудете, - забудьте! Ничего,
Вспомню я о вас, дорогие, мои, радостно.

Так бывает на свете - то ли зашумит рожь,
То ли песню за рекой заслышишь, и верится,
Верится, как собаке, а во что - не поймешь,
Грустное и тяжелое бьется сердце.

Помашите мне платочком, за горесть мою,
За то, что смеялся, покуль полыни запах...
Не растет цветов в том дальнем, суровом краю,
Только сосны покачиваются на птичьих лапах.

На далеком, милом Севере меня ждут,
Обходят дозором высокие ограды,
Зажигают огни, избы метут,
Собираются гостя дорогого встретить как надо.

А как его надо - надо его весело:
Без песен, без смеха, чтоб ти-ихо было,
Чтобы только полено в печи потрескивало,
А потом бы его полымем надвое разбило.

Чтобы затейные начались беседы...
Батюшки! Ночи-то в России до чего ж темны.
Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной, я еду
Собирать тяжелые слезы страны.

А меня обступят там, качая головами,
Подпершись в бока, на бородах снег.
"Ты зачем, бедовый, бедуешь с нами,
Нет ли нам помилования, человек?"

Я же им отвечу всей душой:
"Хорошо в стране нашей, - нет ни грязи, ни сырости,
До того, ребятушки, хорошо!
Дети-то какими крепкими выросли.

Ой и долог путь к человеку, люди,
Но страна вся в зелени - по колени травы.
Будет вам помилование, люди, будет,
Про меня ж, бедового, спойте вы..."

1935
автор Павел Васильев

Метки:  

Я вспоминаю солнце… и вотще стремлюсь забыть, что тайна некрасива

Пятница, 01 Января 2016 г. 16:44 + в цитатник


Я — попугай с Антильских островов,
Но я живу в квадратной келье мага.
Вокруг — реторты, глобусы, бумага,
И кашель старика, и бой часов.

Пусть в час заклятий, в вихре голосов
И в блеске глаз, мерцающих как шпага,
Ерошат крылья ужас и отвага
И я сражаюсь с призраками сов…

Пусть! Но едва под этот свод унылый
Войдет гадать о картах иль о милой
Распутник в раззолоченном плаще, —

Мне грезится корабль в тиши залива,
Я вспоминаю солнце… и вотще
Стремлюсь забыть, что тайна некрасива.


Метки:  

Чёрная флейта

Воскресенье, 27 Декабря 2015 г. 22:44 + в цитатник
Я вырезала из черного дерева тонкую флейту
С одним лишь звуком, но на все голоса.
На всех языках она могла говорить
Одно лишь слово, но очень тихо и тайно
(тихо и тайно).

И я играла на ней всю полярную ночь до утра,
Земля обошла оборот и пришла на рубеж,
Нежная флейта, я ей сказала: пора.
Я разрежу тебя на тысячу стружек вдоль
нежного твоего нутра -
Я сказала себе - пора, режь,
Я сказала себе, пора, режь,
Я сказала себе: пора, режь
(я сказала себе).

Так нужно, так убивают любовь,
Так земля принимает мертвых зверей,
Так отпускают на волю пленных зверей
В посмертно свободных мирах.

Там, где ни пера, ни пуха, ни крови -
Игра моей флейты для тонкого слуха,
Звериного уха, что ловит тончайшие шелесты духа стиха.

Болей моей болью, согрей себя насмерть мной,
Я приготовлю для кражи
Все, что важного есть у меня -
Все, что горит - для огня,
Все, что болит - для врача -
Не плача и не крича,
Соберу воедино жизнь для палача
(мне не страшно).

Я не посыплю пеплом главу, я смолчу,
Не ударюсь оземь и человекоптицею не взлечу -
Я тихо и нежно разрежу чистую флейту на стружки,
Ни в чем не повинную флейту с одним звуком.

Я занесу свою руку с ножом - так нужно -
Оружие жизни, орудие боли - над грудью стрела,
Без ужаса стужи, без красной лужи под сенью стола -
На волю из боли светла и прекрасна дорога легла от прямого угла!

Я не больно тебя вскрою, скажи мне в последний раз
Свой единственный звук, свое тихое слово -
Я болею тобой, я убью тебя, все будет снова!
Прости меня, флейта.
И флейта сказала: Люблю.


Ольга Арефьева

Метки:  

Арион

Четверг, 10 Декабря 2015 г. 22:54 + в цитатник
Кипит, как осенью в Крыму,
Прибоя сборная солянка.
Певец очухался. К нему
Спешит босая поселянка:
«Как ваше имя?» Смотрит он
И отвечает: Арион.

Он помнит спутанно, вчерне,
Как эпилептик после корчей:
Их было много на челне,
Рулем рулил какой-то кормчий,
Который вроде был умен…
А впрочем, нет. Не то бы он

Избегнул страшного конца,
Погнавши с самого начала
Сладкоголосого певца
Пинками на фиг от причала
Во глубину сибирских руд:
Певцов с собою не берут.

Измлада певчий Арион
Любезен отчему Зевесу.
Ему показывает он
Всегда одну и ту же пьесу:
Певец поднимется с камней —
И все закрутится по ней:

Под кровлю, словно на корму,
Вползет он, чертыхнувшись дважды,
И поселянка даст ему
В порядке утешенья жажды
Сперва себя, потом кокос —
И все помчится под откос.

Зачем ты, дерзкий Аквилон,
На тихий брег летишь стрелою?
Затем, что мерзкий Арион
На солнце сушит под скалою
Трусы, носки et cetera
В надежде славы и добра.

«Смотри, смотри, как я могу!
Сейчас, как воин после пьянки,
Я буду пальмы гнуть в дугу,
Разрушу домик поселянки
В припадке ярости слепой —
А ты, певец, проснись и пой!

Не слушай ложного стыда,
Не бойся пенного кипенья.
Все это лучшая среда
Для созерцания и пенья:
Ты втайне этого хотел —
Не то бы я не налетел.

С тех пор, как в мир вошел распад,
Он стал единственным сюжетом.
Певцы, когда они не спят,
Поют единственно об этом,
Как ветр в расщелине кривой
Всегда рождает только вой.

О этот заговор со злом!
В тебе, как в древнем изваянье,
Змеится трещина, разлом,
Сквозное певчее зиянье,
И потому ты даже рад,
Когда свергаешься во ад.

Ты резонируешь с любой
Напастью: буря, бунт, разлука…
Когда б не стонущий пробой,
Не издавал бы ты ни звука:
В натурах цельных есть уют,
Но монолиты не поют.

Смотри, смотри, как свет и тьма
Ведут свои единоборства,
Сметают толпы, мнут дома…
Ты только, главное, не бойся:
На море иль на берегу —
Но я тебя оберегу.

Высоких зрелищ зритель ты.
Их оценить рожден один ты.
Могу понять твои мечты
Про домик, садик, гиацинты —
Но Вечный жид принадлежит
И никуда не убежит».

Кыш, поселянка! Хватит чувств.
Отставить ахи и вопросы,
Я тут за лето подлечусь,
Поправлюсь, выпью все кокосы
И плот построю к сентябрю.
Беги, кому я говорю!


Автор:Дмитрий Быков

Метки:  

Мои читатели

Воскресенье, 25 Октября 2015 г. 11:40 + в цитатник
Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, весёлой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во вселенной,
Скажет: я не люблю вас,
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти и не возвращаться больше.
А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелит взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю,
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.

Метки:  

Прокрасться…

Среда, 12 Августа 2015 г. 22:04 + в цитатник

А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем —
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах…
Может быть — отказом
Взять? Вычеркнуться из зеркал?
Так: Лермонтовым по Кавказу
Прокрасться, не встревожив скал.

А может — лучшая потеха
Перстом Себастиана Баха
Органного не тронуть эха?
Распасться, не оставив праха

На урну…
Может быть — обманом
Взять? Выписаться из широт?
Так: Временем как океаном
Прокрасться, не встревожив вод…

Метки:  

Post dictum

Среда, 12 Августа 2015 г. 22:01 + в цитатник

Больше уже и доказывать нечем: слово разбилось о слово,
Только остался голос твой певчий - виолончельное соло.
Птица, зовущая из тумана, из-за ночного болота...
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Утром я перво-наперво сдвину штору с окна и увижу
Красную в мокрых гроздьях рябину, поля осеннюю жижу.
Черного чаю с полки достану... Что еще, как не работа?
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Вот и осыпался бледный твой венчик, бледного сердца бескровней,
Будешь звучать поминанием вечным в мира унылой часовне.
Встречу - не вздрогну, даже не гляну, с нимба сошла позолота.
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Ветер, сломавший старые сосны ночью у нас на поляне,
Ангелом черным времени послан, ибо известно заране
Все, что Изольда скажет Тристану утром в саду Камелота.
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.

Толстые щеки пыжат пионы, солнце встает за лесами,
В зарослях вербы свищут шпионы зябликовыми голосами.
И, зажимая рыжую рану, млея от смертного пота, -
Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota.


Григорий Кружков
1 Запах розы остается на ладони, даже когда роза отброшена (лат.).


1.
Alberto Pancorbo Tutt'Art@ (87) (585x700, 281Kb)

2.
5420050318804 (700x499, 162Kb)

Метки:  

Китай

Четверг, 18 Июня 2015 г. 17:32 + в цитатник


И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,
Оно — колокольчик фарфоровый в желтом Китае
На пагоде пестрой… висит и тихонько звенит,
В эмалевом небе дразня журавлиные стаи...(Н.Гумилёв)

1
а мне говорят: в Китае снег - и крыши, и весь бамбук
мне нравится один человек, но он мне не друг, не друг
столкнет и скажет - давай взлетай, - а я не могу летать
и я ухожу внутри в Китай, и там меня не достать

я там сижу за своей Стеной, и мне соловей поет,
он каждый вечер поет весной, ни капли не устает
у соловья золоченый клюв, серебряное крыло
поэтому мне говорить "люблю" нисколько не тяжело

внутри шелкопряд говорит: пряди, - и я тихонько пряду
снаружи в Стену стучат: приди, - и я, конечно, приду
в груди шуршит этот майский жук, хитиновый твердый жук
и я сама себя поддержу, сама себя поддержу

стоишь, качаешься - но стоишь, окошко в снегу, в раю
на том окошке стоит малыш и смотрит, как я стою
за той Великой Китайской Стеной, где нет вокруг никого,
стоит в рубашечке расписной, и мама держит его

2

колокольчик - голос ветра - на китайском красном клене
мне сказал татуировщик: будет больно, дорогая
он собрал свои иголки, опустившись на колени
на его лопатках птица вдаль глядела, не мигая

он достал большую книгу в тростниковом переплете
будет больно, дорогая, выбирай себе любое:
хочешь - спящего дракона, хочешь - бабочку в полете:
это тонкое искусство именуется любовью

я его коснулась кожи, нежной, смуглой и горячей
точно мёд, в бокале чайном разведенный с красным перцем
будет больно, дорогая! - я не плачу, я не плачу,
я хочу такую птицу, на груди, вот здесь, над сердцем

...колокольчик - голос ветра - разбудил нас на рассвете
алым, желтым и зеленым дуновением Китая
было больно, больно, больно!.. но, прекрасней всех на свете,
на груди горела птица, никуда не улетая


автор Ольга Родионова
художник Алексей Курбатов
inside1_ (600x600, 202Kb)
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

В небесном чреве

Понедельник, 15 Июня 2015 г. 20:54 + в цитатник

Когда ты вернешься из плаванья в чреве кита,
И Левиафану наскучит его забава,
И будет подстерегать тебя суета -
Не слева, так справа, -
Пошли мне голубя, пусть он даже забудет сесть,
Всего лишь покружит над головой, вверху,
Я все равно разглядеть сумею Благую Весть
И дам твое имя еще одному стиху.
Люблю на всех существующих языках.
Прости перебои ритма, дыханья, слов.
Ловец человеков, я тоже в твоих руках,
В сетях, где еще трепещет живой улов.
Почему так тихо? Я почти не слышу себя.
Ну, не просить же счастья, крича в небесное чрево...

...Сегодня выпадет снег, карта выпадет, как судьба -
Не справа, так слева.

Ольга Родионова
46795_original (418x700, 243Kb)
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Odor rosarum manet in manu etsiam rosa submota (лат.)

Понедельник, 15 Июня 2015 г. 20:48 + в цитатник
Запах розы остается на ладони, даже если роза отброшена


***
некоторые люди любят стихи и прозу,
некоторые уверены, что до свадьбы не заболит.
если я тебя поцелую - ты превратишься в розу,
такую отчаянно-алую, что хочется забелить.

прекрасное мое чучело, мы живы, пока мы лживы,
пока набиваем соломой раскрашенный наш камзол.
когда мы умрем, окажется, что прежде - мы были живы,
и это было не худшее из многих возможных зол.

поэтому мы выплясываем отчаянные мазурки,
в горящем саду, во гневе, в огне, в золотой пыли.
если ты меня поцелуешь - я превращусь в сумерки -
сумерки, сумерки, сумерки - отсюда до самой земли.

ну, что - полетели? тает небесное покрывало,
живучая осень корчится, сдирая окраску роз.
и совершенно не важно, что я тебя не целовала -
ты все равно превратился в розу и под окном пророс.

Ольга Родионова
0_75cbd_c947d5f8_-2-XL (600x399, 33Kb)
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Невысказанность

Понедельник, 11 Мая 2015 г. 17:15 + в цитатник
Страшна невысказанность,
невыговоренность,
когда под кожей саднят осколки,
а их ни выцарапать,
ни выковырять,
ни образумить -
нельзя нисколько.
Внутрь замурованные события
кричат отчаянно:
"Мы - забытые.
Мы из истории можем выпасть -
выпусти!
выпусти!"
Комком у горла встают страдания:
"Мы -
словно сдавленные рыдания.
Мы так надеемся
на нашу высвобожденность:
выскажи нас!
выскажи нас!"
Все рёбра взламывая,
взвывают замыслы:
"Внутри нам тесно.
Там истерзались мы".
Слова прекрасные,
но не пророненные
кричат:
"Мы заживо похороненные".
Поступки смелые,
но отложенные
кричат:
"Мы заживо замороженные".
И все ошибки,
грехи припрятанные
внутри колотятся,
как припадочные:
"То, что не высказано, -
забудется,
а что забудется,
то снова сбудется".
Грызёт раскаянье:
"Мне надо вырваться,
Я было крошечным,
теперь я выросло!"
Печаль,
не высказанная вовремя,
В потёмках воет:
"Хочу на волю я!"
И плачет радость
совсем нерадостно:
"Все ваши чувства -
они обкрадываются,
когда вы думаете,
что ум показываете,
тем,
что и радости не высказываете".
И шепчет нежность:
"Меня стесняются,
друг с другом грубостью объясняются.
Зачем вы прячете,
друг друга мучая,
не только худшее,
но и лучшее?
Страшны скрываемые болезни
и неминуемо убивают,
но даже нежность смертельна,
если
её скрывают..."
Начните исповедь,
хотябы исподволь.
Вы попытайтесь
начать,
попробовать.
Когда всецелой бывает исповедь,
то получается,
что это проповедь.
А мы стесняемся,
как напраслины,
не только страшного,
но и прекрасного.
Любви стесняемся,
молодечествуя,
и прячем даже любовь к Отечеству.
Но я не верю в такую искренность:
в ней очевидная недоказанность, -
когда простейшая трусость высказаться
играет
в тонкую недосказанность...

Метки:  

"Слишком много золота," - прошептал Мидас, задыхаясь.

Пятница, 20 Февраля 2015 г. 22:15 + в цитатник


...Мы молчали, поскольку сказали себя довольно, чтобы каждый боялся, что правильно будет понят.

Мы хранили его по собственной доброй воле, мы держали себя тем талантливей и упорней,
чем скорее решили утаивать это шило так, что прочий, не посвященный, едва ли вынет.(с)


Ангел Блаженного Молчания
Нажал на небесной панели
Кнопку OFF напротив моего имени
И я молчу, хотя слова рождаются,
Живут и умирают внутри меня.
Но зачем я буду их произносить?
Достойнее все-таки молчать
В обществе победившей информации,
Чем говорить в мире глухих,
Рисовать картины в мире незрячих,
Или петь песни о любви солдатам,
Которым через полчаса идти в атаку.
И все-таки есть какое-то смутное чувство:
Недосказанности? Незаконченности?
И слова внутри меня стучат в виски,
Потому что хотят вырваться наружу,
А я стою на краешке крыши – и молчу

(Александр Демьянов)


...Мы молчали, поскольку слово - несовершимо. Потому что слова не делали нас живыми.(с)

P.S. Слово-серебро, молчание-золото....но ..."Слишком много золота," - прошептал Мидас, задыхаясь.

09F5KzT40dU Zuzanna Celej (700x424, 57Kb)

Метки:  

В конце концов, она взяла и взлетела

Среда, 07 Января 2015 г. 14:42 + в цитатник
Я не знаю, что найду, что потеряю,
Я не знаю...

Ветер снежный, ветер северо-восточный,
Лёд по краю
Но как прежде я отставлен от любови и надежды

Но как прежде...
я не знаю... как прежде

Ветер снежный, ветер северо-восточный
Снег безбрежный
Лёд по краю режет воду,
Ветер режет режет ветви

Но как прежде ...обращенный от любови и надежды,
Я не помню, я не знаю...
Лёд по краю

Лёд по краю режет воду
Ветер режет режет ветви
Снег безбрежный,
Ветер северо-восточный веки режет

Но как прежде о земле, любви и радуге надежды
Но как прежде...
Но пока ещё как прежде

Снег бескрайний
Ветер северо -восточный затихает
Ветви срезанные-- в воду,
Срезанные льдом по краю

То ли небо, то ли верба расцветает
То ли прежде
То ли поздно...
Я не знаю...

Снег по небу, снег по краю, лёд под снегом
Колыбелью снег и белою постелью
Только небом укрываюсь , только небом
Только белою бескрайнюю метелью

Снег на воду,снег на срезанные ветви, снег нездешний
Снег на белое, резное, и над полем
Освещенное любовью и надеждой, освещенное надеждой и любовью
Освещенное любовью и надеждой, освещенное надеждой и любовью

(Александр Гинзбург)

***

Ничто из того, что было сказано, не было существенным,
Мы на другой стороне.
Обожженный дом в шинкаревском пейзаже.
Неважно куда, важно - все равно мимо.

Не было печали, и это не она,
Заблудившись с обоих сторон веретена.
Я почти наугад произношу имена.
Действительность по-прежнему недостижима.

Я открывал все двери самодельным ключом.
Я брал, не спрашивая - что и почем.
Люди не могут согласиться друг с другом практически ни в чем.
В конце концов - это их дело.

Мне нужно было всё, а иначе - нет.
Образцовый нищий, у Галери Лафайет;
Но я смотрел на эту ветку сорок пять лет,
В конце концов, она взяла и взлетела.

Словно нас зачали во время войны,
Нас крестили именами вины.
И когда слова были отменены,
Мы стали неуязвимы.

Словно что-то сдвинулось, в Млечном Пути,
Сняли с плеч ношу, отпустило в груди.
Словно мы, наконец оставили позади.
Эту бесконечную зиму...

(Борис Гребенщиков)
1363178 (700x617, 136Kb)

Метки:  

В Доме Дождя

Среда, 07 Января 2015 г. 14:37 + в цитатник
День в доме дождя
Лед и пастис
Если мы не уснем
Нам не спастись

А я пришел сюда сам
В дом тишины
И если ты спросишь меня
Я отвечу тебе на все
Словами луны.

День в доме дождя
Кап-капли в воде
Я знаю, что я видел тебя
Но никак не припомню - где

Но здесь так всегда
Здесь как во сне
Деревья знают секрет
А небо меняет цвета
На моей стороне.

Я искал тебя столько лет
Я знал, что найти нельзя
Но сегодня ты рядом со мной
В комнате полной цветов
В доме дождя.

Ум лезет во все.
Ум легче, чем дым.
Но он никогда не поймет -
Спим мы или не спим.

А я пришел сюда сам
И мне не уйти
Потому что именно здесь
Сходятся все пути
Здесь в доме дождя.

***
Когда пройдёт дождь, тот, что уймёт нас,
когда уйдет тень над моей землёй
Я проснусь здесь, пусть я проснусь здесь,
в долгой траве, рядом с тобой ...

И пусть будет наш дом беспечальным,
скрытым травой и густой листвой
И узнав всё, что было тайной,
я начну ждать когда пройдёт боль ...

Так пусть идёт дождь, пусть горит снег,
пускай поёт смерть над моей землёй
Я хочу знать ... просто хочу знать ...
будем ли мы тем, кто мы есть ... когда пройдёт боль ...

(Борис Гребенщиков)
128854 (700x549, 100Kb)

Метки:  

Над пропастью во ржи

Воскресенье, 04 Января 2015 г. 17:49 + в цитатник


И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть.
Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались.
(с)


Все обман, мой хороший мальчик. Кругом - обман.
Нет обрыва и детского смеха, не шепчет рожь.

Ты приходишь сюда, потому что не дал сломать это чувство в тебе, которое так остро.
Ты приходишь спасать, потому что решил спасать. Потому что не можешь на ветер бросать слова.
Только, милый мой, ты сочинил себе это сам. Здесь никто не нуждался в спасении и не звал.

Так хватают за локоть любимых: "Не упади!" - с удивлением видя: любимых в ладони нет.
Все, что кажется правдой, живет у тебя в груди. Мир снаружи удивительно пуст и нем.
Ты ведь сам захотел чудес, это поле - здесь. Эта пропасть - рисунок, который ты сам нанес.
Ты приходишь сюда, слышишь смех и хранишь людей, тех, которых ты сам увидел когда-то в нем.

Закрывай глаза, делай вдох, открывай опять. Замечай, что один в этой утренней пустоте.

Ты, конечно бы, смог. Но не нужно. Колосья спят,
там, внутри.

А вокруг - равнодушие голых стен.


Метки:  

Нас связала игра такая...

Четверг, 01 Января 2015 г. 15:58 + в цитатник


Не суди. Моё сердце странно.
Но его не морозы сушат.
Устаю биться ветром в закрытые ставни.
А ещё не люблю бесцветные души

Ускользающее (600x415, 35Kb)
b9wibfUFpyc Артем Чебоха (700x385, 17Kb)
Прослушать запись Скачать файл

Я, конечно, спою,... но хотелось-то – хором

Четверг, 01 Января 2015 г. 15:02 + в цитатник


Ни славы, и ни коровы,
Ни тяжкой короны земной -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб вытянул петь со мной.
Прошу не любви ворованной,
Не милости на денек -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб не был так одинок;

Чтоб было с кем пасоваться,
Аукаться через степь,
Для сердца - не для оваций,-
На два голоса спеть;
Чтоб кто-нибудь меня понял,-
Не часто, но хоть разок,-
И с раненых губ моих поднял
Царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.
Прости ему - он до гроба
Одиночеством окружен.
Пошли ему, бог, второго -
Такого, как я и как он...

(Андрей Вознесенский)

***

Если баба трезва, если баба скучна,
Да может ей нелегко, тяжело да невесело с нами.
А налей ей вина, а достань-ка до дна –
Ох, отсыплет зерна и отдаст тебе все,
Чем поднять в печке пламя.
Да налей-ка вина, да достань-ка до дна!
Ох, отдаст тебе все, чтоб поднять в печке пламя.

И опять каравай собираешь по крохам.
И по каплям опять в кипяток свою кровь.
Жизнь... она не простит только тем,
Кто думал о ней слишком плохо.
Баба мстит лишь за то, что не взял.
Что не принял любовь.

Жизнь... она не простит тем, кто думал о ней слишком плохо.
Баба мстит лишь за то, что не взял, что не принял любовь.

Так слови это Слово, чтобы разом начать все дела.
Как положено, все еще раз положить на лопатки.
Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела.
Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.

Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела.
Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.

Чтоб они не прощали, когда ты игру не поймешь,
Когда мячик не ловишь и даже не плачешь в подушку.
Если ты не поймешь, не услышишь да не подпоешь,
Значит, вместо гитары еще раз возьмешь погремушку.

Если ты не поймешь, не услышишь да не подпоешь,
Значит, вместо гитары еще раз возьмешь погремушку.

А погремушка гремит, да внутри вся пуста.
Скучно слушать сто раз! – надоест даже сказка.
Так не ждал бы, пока досчитают до ста.
Лучше семь раз услышать – один раз сказать
Или спеть, да не сдвоить, а строить, сварить, доказать,
Но для этого в сказке ты должен почуять подсказку.

Чтобы туже вязать, чтобы туже вязать,
Нужно чувствовать близость развязки.


***

Колея по воде... Но в страну всех чудес
Не проехать по ней, да еще налегке, да с пустым
разговором.
Так не спрашивай в укор: – Ты зачем в воду лез?
Я, конечно, спою, я, конечно, спою, но хотелось бы –
хором.

Так не спрашивай в укор: – Ты зачем в воду лез?
Я, конечно, спою, но хотелось-то – хором.

Ведь хорошо, если хор в верхней ноте подтянет,
Подтянется вместе с тобою.
Кто во что, но душевно и в корень,
И корни поладят с душой.
Да разве что-то не так? Вроде все, как всегда.
То же небо опять голубое.
Да, видно, что-то не так, если стало вдруг так хорошо.

Да только что тут гадать? Высоко до небес.
Да рукою подать до земли, где месить тили-тесто.
Если ты ставишь крест на стране всех чудес,
Значит, ты для креста выбрал самое верное место.

Если ты ставишь крест на стране всех чудес,
Значит, ты для креста выбрал самое верное место.
А наши мертвые нас не оставят в беде.
Правда, наши павшие, как на часах часовые.
Но отражается небо во мне и в тебе,
И во Имя Имен пусть живых не оставят живые.

Да, в общем, места в землянке хватает на всех.
А что просим – да мира и милости к нашему дому.
И несется сквозь тучи забористый смех.
Быть – не быть... В чем вопрос, если быть не могло
по-другому.

И несется сквозь тучи забористый смех.
Быть – не быть? В чем вопрос, если быть не могло
по-другому.

(Александр Башлачёв)

Метки:  

Родство душ

Среда, 31 Декабря 2014 г. 17:58 + в цитатник


Первого августа в полдень Билл Форестер уселся в свою машину и закричал, что едет в город за каким-то необыкновенным мороженым и не составит ли ему кто-нибудь компанию. Не прошло и пяти минут, как повеселевший Дуглас шагнул с раскаленной мостовой в прохладную, точно пещера, пахнущую лимонадом и ванилью аптеку и уселся с Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, чтобы им перечислили все самые необыкновенные сорта мороженого, и, когда официант дошел до лимонного мороженого с ванилью, «какое едали в старину», Билл Форестер прервал его:
— Вот его-то нам и давайте.
— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.
В ожидании мороженого они медленно поворачивались на своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, приглушенно жужжащие вентиляторы, что мелькали под потолком, зеленые шторки на окнах, плетеные стулья... Потом они перестали вертеться. Они увидели мисс Элен Лумис — ей было девяносто пять лет, и она с удовольствием уплетала мороженое.
— Молодой человек, — сказала она Биллу Форестеру, — вы, я вижу, наделены и вкусом и воображением. И силы воли у вас, конечно, хватит на десятерых, иначе вы не посмели бы отказаться от обычных сортов, перечисленных в меню, и преспокойно, без малейшего колебания заказать такую неслыханную вещь, как лимонное мороженое с ванилью.
Билл Форестер почтительно склонил голову.
— Подите сюда вы оба, — продолжала старуха. — Садитесь за мой столик. Поговорим о необычных сортах мороженого и еще о всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости и пристрастия. Не бойтесь, я за вас заплачу.
Они заулыбались и, прихватив свои тарелочки, пересели к ней.
— Ты, видно, из Сполдингов, — сказала она Дугласу. — Голова у тебя точь-в-точь как у твоего дедушки. А вы, вы Уильям Форестер. Вы пишете в «Кроникл», и совсем неплохо. Я о вас очень наслышана, все даже и пересказывать неохота.

— Я тоже вас знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы Элен Лумис. — Он чуть замялся и прибавил: — Когда-то я был в вас влюблен.
— Недурно для начала. — Старуха спокойно набрала ложечку мороженого. — Значит, не миновать следующей встречи. Нет, не говорите мне, где, когда и как случилось, что вы влюбились в меня. Отложим это до другого раза. Вы своей болтовней испортите мне аппетит. Смотри ты какой! Впрочем, сейчас мне пора. Раз вы репортер, приходите завтра от трех до четырех пить чай; может случиться, что я расскажу вам историю этого города с тех далеких времен, когда он был просто факторией. И оба мы немножко удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, вы напоминаете мне одного джентльмена, с которым я дружила семьдесят... да, семьдесят лет тому назад.
Она сидела перед ними, и им казалось, будто они разговаривают с серой, дрожащей, заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, из недр старости и увядания, из-под праха засушенных цветов и давным-давно умерших бабочек.
— Ну что ж. — Она поднялась. — Так вы завтра придете?
— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер.
И она отправилась в город по своим делам, а мальчик и молодой человек неторопливо доедали свое мороженое и смотрели ей вслед.
На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сообщения для своей газеты, после обеда съездил за город на рыбалку, но поймал только несколько мелких рыбешек и сразу же беспечно швырнул их обратно в реку; а в три часа, сам не заметив, как это вышло, — ведь он как будто об этом и не думал — очутился в своей машине на некоей улице. Он с удивлением смотрел, как руки его сами собой поворачивают руль и машина, описав широкий полукруг, подъезжает к увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, и тут оказалось, что машина у него мятая и обшарпанная, совсем как его изжеванная и видавшая виды трубка, — в огромном зеленом саду перед свежевыкрашенным трехэтажным домом в викторианском стиле это особенно бросалось в глаза. В дальнем конце сада что-то колыхнулось, донесся чуть слышный оклик, и он увидел мисс Лумис — там, вдалеке, в ином времени и пространстве, она сидела одна и ждала его; перед ней мягко поблескивало серебро чайного сервиза.
— В первый раз вижу женщину, которая вовремя готова и ждет, — сказал он, подходя к ней. — Правда, я и сам первый раз в жизни прихожу на свиданье вовремя.
— А почему? — спросила она и выпрямилась в плетеном кресле.
— Право, не знаю, — признался он.
— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала, что вы думаете о нашем подлунном мире?
— Я ничего о нем не знаю.
— Говорят, с этого начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все — значит, ему все еще семнадцать.
— Вы, видно, многому научились за свою жизнь.
— Хорошо все-таки старикам — у них всегда такой вид, будто они все на свете знают. Но это лишь притворство и маска, как всякое другое притворство и всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, мы подмигиваем друг другу и улыбаемся: дескать, как тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве жизнь не игра? И ведь я недурно играю?
Они оба посмеялись. Потом мисс Лумис обеими руками взяла свою чашку и заглянула в нее.
— А знаете, хорошо, что мы встретились так поздно. Не хотела бы я встретить вас, когда мне был двадцать один год и я была совсем еще глупенькая.
— Для хорошеньких девушек в двадцать один год существуют особые законы.
— Так вы думаете, я была хорошенькая?
Он добродушно кивнул.
— Да с чего вы это взяли? — спросила она. — Вот вы увидели дракона, он только что съел лебедя; можно ли судить о лебеде по нескольким перышкам, которые прилипли к пасти дракона? А ведь только это и осталось — дракон, весь в складках и морщинах, который сожрал белую лебедушку. Я не вижу ее уже много-много лет. И даже не помню, как она выглядела. Но я ее чувствую. Внутри она все та же, все еще жива, ни одно перышко не слиняло. Знаете, в иное утро весной или осенью я просыпаюсь и думаю: вот сейчас побегу через луга в лес и наберу земляники!
Или поплаваю в озере, или стану танцевать всю ночь напролет, до самой зари! И вдруг спохватываюсь. Ах ты, пропади все пропадом! Да ведь он меня не выпустит, этот дряхлый развалина-дракон. Я как принцесса в рухнувшей башне — выйти невозможно, знай себе сиди да жди Прекрасного принца.
— Вам бы книги писать.
— Дорогой мой мальчик, я и писала. Что еще оставалось делать старой деве? До тридцати лет я была легкомысленной дурой и только и думала, что о забавах, развлечениях да танцульках. А потом единственному человеку, которого я по-настоящему полюбила, надоело меня ждать, и он женился на другой. И тут назло самой себе я решила: раз не вышла замуж, когда улыбнулось счастье, — поделом тебе, сиди в девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала я в Париже, в Вене, в Лондоне — и всюду одна да одна, и тут оказалось: быть одной в Париже ничуть не лучше, чем в Грин-Тауне, штат Иллинойс. Все равно где, важно, что ты одна. Конечно, остается вдоволь времени размышлять, шлифовать свои манеры, оттачивать остроумие. Но иной раз я думаю: с радостью отдала бы острое словцо или изящный реверанс за друга, который остался бы со мной на субботу и воскресенье лет эдак на тридцать.
Они молча допили чай.
— Вот какой приступ жалости к самой себе, — добродушно сказала мисс Лумис. — Давайте поговорим о вас. Вам тридцать один, и вы все еще не женаты?
— Я бы объяснял это так: женщины, которые живут, думают и говорят, как вы, — большая редкость, — сказал Билл.
— Бог ты мой, — серьезно промолвила она. — Да неужели молодые женщины станут говорить, как я! Это придет позднее. Во-первых, они для этого еще слишком молоды. И во-вторых, большинство молодых людей до смерти пугаются, если видят, что у женщины в голове есть хоть какие-нибудь мысли. Наверно, вам не раз встречались очень умные женщины, которые весьма успешно скрывали от вас свой ум. Если хотите найти для коллекции редкостного жучка, нужно хорошенько поискать и не лениться пошарить по разным укромным уголкам.
Они снова посмеялись.
— Из меня, верно, выйдет ужасно дотошный старый холостяк, — сказал Билл.
— Нет, нет, так нельзя. Это будет неправильно. Вам и сегодня не надо бы сюда приходить. Эта улица упирается в египетскую пирамиду — и только. Конечно, пирамиды — это очень мило, но мумии — вовсе не подходящая для вас компания. Куда бы вам хотелось поехать? Что бы вы хотели делать, чего добиться в жизни?
— Хотел бы повидать Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень много курить. Упасть со скалы, но на полдороге зацепиться за дерево. Хочу, чтобы где-нибудь в Марокко в меня раза три выстрелили в полночь в темном переулке. Хочу любить прекрасную женщину.
— Ну, я не во всем смогу вам помочь, — сказала мисс Лумис. — Но я много путешествовала и могу вам порассказать о разных местах. И, если угодно, пробегите сегодня вечером, часов в одиннадцать, по лужайке перед моим домом, и я, так и быть, выпалю в вас из мушкета времен Гражданской войны — конечно, если еще не лягу спать. Ну как, насытит ли это вашу мужественную страсть к приключениям?
— Это будет просто великолепно!
— Куда же вы хотите отправиться для начала? Могу увезти вас в любое место. Могу вас заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, вы так и просияли! Ладно, значит едем в Каир. Не думайте ни о чем. Набейте свою трубку этим душистым табаком и устраивайтесь поудобнее.
Билл Форестер откинулся в кресле, закурил трубку и, чуть улыбаясь, приготовился слушать.
— Каир... — начала она.
Прошел час, наполненный драгоценными камнями, глухими закоулками и ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи. Нил катил свои мутно-желтые воды, а на вершине пирамиды стояла совсем юная, порывистая и очень жизнерадостная девушка, и смеялась, и звала его из тени наверх, на солнце, и он спешил подняться к ней, и вот она протянула руку и помогает ему одолеть последнюю ступеньку... а потом они, смеясь, качаются на спине у верблюда, а навстречу вздымается громада сфинкса... а поздно ночью в туземном квартале звенят молоточки по бронзе и серебру, и кто-то наигрывает на незнакомых струнных инструментах, и незнакомая мелодия звучит все тише и, наконец, замирает вдали...
Мисс Элен Лумис умолкла, и оба они опять были в Грин-Тауне, в саду, с таким чувством, точно целый век знают друг друга, и чай в серебряном чайнике уже остыл, и печенье подсохло в лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся и снова вздохнул.
— Никогда в жизни мне не было так хорошо!
— И мне тоже.
— Я вас очень утомил. Мне надо было уйти уже час назад.
— Вы и сами знаете, что я отлично провела этот час. Но вот вам-то что за радость сидеть с глупой старухой...
Билл Форестер вновь откинулся на спинку кресла и смотрел на нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, что в глаза проникала лишь тонюсенькая полоска света. Осторожно наклонил голову на одни бок, потом на другой.
— Что это вы? — недоуменно спросила мисс Лумис.
Билл не ответил и продолжал ее разглядывать.
— Если найти точку, — бормотал он, — можно приспособиться, отбросить лишнее... — а про себя думал: «Можно не замечать морщины, скинуть со счетов годы, повернуть время вспять».
И вдруг встрепенулся.
— Что случилось? — спросила мисс Лумис.
Но все уже пропало. Он открыл глаза, чтобы снова поймать тот призрак. Ошибка, этого делать не следовало. Надо было откинуться назад, забыть обо всем и смотреть словно бы лениво, не спеша, полузакрыв глаза.
— На какую-то секунду я это увидел, — сказал он.
— Что увидели?
«Лебедушку, конечно», — подумал он, и, наверно, она прочла это слово по его губам.
Старуха порывисто выпрямилась в кресле. Руки застыли на коленях. Глаза, устремленные на него, медленно наполнялись слезами. Билл растерялся.
— Простите меня, — сказал он наконец. — Ради бога, простите.
— Ничего. — Она по-прежнему сидела, выпрямившись, стиснув руки на коленях, и не смахивала слез. — Теперь вам лучше уйти. Да, завтра можете прийти опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, и ничего больше не надо говорить.
Он пошел прочь через сад, оставив ее в тени за столом. Оглянуться он не посмел.
Прошло четыре дня, восемь, двенадцать; его приглашали то к чаю, то на ужин, то на обед. В долгие зеленые послеполуденные часы они сидели и разговаривали об искусстве, о литературе, о жизни, обществе и политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.
— Меня никогда не интересовало, что болтают люди, — сказала она однажды. — А они болтают, да?
Билл смущенно поерзал на стуле.
— Так я и знала. Про женщину всегда сплетничают, даже если ей уже стукнуло девяносто пять.
— Я могу больше не приходить.
— Что вы! — воскликнула она и тотчас опомнилась. — Это невозможно, вы и сами знаете, — продолжала она спокойнее. — Да ведь и вам все равно, что они там подумают и что скажут, правда? Мы-то с вами знаем — ничего худого тут нет.
— Конечно, мне все равно, — подтвердил он.
— Тогда мы еще поиграем в нашу игру. — Мисс Лумис откинулась в кресле. — Куда на этот раз? В Париж? Давайте в Париж.
— В Париж. — Билл согласно кивнул.
— Итак, — начала она, — на дворе год тысяча восемьсот восемьдесят пятый, и мы садимся на пароход в Нью-Йоркской гавани. Вот наш багаж, вот билеты, там — линия горизонта. И мы уже в открытом море. Подходим к Марселю...
Она стоит на мосту и глядит вниз, в прозрачные воды Сены, и вдруг он оказывается рядом с ней и тоже глядит вниз, на волны лет, бегущие мимо. Вот в белых пальцах у нее рюмка с аперитивом, и снова он тут как тут, наклоняется к ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя в зеркалах Версаля, над дымящимися доками Стокгольма, они вместе считают шесты вывесок цирюльников вдоль каналов Венеции. Все, что видела она одна, они видят теперь снова вместе.
Как-то в середине августа они под вечер сидели вдвоем и глядели друг на друга.
— А знаете, ведь я бываю у вас почти каждый день вот уже две с половиной недели, — сказал Билл.
— Не может быть!
— Для меня это огромное удовольствие.
— Да, но ведь на свете столько молодых девушек...
— В вас есть все, чего недостает им, — доброта, ум, остроумие...
— Какой вздор! Доброта и ум — свойства старости. В двадцать лет женщине куда интересней быть бессердечной и легкомысленной. — Она умолкла и перевела дух. — Теперь я хочу вас смутить. Помните, когда мы встретились в первый раз в аптеке, вы сказали, что у вас одно время была... ну, скажем, симпатия ко мне. Потом вы старались, чтобы я об этом забыла, ни разу больше об этом не упомянули. Вот мне и приходится самой просить вас объяснить мне, что это была за нелепость.
Билл замялся.
— Вы и правда меня смутили.
— Ну, выкладывайте!
— Много лет назад я случайно увидел вашу фотографию.
— Я никогда не разрешаю себя фотографировать.
— Это была очень старая карточка, вам на ней лет двадцать.
— Ах, вот оно что. Просто курам на смех! Всякий раз, когда я жертвую деньги на благотворительные цели или еду на бал, они выкапывают эту карточку и опять ее перепечатывают. И весь город смеется. Даже я сама.
— Со стороны газеты это жестоко.
— Ничуть. Я им сказала: если вам нужна моя фотография, берите ту, где я снята в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, во время панихиды не открывайте крышку гроба.
— Я расскажу вам, как все это было.
Билл Форестер скрестил руки на груди, опустил глаза и немного помолчал. Он так ясно представил себе эту фотографию. Здесь, в этом саду, было вдоволь времени вспомнить каждую черточку, и перед ним встала Элен Лумис — та, с фотографии, совсем еще юная и прекрасная, когда она впервые в жизни одна позировала перед фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.
Это было лицо весны, лицо лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, в глазах голубело полуденное небо. Коснуться этого лица — все равно что ранним декабрьским утром распахнуть окно и, задохнувшись от ощущения новизны, подставить руку под первые легчайшие пушинки снега, что падают с ночи, неслышные и нежданные. И все это — теплота дыханья и персиковая нежность—навсегда запечатлелось в чуде, именуемом фотографией: над ним не властен ветер времени, его не изменит бег часовой стрелки, оно никогда ни на секунду не постареет; этот легчайший первый снежок никогда не растает, он переживет тысячи жарких июлей.
Вот какова была та фотография, и вот как он узнал мисс Лумис. Он вспомнил все это, знакомый облик встал перед его мысленным взором, и теперь он вновь заговорил:
— Когда я в первый раз увидел эту простую карточку — девушку со скромной, без затей, прической,— я не знал, что снимок сделан так давно. В газетной заметке говорилось, что Элен Лумис откроет в этот вечер бал в ратуше. Я вырезал фотографию из газеты. Весь день я всюду таскал ее с собой. Я твердо решил пойти на этот бал. А потом, уже к вечеру, кто-то увидел, как я гляжу на эту фотографию, и мне открыли истину. Рассказали, что снимок очаровательной девушки сделай давным-давно и газета из года в год его перепечатывает. И еще мне сказали, что не стоит идти на бал и искать вас там по этой фотографии.
Долгую минуту они сидели молча. Потом Билл исподтишка глянул на мисс Лумис. Она смотрела в дальний конец сада, на ограду, увитую розами. На лице ее ничего не отразилось. Она немного покачалась в кресле и мягко сказала:
— Ну, вот и все. Не выпить ли нам еще чаю?
Они молча потягивали чай. Потом она наклонилась вперед и похлопала его по плечу.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что вы хотели пойти на бал искать меня, за то, что вырезали фотографию из газеты, — за все. Большое вам спасибо.
Они побродили по тропинкам сада.
— А теперь моя очередь, — сказала мисс Лумис. — Помните, я как-то обмолвилась об одном молодом человеке, который ухаживал за мной семьдесят лет тому назад? Он уже лет пятьдесят как умер, но в то время он был совсем молодой и очень красивый, целые дни проводил в седле и даже летними ночами скакал на лихом коне по окрестным лугам. От него так и веяло здоровьем и сумасбродством, лицо всегда покрыто загаром, руки вечно исцарапаны; и все-то он бурлил и кипятился, а ходил так стремительно, что, казалось, его вот-вот разорвет на части. То и дело менял работу — бросит все и перейдет на новое место, а однажды сбежал и от меня, потому что я была еще сумасбродней его и ни за что не соглашалась стать степенной мужней женой. Вот так все и кончилось. И я никак не ждала, что в одни прекрасный день вновь увижу его живым. Но вы живой, и нрав у вас тоже горячий и неуемный, и вы такой же неуклюжий и вместе с тем изящный. И я заранее знаю, как вы поступите, когда вы и сами еще об этом не догадываетесь, и, однако, всякий раз вам поражаюсь. Я всю жизнь считала, что перевоплощение — бабьи сказки, а вот на днях вдруг подумала: а что, если взять и крикнуть на улице: «Роберт! Роберт! — не обернется ли на этот зов Уильям Форестер?
— Не знаю, — сказал он.
— И я не знаю. Потому-то жизнь так интересна.
Август почти кончился. По городу медленно плыло первое прохладное дыхание осени, яркая зелень листвы потускнела, а потом деревья вспыхнули буйным пламенем, зарумянились, заиграли всеми красками горы и холмы, а пшеничные поля побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, точно писарь выводил ровным круглым почерком букву за буквой, строку за строкой.
Как-то раз Уильям Форестер шагал по хорошо знакомому саду и еще издали увидел, что Элен Лумис сидит за чайным столом и старательно что-то пишет. Когда Билл подошел, она отодвинула перо и чернила.
— Я вам писала, — сказала она.
— Не стоит трудиться — я здесь!
— Нет, это письмо особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу голубой конверт, только что заклеенный и аккуратно разглаженный ладонью. — Запомните, как оно выглядит. Когда почтальон принесет вам его, это будет означать, что меня уже нет в живых.
— Ну что это вы такое говорите!
— Садитесь и слушайте. Он сел.
— Дорогой мой Уильям, — начала она, укрывшись под тенью летнего зонтика. — Через несколько дней я умру. Нет, не перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я не боюсь. Когда живешь так долго, теряешь многое, в том числе и чувство страха. Никогда в жизни не любила омаров, может, потому, что не пробовала. А в день, когда мне исполнилось восемьдесят, решила: дай-ка отведаю. Не скажу, чтобы я их так сразу и полюбила, но теперь я хоть знаю, каковы они на вкус, и не боюсь больше. Так вот, думаю, и смерть—вроде омара, и уж как-нибудь я с ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, хватит об этом. Главное, что вас я больше не увижу. Отпевать меня не будут. Я полагаю, женщина, которая прошла в эту дверь, имеет такое же право на уединение, как женщина, которая удалилась на ночь к себе в спальню.
— Смерть не предскажешь, — выговорил, наконец, Билл.
— Вот что, Уильям. Полвека я наблюдаю за дедовскими часами в прихожей. Когда их заводят, я могу точно сказать наперед, в котором часу они остановятся. Так и со старыми людьми. Они чувствуют, как слабеет завод и маятник раскачивается все медленнее. Ох, пожалуйста, не смотрите на меня так.
— Простите, я не хотел... — ответил он.
— Мы ведь славно провели время, правда? Это было так необыкновенно хорошо — наши с вами беседы каждый день. Есть такая ходячая, избитая фраза — родство душ; так вот, мы с вами и есть родные души. — Она повертела в руках голубой конверт. — Я всегда считала, что истинную любовь определяет дух, хотя тело порой отказывается этому верить. Тело живет только для себя. Только для того, чтобы пить, есть и ждать ночи. В сущности, это ночная птица. А дух ведь рожден от солнца, Уильям, и его удел — за нашу долгую жизнь тысячи и тысячи часов бодрствовать и впитывать все, что нас окружает. Разве можно сравнить тело, это жалкое и себялюбивое порождение ночи, со всем тем, что за целую жизнь дают нам солнце и разум?
Не знаю. Знаю только, что все последние дни мой дух соприкасался с вашим, и дни эти были лучшими в моей жизни. Надо бы еще поговорить, да придется отложить до новой встречи.
— У нас не так уж много времени.
— Да, но вдруг будет еще одна встреча! Время — престранная штука, а жизнь — и того удивительней. Как-то там не так повернулись колесики или винтики, и вот жизни человеческие переплелись слишком рано или слишком поздно. Я чересчур зажилась на свете, это ясно. А вы родились то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, это мне в наказание—уж очень я была легкомысленной девчонкой. Но на следующем обороте колесики могут опять повернуться так, как надо. А покуда непременно найдите себе славную девушку, женитесь и будьте счастливы. Но прежде вы должны мне кое-что обещать.
— Все что угодно.
— Обещайте не дожить до глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, пока вам не исполнится пятьдесят. Я знаю, это не так просто. Но я вам очень советую — ведь кто знает, когда еще появится на свет вторая Элен Лумис. А вы только представьте: вот вы уже дряхлый старик, и в один прекрасный день в тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь по Главной улице и вдруг видите меня, а мне только двадцать одни, и все опять полетело вверх тормашками — ведь правда, это было бы ужасно? Мне кажется, как ни приятно нам было встречаться в эти последние недели, мы все равно не могли бы больше так жить. Тысяча галлонов чая и пятьсот печений — вполне достаточно для одной дружбы. Так что непременно устройте себе лет эдак через двадцать воспаление легких. Ведь я не знаю, сколько вас там продержат, на том свете, — а вдруг сразу отпустят обратно? Но я сделаю все, что смогу, Уильям, обещаю вам. И если все пойдет как надо, без ошибок и опозданий, знаете, что может случиться?
— Скажите мне.
— Как-нибудь, году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или девяностом, молодой человек по имени Том Смит или, скажем, Джон Грин, гуляя по улицам, заглянет мимоходом в аптеку и, как полагается, спросят там какого-нибудь редкостного мороженого. А по соседству окажется молодая девушка, его сверстница, и, когда она услышит, какое мороженое он заказывает, что-то произойдет. Не знаю, что именно и как именно. А уж она-то и подавно не будет знать, как и что. И он тоже. Просто от одного названия этого мороженого, у обоих станет необыкновенно хорошо на душе. Они разговорятся. А потом познакомятся и уйдут из аптеки вместе.
И она улыбнулась Уильяму.
— Вот как гладко получается, но вы уж извините старуху, люблю все разбирать и по полочкам раскладывать. Это просто так, пустячок вам на память. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. О чем же? Осталось ли на свете хоть одно местечко, куда мы еще не съездили? А в Стокгольме мы были?
— Да, прекрасный город.
— А в Глазго? Тоже? Куда же нам теперь?
— Почему бы не съездить в Грин-Таун, штат Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, не побывали вместе в нашем родном городе.
Мисс Лумис откинулась в кресле, Билл последовал ее примеру, и она начала:
— Я расскажу вам, каким был наш город давным-давно, когда мне едва минуло девятнадцать...
Зимний вечер, она легко скользит на коньках по замерзшему пруду, лед под луной белый-белый, а под ногами скользит ее отражение и словно шепчет ей что-то. А вот летний вечер — летом здесь, в этом городе, зноем опалены и улицы и щеки, и в сердце знойно, и куда ни глянь, мерцают — то вспыхнут, то погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, ветер шумит за окном, а она забежала в кухню полакомиться тянучкой и беззаботно напевает песенку; а вот она бегает по мшистому берегу реки, вот весенним вечером плавает в гранитном бассейне за городом, в глубокой и теплой воде; а теперь — четвертое июля, в небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка, и алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей на каждом крыльце, и, когда гаснет в небе последняя ракета, одно девичье лицо сияет ярче всех.
— Вы видите все это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там с ними?
— Да, — отвечает Уильям Форестер, не открывая глаз. — Я вас вижу.
— А потом, — говорит она, — потом...
Голос ее все не смолкает, день на исходе, и сгущаются сумерки, а голос все звучит в саду, и всякий, кто пройдет мимо за оградой, даже издалека может его услышать — слабый, тихий, словно шелест крыльев мотылька...
Два дня спустя Уильям Форестер сидел за столом у себя в редакции, и тут пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, и лицо у него было такое, словно он знал, что там написано.
Уильям Форестер сразу узнал голубой конверт, но не вскрыл его. Просто положил в карман рубашки, минуту молча смотрел на мальчика, потом сказал:
— Пойдем, Дуг. Я угощаю.
Они шли по улицам и почти всю дорогу молчали, Дуглас и не пытался заговорить — чутье подсказывало ему, что так надо. Надвинувшаяся было осень отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака и начищая голубой металл неба. Они вошли в аптеку и уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул из нагрудного кармана письмо и положил перед собой, но все не распечатывал конверт.
Он смотрел в окно: желтый солнечный свет на асфальте, зеленые полотняные навесы над витринами, сияющие золотом буквы вывесок через дорогу... потом взглянул на календарь на стене. Двадцать седьмое августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул на свои наручные часы; сердце билось медленно и тяжело, а минутная стрелка на циферблате совсем не двигалась, и календарь навеки застыл на этом двадцать седьмом августа, и даже солнце, казалось, пригвождено к небу и никогда уже не закатится. Вентиляторы над головой, вздыхая, разгоняли теплый воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, смеясь, проходили женщины, но он их не видел, он смотрел сквозь них и видел дальние улицы и часы на высокой башне здания суда. Наконец распечатал письмо и стал читать. Потом медленно повернулся на вертящемся табурете. Опять и опять беззвучно повторял эти слова про себя, и, наконец, выговорил их вслух, и повторил.
— Лимонного мороженого с ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого с ванилью.

Из Р. Брэдбери" Вино из одуванчиков"

Метки:  

Какое же это счастье – ясность в душе!

Вторник, 02 Декабря 2014 г. 23:39 + в цитатник


Если я заболею,
К врачам обращаться не стану,
Обращусь я к друзьям, -
Не сочтите, что это в бреду:
Постелите мне степь,
Занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте
Упавшую с неба звезду!...
(Ярослав Смеляков)



Не перо ли ветра коснулось мимолётно моей щеки и всё вокруг преобразилось?

Пронзительно зазвучало глубокодонное небо, золотым ободом изогнулся песок, косо встали к небу люди и кипарисы, всё удалилось и замерло навеки.

(Нет-нет, всё двигалось по-прежнему: и волны набегали, и люди шевелили губами, и облака плыли, и пыль клубилась облаками, и чайка свистела крыльями, и падал Икар, и мышь бежала, но всё равно ВСЁ замерло даже в этом движении.) И всё стало пронзительно, ясно и вечно. И всё не так, как за секунду до этого. И уже совершенно не волновали ни червонцы, ни бегство от себя, ни эти несчастные, прости меня Господи, нищие! Перо ветра? Оно? Да! Оно!

Оно свистнуло и овеяло наши лбы, рассыпало мысли, просветлило взор, прошептало запах детства.

Вспорхнуло? Скользнуло? Пропало?

Улетающее перо ветра?

Нет! Нет!

Постой! Погоди! Не улетай так быстро!

Побудь ещё на щеке, ведь ты важнее всего!

Пусть всё так и стоит колом и косо по направлению к небу, пусть движется, замерев.

Какое же это счастье – ясность в душе!

Господи! Спаси и сохрани всех страждущих, бегущих, блуждающих впотьмах, слепых детей своих, не ведающих, что ведают счастье!

Спаси их, Господи, а мне… а мне…

– Ну что? Ну что тебе? Что?

– Друг! Стакан тумана!

– Да вот же он! Пей!

Я вздохнул залпом. Захлебнулся. Задохнулся.

Помер. Снова помер.

Ожил, помер, вздохнул, замер. Забился, помер, огляделся вокруг.

Всё так и стояло колом и косо, и солнце, и тени густые – ух! берлинская лазурь, я вот тебе! – крон ещё хрен жёлтый, творёное золото – и киноварь, киноварь, киноварь, с какого тебя дерева содрали?

– Туману, туману! Я так и знал, что этот остров не доведёт до добра! Туману же дай!

– Да вот же он! Пей!

– Туману! Туману! Туману! Чтоб ясность была!..


Юрий Коваль "Суер-Выер" (Отрывок)


Прослушать запись Скачать файл



Пыль

Пятница, 28 Ноября 2014 г. 21:51 + в цитатник

Если верить теории относительности, то во второй половине жизни, так же как и во второй половине отпуска, дни проходят скорее.

Раз в неделю Артамонова производила в доме влажную уборку. Каждая пылинка – это секунда, выраженная в материи. Частичка праха. И когда стирала пыль, ей казалось – она стирает собственное время.

Говорят, что песок – развеянный камень. Каждая песчинка – время. Значит, пустыня – это тысячелетия. Чего только не придет в голову, когда голова свободна от нот.

В Москве гастролировал знаменитый органист. Артамоновой досталось место за колонной. Ничего не видно, только слышно.

Она закрыла глаза. Слушала. Музыка гудела в ней, вытесняя земное. По сути, хор – тот же орган, только из живых голосов. Звуки восходят к куполу и выше, к Богу. Еще немножко, и будет понятно: зачем плачем, стенаем, рождаем полурыб, убиваем детей и птиц. Зачем надеемся так жадно?

Артамонова возвращалась на метро. Шла по эскалатору вниз, задумавшись, и почти не удивилась, когда увидела перед собой Киреева. Лестница несла их вниз до тех пор, пока не выбросила на ровную твердь. Надо было о чем-то говорить.

– Ну-ка покажись! – бодрым голосом проговорила Артамонова.

Киреев испуганно поджал располневший живот. Хотел казаться более бравым.

Он был похож на себя прежнего, но другой. Как старший брат, приехавший из провинции. Родовые черты сохранились, но все же это другой человек, с иным образом жизни.

Артамонова знала: последний год Киреев играл в ресторане и, поговаривали, – ходил по столикам. Вот куда он положил свое бунтарство. На дно рюмки.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Как живешь? – спросила Артамонова.

– Нормально.

Кепка сидела на нем низко, не тормозилась волосами. Жалкая улыбка раздвинула губы, была видна бледная, бескровная линия нижней десны.

«Господи, – ужаснулась Артамонова. – Неужели из-за этого огрызка испорчена жизнь?»

– Тебе куда? – спросил он.

– Направо, – сказала Артамонова.

– А мне налево.

Ну это как обычно. Им всегда было не по дороге.

Артамоновой вдруг захотелось сказать: «А знаешь, у нас мог быть ребенок». Но промолчала. Какой смысл говорить о том, чего нельзя поправить.

Они постояли минутку. На их головы опустилось шестьдесят пылинок.

– Ну пока, – попрощалась Артамонова. Чего стоять, пылиться.

– Пока, – согласился Киреев.

Подошел поезд. Артамонова заторопилась, как будто это был последний поезд в ее жизни.

Киреев остался на платформе. Его толкали, он не замечал. Стоял, провалившись в себя.

Артамонова видела его какое-то время, потом поезд вошел в тоннель. Вагон слегка качало, и в ней качалась пустота.

И вдруг, как озноб, продрала догадка: своими «сказать – не сказать», «спросить – не спросить» она испортила ему жизнь. Родила бы, не советуясь, сыну было бы под тридцать. Они вместе возвращались бы с концерта. Она сказала бы Кирееву: «Познакомься, это твой сын». И Киреев увидел бы себя, молодого и нахального, с прямой спиной, с крепким рукопожатием. Как в зеркало, заглянул бы в керамические глаза, и его жизнь обрела бы смысл и надежду. А так что? Стоит на платформе, как отбракованный помидор. Как тридцать лет назад, когда его не приняли в музыкальное училище. Артамоновой стало горько за его пропавший талант. И так же, как тогда, захотелось поехать в трапезную, вызвать его и сказать: «Ты самый талантливый изо всех нас. И еще не все потеряно». Киреев стоял перед глазами в низкой кепочке. Жизнь повозила его, но это он. Те же глаза, как у козла рога, та же манера проваливаться, не пускать в себя. Люди стареют, но не меняются. И она – та же. И так же воет собака на рельсах. Между ними гора пыли и песка, а ничего не изменилось.

– Следующая станция «Белорусская», – объявил хорошо поставленный женский голос.

Артамонова подняла голову, подумала: «Странно, я ведь села на „Белорусской“. Значит, поезд сделал полный круг. Пришел в ту же точку».

Она двигалась по кольцу.

Киреев стоял на прежнем месте. Артамонова увидела его, когда дверцы вагона уже ехали навстречу друг другу. Артамонова не дала дверям себя защемить, выскочила в последнюю секунду. Спросила, подходя:

– Ты что здесь делаешь?

– Тебя жду, – просто сказал Киреев.

– Зачем?

– А я тебя всю жизнь жду.

Артамонова молчала.

– Ты похудела, – заметил он.

– А ты растолстел. Так что общий вес остался тот же самый.

Киреев улыбнулся, показав бледную десну.

из рассказа "Сказать- не сказать"Виктории Токаревой
281 (640x480, 100Kb)
Прослушать запись Скачать файл



Недопёсок- это я

Пятница, 28 Ноября 2014 г. 21:14 + в цитатник


Пролезши сквозь дыру в заборе, песцы быстро побежали в поле, но уже через десяток шагов остановились. Их напугал снег, который был под ногами. Он мешал бежать и холодил пятки.

Это был второй снег нынешней зимы. На поле был он пока неглубок, но всё же доходил до брюха коротконогим песцам.

Точно так напугала бы песцов трава. Раньше им вообще не приходилось бегать по земле. Они родились в клетках и только глядели оттуда на землю – на снег и на траву.

Наполеон облизнул лапу – снег оказался сладким.

Совсем другой, не такой, как в клетке, был этот снег. Тот только сыпался и сыпался с неба, пушистыми комками собирался в ячейках железной сетки и пресным был на вкус.

На минутку выглянуло из облаков солнце. Под солнечным светом далеко по всему полю засверкал снег сероватой синевой и лежал спокойно, не шевелился.

И вдруг почудилось недопёску, что когда-то, давным-давно, точно так же стоял он среди сверкающего поля, облизывал лапы, а потом даже кувыркался, купался в снегу. Когда это было, он вспомнить не мог, но холодные искры, вспыхивающие под солнцем, вкус снега и свежий, бьющий в голову вольный его запах он помнил точно.

Наполеон лёг на бок и перекувырнулся, взбивая снежную пыль. Сразу пронизал его приятный холодок, шерсть встала дыбом.

В драгоценный мех набились снежинки, обмыли и подпушь, и вуаль, смыли остатки робости. Легко и весело стало недопёску, он бил по снегу хвостом, раскидывал его во все стороны, вспоминая, как делал это давным-давно.

Сто шестнадцатый кувыркаться не стал, наверно, потому, что не вспомнил ничего такого. Окунул было в снег морду – в нос набились морозные иголки. Сто шестнадцатый нервно зафыркал.

Наполеон отряхнулся, будто дворняжка, вылезающая из пруда, огляделся и, наставивши нос свой точно на север, побежал вперёд, через поле, к лесу.

Юрий Коваль
Ann Marshall-www.kaifineart.com-2 (700x466, 88Kb)
Прослушать запись Скачать файл

ВОДА С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ

Среда, 26 Ноября 2014 г. 17:51 + в цитатник

С рассветом начался очень хороший день. Тёплый, солнечный. Он случайно появился среди пасмурной осени и должен был скоро кончиться.

Рано утром я вышел из дома и почувствовал, каким коротким будет этот день. Захотелось прожить его хорошо, не потерять ни минуты, и я побежал к лесу.

День разворачивался передо мной. Вокруг меня. В лесу и на поле. Но главное происходило в небе. Там шевелились облака, тёрлись друг о друга солнечными боками, и лёгкий шелест слышен был на земле.

Я торопился, выбегал на поляны, заваленные опавшим листом, выбирался из болот на сухие еловые гривы. Я понимал, что надо спешить, а то всё кончится. Хотелось не забыть этот день, принести домой его след.

Нагруженный грибами и букетами, я вышел на опушку, к тому месту, где течёт из-под холма ключевой ручей.

У ручья я увидел Нюрку.

Она сидела на расстеленной фуфайке, рядом на траве валялся её портфель. В руке Нюрка держала старую жестяную кружку, которая всегда висела на берёзке у ручья.

- Закусываешь? - спросил я, сбрасывая с плеч корзину.

- Воду пью, - ответила Нюрка. Она даже не взглянула на меня и не поздоровалась.

- Что пустую воду пить? Вот хлеб с яблоком.

- Спасибо, не надо, - ответила Нюрка, поднесла кружку к губам и глотнула воды. Глотая, она прикрыла глаза и не сразу открыла их.

- Ты чего невесёлая? - спросил я.

- Так, - ответила Нюрка и пожала плечами.

- Может, двойку получила?

- Получила, - согласилась Нюрка.

- Вот видишь, сразу угадал. А за что?

- Ни за что.

Она снова глотнула воды и закрыла глаза.

- А домой почему не идёшь?

- Не хочу, - ответила Нюрка, не открывая глаз.

- Да съешь ты хлеба-то.

- Спасибо, не хочу.

- Хлеба не хочешь, домой не хочешь. Что ж, так не пойдёшь домой?

- Не пойду. Так и умру здесь, у ручья.

- Из-за двойки?

- Нет, не из-за двойки, ещё кое из-за чего, - сказала Нюрка и открыла наконец глаза.

- Это из-за чего же?

- Есть из-за чего, - сказала Нюрка, снова хлебнула из кружки и прикрыла глаза.

- Ну расскажи.

- Не твоё дело.

- Ну и ладно, - сказал я, обидевшись. - С тобой по-человечески, а ты... Ладно, я тоже тогда лягу и умру.

Я расстелил на траве куртку, улёгся и стал слегка умирать, поглядывая, впрочем, на солнце, которое неумолимо пряталось за деревья. Так не хотелось, чтоб кончался этот день. Ещё бы часок, полтора.

- Тебе-то из-за чего умирать? - спросила Нюрка.

- Есть из-за чего, - ответил я. - Хватает.

- Болтаешь, сам не зная... - сказала Нюрка.

Я закрыл глаза и минут пять лежал молча, задумавшись, есть мне от чего умирать или нет. Выходило, что есть. Самые тяжёлые, самые горькие мысли пришли мне в голову, и вдруг стало так тоскливо, что я забыл про Нюрку и про сегодняшний счастливый день, с которым не хотел расставаться.

А день кончался. Давно уж миновал полдень, начинался закат.

Облака, подожжённые солнцем, уходили за горизонт.

Горела их нижняя часть, а верхняя, охлаждённая первыми звёздами, потемнела, там вздрагивали синие угарные огоньки.

Неторопливо и как-то равнодушно взмахивая крыльями, к закату летела одинокая ворона. Она, кажется, понимала, что до заката ей сроду не долететь.

- Ты бы заплакал, если б я умерла? - спросила вдруг Нюрка.

Она по-прежнему пила воду мелкими глотками, прикрывая иногда глаза.

- Да ты что, заболела, что ли? - забеспокоился наконец я. - Что с тобой?

- Заплакал бы или нет?

- Конечно, - серьёзно ответил я.

- А мне кажется, никто бы не заплакал.

- Вся деревня ревела бы. Тебя все любят.

- За что меня любить? Что я такого сделала?

- Ну, не знаю... а только все любят.

- За что?

- Откуда я знаю, за что. За то, что ты - хороший человек.

- Ничего хорошего. А вот тебя любят, это правда. Если бы ты умер, тут бы все стали реветь.

- А если б мы оба вдруг умерли, представляешь, какой бы рёв стоял? сказал я.

Нюрка засмеялась.

- Это правда, - сказала она. - Рёв был бы жуткий.

- Давай уж поживём ещё немного, а? - предложил я. - А то деревню жалко.

Нюрка снова улыбнулась, глотнула воды, прикрыла глаза.

- Открывай, открывай глаза, - сказал я, - пожалей деревню.

- Так вкусней, - сказала Нюрка.

- Чего вкусней? - не понял я.

- С закрытыми глазами вкусней. С открытыми всю воду выпьешь - и ничего не заметишь. А так - куда вкусней. Да ты сам попробуй.

Я взял у Нюрки кружку, зажмурился и глотнул.

Вода в ручье была студёной, от неё сразу заныли зубы. Я хотел уж открыть глаза, но Нюрка сказала:

- Погоди, не торопись. Глотни ещё.

Сладкой подводной травой и ольховым корнем, осенним ветром и рассыпчатым песком пахла вода из ручья. Я почувствовал в ней голос лесных озёр и болот, долгих дождей и летних гроз.

Я вспомнил, как этой весной здесь в ручье нерестились язи, как неподвижно стояла на берегу горбатая цапля и кричала по-кошачьи иволга.

Я глотнул ещё раз и почувствовал запах совсем уже близкой зимы времени, когда вода закрывает глаза.


Автор Юрий Коваль
Прослушать запись Скачать файл

Не бойся

Понедельник, 17 Ноября 2014 г. 21:08 + в цитатник
Не бойся, не думай о том, что нас будет ждать,
не верь, что финал оговорен и однозначен.

Все наши истории, люди и города, когда-то смешавшись, сумеют звучать иначе.
Представь, что ты вышел однажды в такой астрал, открыл часовой, неизведанный нами пояс,
где каждая мысль и каждая связь остра, где ты покупаешь билет на возможный поезд
и едешь сквозь осень, подводишь в ней механизм - и стрелки послушно считают часы до встречи.
Представь, что однажды ты просто выходишь из всех мер и систем, чтоб меня обнимать за плечи.

Не бойся, что будешь обыденным и простым, наскучишь мне, пережитый, и станешь прошлым.

Мы просто не можем пройти с тобой и остыть.

Любой из нас лжет, если знает, что будет брошен.

Метки:  

На краешке свечи

Вторник, 04 Ноября 2014 г. 13:40 + в цитатник
То не камушки в ночи
сквозь глаза ручья белели -
мы на облаке сидели,
как чудные циркачи.

Чуть заметные в ночи
у молчанья на пределе,
мы на облаке сидели,
как на краешке свечи...
Тихо таяла свеча,
белый воск печально капал...
Если кто из нас и плакал -
прятал слезы, хохоча.
Не смирившийся в ночи,
у прозренья на пределе,
иногда и в самом деле
кто-то падал со свечи.

Хохочи или молчи -
хрупок краешек свечи.
Мы над вечностью сидели
как святые циркачи.

(Андрей Жигалин)

Метки:  

аплодисментов не будет

Понедельник, 03 Ноября 2014 г. 16:21 + в цитатник


Я замёрзшими пальцами флейту ласкаю

...

...ты играешь на саксофоне, -
я на трубе водосточной лабаю
у восточной стены,
на окраине спящей столицы
я замёрзшими пальцами флейту ласкаю
я лабаю по сколу, по нерву, по краю,
я по крышам гоняю с разбитою скрипкой
я играю последнее танго в париже
протяжённостью свинга пугая бродячих котов.
такая синкопа и драйв самому кустурице
не почудится и не приснится
в самом страшном и жарком из снов..
я по крышам летаю, по сгибу, по нерву, по краю
на окраине города с визгом и лаем
на обломке сырой черепицы
я играю джем-сейшн.


***
аплодисментов не будет
...

Мы очаровываемся тем, что далеко.
А выбираем близкое.

Мы запускаем бумажных змеев
и ожидаем ответа.

Ответ приходит совсем неожиданно.
С противоположной стороны.


А бумажные змеи продолжают парить.
Они помахивают крыльями
многообещающе.
Они невесомы
и недостижимы.

Мы выбираем то, что близко.
Мы выбираем ежесекундно.
Чай или кофе.
Идти или оставаться.
Мы выбираем окно напротив
и отвечаем улыбкой на вопрос.

На шелест страниц
в так называемой книге судеб
мы отвечаем смирением,
но только после бессонной ночи.
Одной или трёх,
в итоге мы засыпаем.
Привычка видеть сны.
Освобождаться от них
к полудню.
Привычка надеяться
так же надёжна,
как и потеря её.

Мы выбираем близкое.

Но продолжаем наблюдать
за беззвучным парением
там, наверху

раскрашенных змеев с
таинственными знаками
на истрёпанных крыльях.
Символами наших
неутолённых желаний.

Всё меняется.
Мы очаровываемся близким,
а томимся по далёкому.
Мы живём ежесекундно,
всё более уверяясь в выборе,
который кто-то делает за нас,
вынуждая произносить те
или иные реплики.
Раскланиваться в ответ,
Ожидая поощрительного
приза.
Или хотя бы небольшой
благодарности
в ответ на признание.

Но аплодисментов не будет.
Разве что шорох бумажных
крыльев там,
над нашими головами...

как деликатное напоминание
о тусклом освещении
в рижском аэропорту,
о том, что в прошлую зиму был снег.
О состоявшемся
и о том, что не состоится...


***

Когда-то давно
...

когда-то давно
моё сердце было
золотым петушком,
оно было долькой лимонной
и шоколадной крошкой.
завёрнутое в тонкую
фольгу,
оно издавало звук
колокольчика,
но теперь оно
тяжёлым стало,
и звонит по праздникам,
как большой медный колокол,
часто с опозданием,
иногда невпопад.

с трудом умещается в моём теле.
реагирует на жару и холод.
а когда-то было лёгким и прозрачным
как птица.
и розовым как карамель.

***

Ты думаешь, это ночь?
Это всего лишь дыра.
Она поглощает тебя,
меня.
Разрастается,
пускает корни вширь и
вглубь.
Укореняется, одним словом.
Ты думаешь, это ночь?
Ночь, это когда двое спят,
Но один из двоих спит меньше.
Стойкий оловянный солдатик,
он несет свою вахту,
Иногда денно, иногда нощно.
Караулит шаги. Считает часы.
Первым встречает рассвет.
Ибо ночь - это всегда двое.
Один же всегда на страже.
Вечно одинокий верблюд,
Плывет по кромке собственных снов.
и глаза у него сухие, цепкие.
будто у идущего по пустыне.

***
Подобно сосудам
...

Мы отлиты подобно
сосудам.
Узкогорлые,
с массивным основанием,
врастаем в землю,
но упорно тянемся ввысь,
Приобретаем содержание,
неизбежно теряя форму,
впитывая трещинами
сок и вино,
и другие напитки,
горячие и не очень.
Меняя цвета и оттенки,
мы звучим
глуше, сдержанней,
мы становимся
формулой вина
и молекулой воздуха,
пока однажды
не разлетаемся вдребезги
либо же оседаем пылью,
Красной глиной,
вязким чернозёмом,
зыбкими песками...

автор Каринэ Арутюнова

Метки:  

Хромая судьба

Воскресенье, 12 Октября 2014 г. 23:30 + в цитатник

Спал я скверно, душили меня вязкие кошмары, будто читаю я какой-то японский текст, и все слова как будто знакомые, но никак не складываются они во что-нибудь осмысленное, и это мучительно, потому что необходимо, совершенно необходимо доказать, что я не забыл свою специальность, и временами я наполовину просыпался и с облегчением сознавал, что это всего лишь сон, и пытался расшифровать этот текст в полусне, и снова проваливался в уныние и тоску бессилия...
Проснувшись окончательно, никакого облегчения я не ощутил. Я лежал в темной комнате и смотрел на потолок с квадратным пятном света от прожектора, освещающего платную стоянку внизу под домом, слушал шумы ранних машин на шоссе и с тоской думал о том, что вот такие унылые длинные кошмары принялись за меня совсем недавно, всего два или три года назад, а раньше снились больше амуры да венеры. Видимо, это наваливалась на меня уже настоящая старость, не временные провалы в апатию, а новое, стационарное состояние, из которого уже не будет мне возврата.
Ныло правое колено, ныло под ложечкой, ныло левое предплечье, все у меня ныло, и оттого было еще больше жалко себя. Во время таких вот приступов предрассветного упадка сил, которые случались теперь со мной все чаще и чаще, я с неизбежностью начинал думать о бесперспективности своей: не было впереди более ничего, на все оставшиеся годы не было впереди ничего такого, ради чего стоило бы превозмогать себя и вставать, тащиться в ванную и воевать с неисправным смесителем, затем лезть под душ уже без всякой надежды обрести хотя бы подобие былой бодрости, затем приниматься за завтрак... И мало того, что противно было думать о еде: раньше после еды ожидала меня сигарета, о которой я начинал думать, едва продрав глаза, а теперь вот и этого нет у меня...
Ничего у меня теперь нет. Ну, напишу я этот сценарий, ну, примут его, и влезет в мою жизнь молодой, энергичный и непременно глупый режиссер и станет почтительно и в то же время с наглостью поучать меня, что кино имеет свой язык, что в кино главное - образы, а не слова, и непременно станет он щеголять доморощенными афоризмами вроде: "Ни кадра на родной земле" или "Сойдет за мировоззрение"... Какое мне дело до него, до его мелких карьерных хлопот, когда мне наперед известно, что фильм получится дерьмовый и что на студийном просмотре я буду мучительно бороться с желанием встать и объявить: "снимите мое имя с титров."
И дурак я, что этим занимаюсь, давно уже знаю, что заниматься этим мне не следует, но, видно, как был я изначально торговцем псиной, так им и остался, и никогда теперь уже не стану никем другим, напиши я хоть сто "Современных сказок", потому что - откуда мне знать: может быть, и Синяя Папка, тихая моя гордость, непонятная надежда моя,- тоже никакая не баранина, а та же псина, только с другой живодерни...
Ну, ладно, предположим даже, что это баранина, парная, первый сорт. Ну и что? Никогда при жизни моей не будет это опубликовано, потому что не вижу я на своем горизонте ни единого издателя, которому можно было бы втолковать, что видения мои являют ценность хотя бы еще для десятка человек в мире, кроме меня самого. После же смерти моей...
Да, после смерти автора у нас зачастую публикуют довольно странные его произведения, словно смерть очищает их от зыбких двусмысленностей, ненужных аллюзий и коварных подтекстов. Будто неуправляемые ассоциации умирают вместе с автором. Может быть, может быть. Но мне-то что до этого? Я уже давно не пылкий юноша, уже давно миновали времена, когда я каждым новым сочинением мыслил осчастливить или, по крайности, просветить человечество. Я давным-давно перестал понимать, зачем я пишу. Славы мне хватает той, какая у меня есть, как бы сомнительна она ни была, эта моя слава. Деньги добывать проще халтурою, чем честным писательским трудом. А так называемых радостей творчества я так ни разу в жизни и не удостоился. Что за всем этим остается? Читатель? Но ведь я ничего о нем не знаю. Это просто очень много незнакомых и совершенно посторонних мне людей. Почему меня должно заботить отношение ко мне незнакомых и посторонних людей? Я ведь прекрасно сознаю: исчезни я сейчас, и никто из них этого бы не заметил. Более того, не было бы меня вовсе или останься я штабным переводчиком, тоже ничего, ну, ничегошеньки в их жизни бы не изменилось ни к лучшему, ни к худшему.
Да что там Сорокин Эф А? Вот сейчас утро. Кто сейчас в десятимиллионной Москве, проснувшись, вспомнил о Толстом Эль Эн? Кроме разве школьников, не приготовивших урока по "Войне и Миру"... Потрясатель душ. Владыка умов. Зеркало русской революции. Может, и побежал он из Ясной Поляны потому именно, что пришла ему к концу жизни вот эта такая простенькая и такая мертвящая мысль.
А ведь он был верующий человек, подумал вдруг я. Ему было легче, гораздо легче. Мы-то знаем твердо: нет ничего ДО и нет ничего ПОСЛЕ. Привычная тоска овладела мною. Между двумя НИЧТО проскакивает слабенькая искра, вот и все наше существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в предстоящем НИЧТО, и нет никакой надежды, что искорка эта когда-то и где-то проскочит снова. И в отчаянии мы придумываем искорке смысл, мы втолковываем друг другу, что искорка искорке рознь, что одни действительно угасают бесследно, а другие зажигают гигантские пожары идей и деяний, и первые, следовательно, заслуживают только презрительной жалости, а другие есть пример для всяческого подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя имела смысл.
И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая приманка эта действует безотказно на каждого юнца, если он вообще задумывается над такими предметами, и только перевалив через некую вершину, пустившись неудержимо под уклон, человек начинает понимать, что все это - лишь слова, бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми обращаются к соседям, потерявшим почву под ногами. А в действительности, построил ты единую теорию поля или построил дачу из ворованного материала, - к делу это не относится, ибо есть лишь НИЧТО ДО и НИЧТО ПОСЛЕ , и жизнь твоя имеет смысл лишь до тех пор, пока ты не осознал это до конца...
Склонность к такого рода мрачным логическим умопостроениям появилась у меня тоже сравнительно недавно. И есть она, по-моему, предвестник если не самого старческого маразма, то, во всяком случае, старческой импотенции. В широком смысле этого слова, разумеется. Сначала такие приступы меня даже пугали: я поспешно прибегал к испытанному средству от всех скорбей, душевных и физических, опрокидывал стакан спиртного, и спустя несколько минут привычный образ искры, возжигающей пламень,- пусть даже небольшой, местного значения,- вновь обретал для меня убедительность неколебимого социального постулата. Затем, когда такие погружения в пучину вселенской тоски стали привычными, а от спиртного меня отлучили, я перестал пугаться и правильно сделал, ибо пучина тоски, как выяснилось, имела дно, оттолкнувшись от коего я неминуемо всплывал на поверхность.
Тут все дело было в том, что мрачная логика пучины годилась только для абстрактного мира деяний общечеловеческих, в то время как каждая конкретная жизнь состоит вовсе не из деяний, к которым только и применимо понятие смысла, а из горестей и радостей, больших и малых, сиюминутных и протяженных, чисто личных и связанных с социальными катаклизмами. И как бы много горестей ни наваливалось на человека одновременно, всегда у него в запасе остается что-нибудь для согрева его души.
Внуки у него остаются, близнецы, драчуны-бандиты чумазые, Петька и Сашка, и ни с чем не сравнимое умилительное удовольствие доставлять им радость. Дочь у него остается, Катька-неудачница, перед которой постоянно чувствуешь вину, а за что - непонятно, наверное, за то, что она твоя, плоть от плоти, в тебя пошла и характером, и судьбой. И бутылочка "пльзеньского" в клубе... Банально, я понимаю,- "пльзеньское", так ведь и все радости банальны! А безответственный, для души, треп в клубе, это что, не банально? А беспричинный восторг, когда летом выйдешь в одних трусах спозаранку в лоджию, и синее небо, и пустынное еще шоссе, и розовые стены домов напротив, и уже длинные синеватые тени тянутся через пустырь, и воробьи галдят в пышно-зеленых зарослях на пустыре? Тоже банально, однако никогда не надоедает.
Бывают, конечно, деятели, для которых все радости и горести воплощаются именно в деяниях. Их хлебом не корми, а дай порох открыть, валдайские горы походом форсировать или какое другое кровопролитие совершить. Ну и пусть их. А мы - люди маленькие. С нас и воробьев по утрам предовольно.

...

Вообще-то я люблю Леню Баринова. Более того, я его уважаю. И прозвище такое я дал ему не за сущность его, а за наружность. Шибздик он - маленький, чернявенький, всегда чем-нибудь напуганный. Пишет он мучительно, буквально по несколько слов в день, потому что вечно в себе сомневается и совершенно искренне исповедует эту бредовую идею хрестоматийного литературоведения о том, что существует якобы одно-единственное слово, точнее всех прочих выражающее заданную идею, и все дело только в том, чтобы постараться, напрячься, поднатужиться, не полениться и это одно-единственное слово отыскать, и вот таким-то только манером ты и создашь, наконец, что-нибудь достойное.
И никуда не денешься: литературный вкус у него великолепный, слабости любого художественного текста он вылавливает мгновенно, способность к литературному анализу у него прямо-таки редкостная, я таких критиков и среди наших профессионалов не знаю. И вот этот талант к анализу роковым образом оборачивается его неспособностью к синтезу, потому что сила писателя, на мой взгляд, не в том, чтобы уметь найти единственное верное слово, а в том, чтобы отбросить все заведомо неверные. А Леня, бедняга, сидит и день за днем мучительно, до помутнения в мозгах, взвешивает на внутренних весах своих, как будет точнее сказать: "она тронула его руку" или "она притронулась к его руке"... И в отчаянии он звонит за советом Вале, и жестокий Валя Демченко, не теряя ни секунды, отвечает ему знаменитым аверченковским: "она схватила ему за руку и неоднократно спросила, где ты девал деньги..." И тогда он в отчаянии звонит мне, а я тоже не сахар...
Но есть, есть между нами некое сродство! Я уверен, что прочитай я ему из своей Синей Папки, он понял бы меня так, как, быть может, никто другой на свете не понял бы и не принял бы. Только читать ему из Синей Папки никак нельзя. Ведь он же болтун, он как худое ведро, ничего в нем не держится. Это же любимое занятие его: собирать сведения и затем распространять их кому попало и где попало, да еще и непременно с комментариями... При его великолепной памяти и с его сумеречным воображением... Нет, подумать жутко - читать ему из Синей Папки!

А. и Б. Стругацкие

Он и Она

Вторник, 26 Августа 2014 г. 22:12 + в цитатник


Я кормила в осеннем лесу волчат, в темной чаще, где не видна
никакая дорога, и рвется след, и глаза у семи смертей -
невозможно любимые в этой мгле для стоящего на черте.

Не играла с огнем, но - была огнем, и касающийся меня
столько жизней моих в себе после нес, столько новых - воспламенял,
что земля выгорала, и только там, где роняла в моря тоску,
остывала, приникшая краем рта к побережному позвонку.

Иногда ветер шутит - похож на крик по щелям его долгий свист...
Ты не спишь, ты выходишь курить, небрит, не принявший другой любви,
кроме моря, в котором такая ночь стоит тысячи и одной -
на земле. Ты оставил меня земной, но следящею за волной.

Немоту расплетая - за прядью прядь - слушать, как немота звучит.
Я привыкла, что всуе не говорят о несбывшемся из мужчин,
о морском одиночке. И море - степь, и я падаю в глубину,

выбирая в глазах твоих из смертей
неминуемую одну.


***

И любой поцелуй на нем выглядел, словно шрам.
И любая повадка считалась повадкой зверя.

Своих женщин привыкший тщательно выбирать, он был диким, суровым воином: дух империй,
перья, горные тропы, топот, следы подков... От убитых им солнце под вечер цвело кровавым.
Убивал - как любил он - безжалостно и легко: не имеет значения, пулями ли, словами,
ведь всегда - одинаково метко.

Она с огнем управлялась, играя, - огонь не привык с ней спорить.
Ей мучительно сладко было шептать о нем над костром, словно ведьме, бросать в него волчий корень,
слышать топот копыт, приникая щекой к земле, знать, что скоро он выйдет на след, не бояться встречи.

Он совсем не терпел поражений, и даже лес расступался от этой дерзости человечьей.

И когда он пришел, неизбежен, как будто нож, чтоб войти в нее и огнем в ее пульсе биться,

он увидел, что та, кого ищет, ушла давно,
не позволив ему ни любовью стать, ни убийством.

Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

И степь переходит в море, и море в степь

Вторник, 26 Августа 2014 г. 21:47 + в цитатник


А больше, чем нас друг в друге - ни в ком и нет.
Вдохни мою нежность спокойную, голос трав.

Из моря зеленого солнце взойдет с утра, а в сумерках травы, темнея, начнут синеть.
Внутри тебя море, разбитое о скалу и ветер, крылом зачерпнувший прохладу брызг.
Все чувства мои запредельно с тобой остры, всю силу вмещает единственный поцелуй.
И степь переходит в море, и море в степь. То ломкие волны, то гибкие гребни трав.

И тот, кто сплетал нам пальцы, бесспорно, прав.
Поскольку мы друг без друга - совсем не те.

И всего-то - решаешь больше не быть в цепях
этих вечных обид, недосказанности и лжи.

И становишься теплой степью: колосья спят, разнотравием дышат, и небо на них лежит.
И становишься соразмерным любви других: степь не шепчет, когда в ее локонах полный штиль.
Не дробится на эхо, не слыша в себе шаги, и не держит решивших совсем из нее уйти.
На большой глубине, на зеленом молчащем дне, в равномерно приподнимающейся груди
остаются такие, кто видит меня во сне.

Если это не ты - никогда меня не буди


Смотреть х/ф "Долина цветов"
Прослушать запись Скачать файл


Метки:  

Разговор Доктора и Бенито

Суббота, 09 Августа 2014 г. 10:56 + в цитатник


– Что ты сейчас чувствуешь, Бенито? – спросил Доктор, опустив печенину в чай.

– Ничего, – пробормотал зомби с набитым ртом. Доктор скосил на него лукавый взгляд.

– Так не бывает.

– Бывает, – уверенно кивнул зомби.

Доктор уже не в первый раз заводил подобный разговор с живыми мертвецами – все пытался понять их психологию. Он хотел узнать, как зомби воспринимают окружающий мир и себя в этом мире. Доктору хотелось знать, - кто они на самом деле? Люди, побывавшие по ту сторону жизни и каким-то непостижимым образом сумевшие вернуться в свои полуразрушенные тела, или же это был иной, чуждый разум, обретший в Зоне столь странную форму существования? В процессе общения с ожившими мертвецами Доктор убедился в том, что при регулярных занятиях интеллект зомби, на начальной стадии соответствующий уровню развития двухлетнего ребенка, начинает быстро расти. Первым делом у них расширялся словарный запас и закреплялись навыки социализации. Отдельных выдающихся представителей, таких как Бенито, Доктору удалось даже обучить грамоте. Но в отсутствие постоянного давления извне зомби очень быстро теряли интерес к любым занятиям. И тут же включался процесс деградации, протекавший значительно быстрее. За три дня зомби мог легко забыть то, чему его приходилось учить два месяца.
Во всем этом не было никакого смысла. И никто не понимал этого лучше самого Доктора. И если бы кто-то спросил его, чего ради он возится с этим отродьем, Доктор спросил бы в ответ: а что вообще в этой жизни имеет смысл? И, не дождавшись ответа, сам бы и ответил: только сама жизнь.

– Тебе нравится жить?

– Не понимаю. – Покончив со шпротами, Бенито с чувством исполненного долга воткнул вилку в землю и через край выпил оставшееся в банке масло. – О чем ты спрашиваешь?

– Мы живем. – Доктор сделал движение обеими руками, как будто огладил большой невидимый арбуз. – То есть существуем в это мире.

– Ну, – рассеянно кивнул Бегагто.

– Ты никогда не задавал себе вопроса, для чего мы здесь?

– Нет, – качнул головой зомби.

– А кто-то из твоих знакомых?

– Нет.

– Тебе это не интересно?

– Я не разговариваю сам с собой.О чем разговаривать с самим собой? – Он пожал плечами. – Если я задаю себе вопрос, то уже знаю на него ответ.

– А если я спрошу тебя, Бенито, что ты делаешь в этом мире?

– Я есть.

Бенито еще раз провел пальцем по сухому, блестящему дну банки, облизнул палец и зашвырнул банку в кусты.

– Надо говорить: «Я ем», – поправил Доктор.

– Ты спросил, что я делаю в этом мире.

– Да.

– Я ответил.

Доктор озадаченно нахмурил брови.

– Прости, я, наверное, прослушал твой ответ.

– Я есть, – сказал зомби.

– То есть, – доктор провел открытой ладонью от себя к собеседнику, – ты хочешь сказать, что существуешь?

– Так, – согласился с таким определением Бенито.

– Но для чего? В чем смысл твоего существования?

– А твоего? – задал встречный вопрос зомби. Доктор задумался.

– Я изучаю Зону, – сказал он, решив, что такой ответ будет наиболее понятен Бенито. - Зону и ее обитателей.

– А когда Зоны не было? – тут же задал новый вопрос зомби. – У тебя не было никакого смысла жизни?

– Он был не так ясно определен, – ответил Доктор.

– Вот и у меня так же, – кивнул зомби.

– Как? – не понял Доктор.

– Ты понял, в чем твой смысл жизни, только после того, как оказался в Зоне. Для того, чтобы я понял, в чем смысл моей жизни, мне нужно оказаться вне ее.

Доктор удивленно хмыкнул. Интересная трактовка. Кто бы мог подумать, что зомби способны на столь непростые умозаключения. И ведь не откажешь ему в логике.

– Ну, тогда расскажи мне, о чем ты мечтаешь.

– Мечтаю? – удивленно повторил зомби.

– Ну да, у тебя ведь есть мечты?

– Мечты? – Бенито задумчиво почесал ногтем за ухом, затем так же задумчиво посмотрел на грязный, обломанный ноготь. – Не понимаю.

– О чем ты думал, когда ждал меня сегодня?

– О том, что ты велел мне ждать.

– И все?

Зомби уставился в землю. Может быть, задумался, а может быть, для него это был способ ухода от действительности, которую он не понимал.

– Ты хотел со мной встретиться? – задал наводящий вопрос Доктор.

– Ты велел мне ждать, – повторил зомби, не поднимая взгляд.

– Но ты ведь можешь не делать то, что я тебе говорю. – Со стороны Доктора это была уже откровенная провокация.

Пауза.

– Ты велел мне ждать.

– Почему ты ждал меня?

– Ты велел мне ждать.

Голос Бенито, как и прежде, ровный и невыразительный, но пальцы рук уже скребут землю, – явный признак того, что зомби начинает нервничать. Чем закончится нервный срыв, предсказать почти невозможно. Зомби может упасть на спину и забиться в судорогах, может впасть в каталепсию, может броситься на того, кто находится рядом, и вцепиться зубами в горло.

– Извини, Бенито. – Доктор рукой прижал нервно дергающиеся пальцы зомби к земле. – Я не хочу причинять тебе беспокойство. Мне только нужно понять тебя.

– Я знаю, – сказал зомби. И тут же: – Зачем?

– Мне это интересно.

– Почему?

– Потому что мы с тобой очень разные.

Бенито окинул Доктора оценивающим взглядом.

– Не очень.

– Внешне мы похожи. Но наши организмы функционируют по-разному, у нас разный обмен веществ, мало в чем схожая биохимия. Мы по-разному мыслим.

Нижняя челюсть Бенито съехала в сторону, глаза закатились – зомби задумался. Доктор ждал.

– Я знаю. – Глаза и челюсть Бенито вернулись в исходное положение. – Я знаю, почему мы по-разному думаем.

– Да? – изобразил удивление Доктор. – Очень интересно.

– Ты думаешь здесь, – указательным пальцем зомби ткнул доктора в висок. – Я думаю...

Бенито поднял согнутые руки до уровня плеч и медленно, плавно, насколько это может сделать зомби с его плохо гнущимися суставами, развел их в стороны.

– Что, Бенито?

– Я думаю... – Ладонь правой руки Бенито положил на грудь. Затем переместил ее на живот. – Я знаю... – Лицо зомби сморщилось так, будто он собирался заплакать. – Я чувствую...

Бенито не хватало слов, чтобы выразить то, что он хотел. И Доктор не мог ему помочь, потому что не понимал и даже не догадывался, что хочет сказать зомби.

– Ладно, Бенито, поговорим об этом в другой раз.

Зомби поднес к лицу Доктора растопыренную пятерню, приказывая замолчать.

– Я думаю не так, – Бенито коснулся пальцем своего виска. – Так, – он еще раз тронул висок пальцем, – думаешь ты. Я думаю вот так, – зомби сделал широкий жест руками, словно желая охватить все, что их окружало, и при этом посмотрел на небо. – Понимаешь?
Доктор озадаченно помял двумя пальцами переносицу.

– Не совсем, Бенито...

– Ты думаешь изнутри, я – снаружи.

Зомби снова повторил свой широкий жест и неожиданно улыбнулся.

– Ты хочешь сказать...

Доктор умолк, не решаясь назвать то, что уже, кажется, понял.

– Ты хочешь вместить сюда, – зомби указал пальцем на голову Доктора, – весь мир. Это очень трудно.

– Это невозможно, – уточнил Доктор.

– Невозможно, – согласился Бенито.

– А ты?..

– Я просто живу, – в третий раз развел руками Бенито. – Я не знаю, откуда ко мне приходят мысли.

– Многие зомби со временем теряют способность разговаривать.

– Люди тоже рождаются немыми.

– Ты встречался с немыми людьми?

– Нет.

– Откуда же ты об этом знаешь?

– Просто знаю. – Бенито посмотрел в сторону заходящего солнца. – Скоро темно будет.

– Ты не ответил на мои вопрос.

– Я не могу на него ответить.

– Ты хочешь сказать, что даже утратившие навык разговорной речи зомби сохраняют способность мыслить?

– Не мыслить, – Бенито сделал отрицательный жест рукой. – Нет. Мыслят здесь, – он показал на голову.

– Ты сейчас мыслишь?

– Нет.

– Тогда как ты находишь ответы на вопросы, которые я тебе задаю?

– Не знаю... Нет. Не могу объяснить.

– С кем я сейчас разговариваю, Бенито? – вкрадчиво поинтересовался Доктор.

– Со мной, – ответил зомби.

– Кто ты? – спросил Доктор и замер в ожидании ответа, который, как он полагал, мог в корне изменить все представления людей о том, что происходит в Зоне.

– Я тот, кого ты называешь Бенито.

Нет. Не это рассчитывал услышать Доктор.

– Это слишком простой ответ, Бенито.

– А как будет сложно?

– Это ты мне скажи.

– Я не понимаю, – покачал головой зомби.

Говорят, что новорожденные дети знают о мире если не все, то гораздо больше, чем взрослые. Вот только рассказать они ничего не могут. А к тому времени, когда обретают способность говорить, все забывают. Шутка, конечно. Но сейчас, глядя на Бенито, Доктор готов был поверить в то, что этот зомби действительно знает больше, чем способен выразить словами. Говорящий не знает, а знающий не говорит – с этой истиной не поспоришь, даже если очень хочется.


Бенито наклонил голову и трижды стукнул согнутыми пальцами себя в лоб.

– Ты думаешь здесь, Доктор, – произнес он вроде как с укоризной.

Бенито улыбнулся.

– Перестань думать головой, Доктор. Может быть, тогда у тебя тоже получится. Однажды у тебя это получилось.

Доктор почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он понял, о чем говорит Бенито. Но он не хотел в это верить. Зомби не мог знать о том случае.

Черт возьми! Да его тогда просто на свете не было! Пять лет назад лежал Бенито в своем уютном гробике, гнил помаленьку и знать не знал, что существует жизнь после смерти.

Доктор медленно провел языком по губам. Так делают зомби, когда настраиваются на серьезный лад.

– Говори, Бенито, я тебя слушаю.

– Что? – Зомби удивленно поднял складки высохшей кожи на надбровных дугах – от самих бровей давно ничего не осталось.

– О том случае.

– Я не понимаю.

– Ты сказал, что однажды у меня получилось. Так?

– Так.

– Что ты имел в виду?

– Ничего.

– Тогда почему ты сказал об этом?

– Потому что я знаю тебя, Доктор. Хорошо знаю. – Зомби протянул руку и одобряюще похлопал Доктора по плечу. – Ты очень способный. Если ты захочешь, у тебя все получится.

– Ты не Бенито, – глядя зомби в глаза, тихо произнес Доктор.

– Я – Бенито, – ответил зомби. – И ты знаешь это.

Доктор приложил два пальца к губам и медленно качнул головой из стороны в стороны.

– Ну и хорошо, – улыбнулся Бенито. – Пусть так и будет. Так?

– Так, – согласился Доктор.

Метки:  

Свет фиолетовый мой

Суббота, 02 Августа 2014 г. 22:46 + в цитатник


День все быстрее на убыль
катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

Метки:  

Ялтинский домик

Суббота, 02 Августа 2014 г. 22:12 + в цитатник


Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой,
вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,
как мне ни странно и как ни печально, увы —
старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.

Годы проходят, и, как говорится,— сик транзит
глория мунди,— и все-таки это нас дразнит.
Годы куда-то уносятся, чайки летят.
Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.

Грустная желтая лампа в окне мезонина.
Чай на веранде, вечерних теней мешанина.
Белые бабочки вьются над желтым огнем.
Дом заколочен, и все позабыли о нем.

Дом заколочен, и нас в этом доме забыли.
Мы еще будем когда-то, но мы уже были.
Письма на полке пылятся — забыли прочесть.
Мы уже были когда-то, но мы еще есть.

Пахнет грозою, в погоде видна перемена.
Это ружье еще выстрелит — о, непременно!
Съедутся гости, покинутый дом оживет.
Маятник медный качнется, струна запоет...

Дышит в саду запустелом ночная прохлада.
Мы старомодны, как запах вишневого сада.
Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.
Мы уже были, но мы еще будем потом.

Старые ружья на выцветших старых обоях.
Двое идут по аллее — мне жаль их обоих.
Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.
Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту.

Метки:  

Nevermore

Суббота, 02 Августа 2014 г. 21:59 + в цитатник


* * *

Замирая, следил, как огонь подступает к дровам.
Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.

Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи.
Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи...

Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок.
Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.

Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец —
упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.

Доиграла шарманка, в печи догорели дрова.
Как трава на пожаре, остались от песни слова.

Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь.
А словам еще больно, словам еще хочется петь.

Но у Рижского взморья все тише стучат поезда.
В заметенном окне полуночная стынет звезда.

Возле Рижского взморья, у кромки его берегов,
опускается занавес белых январских снегов.

Опускается занавес белый над сценой пустой.
И уходят волхвы за неверной своею звездой.

Остывает залив, засыпает в заливе вода.
И стоят холода, и стоят над землей холода.


***
Nevermore


Как зарок от суесловья, как залог
и попытка мою душу уберечь,
в эту книгу входит море — его слог,
его говор, его горечь, его речь.

Не спросившись, разрешенья не спросив,
вместе с солнцем, вместе в ветром на паях,
море входит в эту книгу, как курсив,
как случайные пометки на полях.

Как пометки — эти дюны, эта даль,
сонных сосен уходящий полукруг...
Море входит в эту книгу, как деталь,
всю картину изменяющая вдруг.

Всю картину своим гулом окатив,
незаметно проступая между строк,
море входит в эту книгу, как мотив
бесконечности и судеб и дорог.

Бесконечны эти дюны, этот бор,
эти волны, эта темная вода...
Где мы виделись когда-то? Невермор.
Где мы встретимся с тобою? Никогда.

Это значит, что бессрочен этот срок.
Это время не беречься, а беречь.
Это северное море между строк,
его говор, его горечь, его речь.

Это север, это северные льды,
сосен северных негромкий разговор.
Голос камня, голос ветра и воды,
голос птицы из породы Невермор.


Метки:  

Пошли мне, Господь, второго

Суббота, 14 Июня 2014 г. 00:17 + в цитатник
Ни славы, и ни коровы,
Ни тяжкой короны земной -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб вытянул петь со мной.
Прошу не любви ворованной,
Не милости на денек -
Пошли мне, Господь, второго,
Чтоб не был так одинок;

Чтоб было с кем пасоваться,
Аукаться через степь,
Для сердца - не для оваций,-
На два голоса спеть;
Чтоб кто-нибудь меня понял,-
Не часто, но хоть разок,-
И с раненых губ моих поднял
Царапнутый пулей рожок.

И пусть мой напарник певчий,
Забыв, что мы сила вдвоем,
Меня, побледнев от соперничества,
Прирежет за общим столом.
Прости ему - он до гроба
Одиночеством окружен.
Пошли ему, бог, второго -
Такого, как я и как он...

Метки:  

К разговору о НАШИХ "гостях"...

Понедельник, 26 Мая 2014 г. 00:43 + в цитатник

– Слушаю, – заговорил Снаут, когда молчание стало угнетающим.
– Она уже знает… о себе. – Я понизил голос до шепота.
Он поднял брови.
– Да?
У меня было впечатление, что он не был удивлен по настоящему. Зачем же он притворялся? Мне сразу же расхотелось говорить, но я превозмог себя. «Пусть это будет лояльность, – подумал я, – если ничего больше».

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он быстро.
Я не сразу сообразил, что ответить.
– Хочу, чтобы ты ориентировался… чтобы знал, какое положение…
– Я тебя предостерегал.
– Хочешь сказать, что ты знал. – Я невольно повысил голос.
– Нет. Конечно, нет. Но я объяснял тебе, как это выглядит. Каждый «гость», когда появляется, действительно только фантом и вне хаотической мешанины воспоминаний и образов, почерпнутых из своего… Адама… совершенно пуст. Чем дольше он с тобой, тем больше очеловечивается. Приобретает самостоятельность, до определенных границ, конечно.
Поэтому чем дольше это продолжается, тем труднее…
Он не договорил. Посмотрел на меня исподлобья и нехотя бросил:
– Она все знает?
– Да, я уже сказал.
– Все? И то, что раз уже здесь была и что ты…
– Нет!
Он усмехнулся.
– Кельвин, слушай, если до такой степени… что ты собираешься делать? Покинуть Станцию?
– Да.
– С ней?
– Да.
Он молчал, как бы задумавшись над моим ответом, но в его молчании было еще что-то… Что? Снова этот неуловимый шелест тут, прямо за тонкой стенкой. Он пошевелился в кресле.
– Отлично. Что ты так смотришь? Думаешь, что встану у тебя на пути? Сделаешь, как захочешь, мой милый. Хорошо бы мы выглядели, если бы вдобавок ко всему начали еще применять принуждение! Не собираюсь тебе мешать, только скажу: ты пытаешься в нечеловеческой ситуации поступать как человек. Может, это красиво, но бесполезно. Впрочем, в красоте я тоже не уверен, разве глупость может быть красивой? Но не в этом дело. Ты отказываешься от дальнейших экспериментов, хочешь уйти, забрав ее. Так?
– Так.
– Но это тоже эксперимент. Ты подумал об этом?
– Как ты это понимаешь? Разве она… сможет?… Если вместе со мной, то не вижу…
Я говорил все медленней, потом остановился. Снаут легко вздохнул.
– Мы все ведем здесь страусиную политику, Кельвин, но по крайней мере знаем об этом и не демонстрируем своего благородства.
– Я ничего не демонстрирую.
– Ладно. Я не хотел тебя обидеть. Беру назад то, что сказал о благородстве, но страусиная политика остается в силе. Ты проводишь ее в особенно опасной форме. Обманываешь себя, и ее, и снова себя. Ты знаешь условия стабилизации системы, построенной из нейтринной материи?
– Нет. И ты не знаешь. Этого никто не знает.
– Разумеется. Но известно одно: такая система неустойчива и может существовать только благодаря непрекращающемуся притоку энергии. Мне объяснил Сарториус. Эта энергия создает вихревое стабилизирующее поле. Так вот: является ли это поле наружным по отношению к «гостю»? Или же источник поля находится в его теле? Понимаешь разницу?
– Да. Если оно наружное, то… она, то… такая…
– То, удалившись от Соляриса, такая система распадается, – докончил он за меня. – Утверждать этого мы не можем, но ты ведь уже проделал эксперимент. Та ракета, которую ты запустил… она все еще на орбите. В свободное время я даже определил элементы ее движения. Можешь полететь, выйти на орбиту, приблизиться и проверить, что стало с… пассажиркой.
– Ты ошалел! – крикнул я.
– Ты думаешь? Ну… а если бы… стащить сюда эту ракету? Это можно сделать. Есть дистанционное управление. Сними ее с орбиты…
– Перестань!
– Тоже нет? Что ж, есть еще один способ, очень простой. Не нужно даже сажать ее на Станции. Зачем? Пусть кружится дальше. Мы только свяжемся с ней по радио, если она жива, то ответит…
– Но… но там давно кончился кислород! – выдавил я из себя.
– Может обходиться без кислорода. Ну, попробуем!
– Снаут… Снаут…
– Кельвин… Кельвин… – передразнил он меня сердито. – Подумай, что ты за человек. Кого хочешь осчастливить? Спасти? Себя? Ее? Которую? Эту или ту? На обеих смелости уже не хватает? Сам видишь, к чему приводит это! Говорю тебе последний раз: здесь ситуация вне морали.
Вдруг я снова услышал тот же звук, как будто кто-то царапал ногтями по стене. Не знаю, почему меня охватил такой пассивный, безразличный покой. Я чувствовал себя так, будто всю эту ситуацию, нас обоих, все рассматривал с огромного расстояния в перевернутый бинокль: маленькое, немного смешное, неважное.
– Ну, хорошо, – сказал я. – И что, по-твоему, я должен сделать? Устранить ее? Завтра явится такая же самая, правда? И еще раз? И так ежедневно? Как долго? Зачем? Какая мне от этого польза? А тебе? Сарториусу? Станции?
– Нет, сначала ты мне ответь. Улетишь с ней и, скажем, будешь свидетелем наступающей перемены. Через пару минут увидишь перед собой…
– Ну что? – спросил я кисло. – Чудовище? Черта? Что?
– Нет. Самую обыкновенную агонию. Ты действительно поверил в ее бессмертие? Уверяю тебя, что умирают… Что сделаешь тогда? Вернешься за… резервной?
– Перестань!!! – я стиснул кулаки.
Он смотрел на меня со снисходительной насмешкой в прищуренных глазах.
– А, это я должен перестать? Знаешь, на твоем месте я бы прекратил этот разговор. Лучше уж делай что-нибудь другое, можешь, например, из мести высечь океан розгами. Что тебя мучает? Если… – он сделал рукой утрированный прощальный жест, одновременно поднял глаза к потолку, как будто следил за каким-то улетающим предметом, – то будешь подлецом? А так нет? Улыбаться, когда хочется выть, изображать радость и спокойствие, когда хочется кусать пальцы, тогда не подлец? А что если здесь нельзя не быть? Что тогда? Будешь бросаться на Снаута, который во всем виноват, да? Ну, так вдобавок ты еще и идиот, мой милый…
– Ты говоришь о себе, – проговорил я, опустив голову. – Я… люблю ее.
– Кого? Свое воспоминание?
– Нет. Ее. Я сказал тебе, что она хотела сделать. Так не поступил бы ни один… настоящий человек.
– Сам признаешь…
– Не лови меня на слове.
– Хорошо. Итак, она тебя любит. А ты хочешь ее любить. Это не одно и то же.
– Ошибаешься.
– Кельвин, мне очень неприятно, но ты сам заговорил об этих своих интимных делах. Не любишь. Любишь. Она готова отдать жизнь. Ты тоже. Очень трогательно, очень красиво, возвышенно, все, что хочешь. Но всему этому здесь нет места. Нет. Понимаешь? Нет, ты этого не хочешь понять. Ты впутался в дела сил, над которыми мы не властны, в кольцевой процесс, в котором она частица. Фаза. Повторяющийся ритм. Если бы она была… если бы тебя преследовало готовое сделать для тебя все чудовище, ты бы ни секунды не колебался, чтобы устранить его. Правда?
– Правда.
– А может… может, она именно потому не выглядит таким чудовищем! Это связывает тебе руки? Да ведь о том-то и идет речь, чтобы они были связаны!
– Это еще одна гипотеза к миллиону тех, в библиотеке. Снаут, оставь это, она… Нет. Не хочу об этом с тобой говорить.
– Хорошо. Сам начал. Но подумай только, что в сущности она зеркало, в котором отражается часть твоего мозга. Если она прекрасна, то только потому, что прекрасно было твое воспоминание. Ты дал рецепт. Кольцевой процесс, не забывай.
– Ну и чего же ты хочешь от меня? Чтобы я… чтобы я ее… устранил? Я уже спрашивал тебя: зачем? Ты не ответил.
– Сейчас отвечу. Я не напрашивался на этот разговор. Не лез в твои дела. Ничего тебе не приказывал и не запрещал, и не сделал бы этого, если бы даже мог. Это ты сам пришел сюда и выложил мне все, а знаешь зачем? Нет? Затем, чтобы снять это с себя. Свалить. Я знаю эту тяжесть, мой дорогой! Да, да, не прерывай меня. Я тебе не мешаю ни в чем, но ты хочешь, чтобы помешал. Если бы я стоял у тебя на пути, может, ты бы мне голову разбил. Тогда имел бы дело со мной, с кем-то, слепленным из той же крови и плоти, что и ты, и сам бы чувствовал как человек. А так… не можешь с этим справиться и поэтому споришь со мной… а по сути дела с самим собой! Скажи мне еще, что страдание согнуло бы тебя, если бы она вдруг исчезла… нет, ничего не говори.
– Ну, знаешь! Я пришел, чтобы сообщить просто из чувства лояльности, что собираюсь покинуть с ней Станцию, – отбивал я его атаку, но для меня самого это прозвучало неубедительно.
Снаут пожал плечами.
– Очень может быть, что ты останешься при своем мнении. Если я высказался по этому поводу, то только потому, что ты лезешь все выше, а падать с высоты, сам понимаешь…

...– Крис?… – тихо позвала Хари.
Я стоял у окна, уставившись невидящими глазами в начинающуюся ночь.
Если она потом исчезнет, то это будет означать, что я хотел… Что убил ее. Не ходить туда? Они не могут меня заставить. Но что я скажу им? Это – нет. Не могу. Значит, нужно притворяться, нужно врать снова и всегда. И это потому, что, может быть, во мне есть мысли, намерения, надежды, страшные, преступные, а я ничего о них не знаю. Человек отправился познавать иные миры, иные цивилизации, не познав до конца собственных тайников, закоулков, колодцев, забаррикадированных темных дверей. Выдать им ее… от стыда? Выдать только потому, что у меня недостает отваги?
– Крис… – еще тише, чем до этого, шепнула Хари.
Я скорее почувствовал, чем услышал, как она бесшумно подошла ко мне, и притворился, что ничего не заметил. В этот момент я хотел быть один. Я еще ни на что не решился, ни к чему не пришел… Глядя в темнеющее небо, в звезды, которые были только прозрачной тенью земных звезд, я стоял без движения, а в пустоте, пришедшей на смену бешеной гонке мыслей, росла без слов мертвая, равнодушная уверенность, что там, в недостижимых для меня глубинах сознания, там я уже выбрал и, притворяясь, что ничего не случилось, не имел даже силы, чтобы презирать себя.

Эта операция называется не «Мысль», а «Отчаяние». Теперь нужно только одно: человек, у которого хватило бы смелости взять на себя ответственность за решение, но этот вид смелости большинство считает обычной трусостью, потому что это отступление, понимаешь, примирение, бегство, недостойное человека. Как будто достойно человека вязнуть, захлебываться и тонуть в чем-то, чего он не понимает и никогда не поймет.


...Всю последнюю неделю я вел себя так рассудительно, что недоверчивый взгляд Снаута перестал меня преследовать. Наружно я был спокоен, но в глубине души, не отдавая себе в этом отчета, чего-то ожидал. Чего? Ее возвращения? Как я мог? Я ни на секунду не верил, что этот жидкий гигант, который уготовил в себе гибель многим сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса напрасно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, поднимающий меня, как пылинку, даже не замечая этого, будет тронут трагедией двух людей. Но ведь его действия были направлены к какой-то цели. Правда, я даже в этом не был до конца уверен. Но уйти – значило отказаться от этого исчезающе маленького, может быть, только в воображении существующего шанса, который скрывало будущее. Итак, года среди предметов, вещей, до которых мы оба дотрагивались, помнящих еще наше дыхание? Во имя чего? Надежды на ее возвращение? У меня не было надежды. Но жило во мне ожидание, последнее, что у меня осталось от нее. Каких свершений, издевательств, каких мук я еще ожидал? Не знаю. Но я твердо верил в то, что не прошло время ужасных чудес.

Прослушать запись Скачать файл

Нежность

Суббота, 24 Мая 2014 г. 15:35 + в цитатник
Секс — это меньшее из того, что женщина может дать мужчине.… Он не настолько уж дорого стоит и достаточно часто встречается, чтобы придавать ему какую-то особую ценность… На самом деле, куда как дороже стоит Нежность — то, что Женщина отдаёт не всем; и даже не всем тем, с кем спит… Нежность не купишь, не украдёшь, не возьмёшь ни обманом, ни силой; и ни с чем не перепутаешь… Нежность — это маленький комочек в солнечном сплетении, который иногда не дает тебе дышать… Нежность — это фото, на которое смотришь, тихо улыбаясь… Нежность — это ощущение тебя на кончиках пальцев, даже если ты далеко… Нежность — это когда я беру твое лицо в ладони, целуя тебя, или просто обнимаю, прижимая к себе все крепче и пытаясь соскучившимися по тебе руками почувствовать тебя всего сразу… Нежность — это задумчивая улыбка в глазах, когда я думаю о тебе. Нежность — это осознание, что есть то место, где тебя всегда так ждут с любовью и с теплотой, немножко с грустью, потому что всем ведь грустно, когда любимых рядом нет… И их всегда так ждут. Ждут на минуту.… Ждут на секунду… Ждут все лето… Ждут на всю жизнь…
(с)

Метки:  

Лис, ну привет, вот решил тебе написать...

Четверг, 01 Мая 2014 г. 20:43 + в цитатник


Лис, ну привет, вот решил тебе написать.
ты ведь еще не успел меня позабыть?
мне очень многое хочется рассказать,
правда, в двух строчках все это не уместить.

я изменился и вырос {совсем чуть-чуть},
словом - стал старше, не стоит равнять с взрослей.
прошлое часто приходит, стреляет в грудь
и с каждым разом себя воскрешать трудней.

а в остальном все по-старому - пью закат
сорок три раза за сутки. не гасят свет
там, на соседней планете, три дня подряд,
видимо, старый фонарщик совсем ослеп.

чищу вулканы, играю с барашком. так
глупо, но он мне ни капли не надоел.
розу на вечер по-прежнему под колпак
прячу, чтоб этот кудрявый её не съел.

кстати о розе - она научилась петь.
из-за неё я навек полюбил цветы.
Лис, я здесь стал уставать, унывать, болеть,
тьму измерять километрами пустоты.

Лис, расскажи как справляешься, как дела?
дай мне стать ближе хотя бы на краткий миг.
знаешь, что странно? - планета моя мала,
но почему-то дороже всех остальных.

так же с барашком и розой, что посадил,
с лунами, что загораются по ночам.
знаешь, что странно? - ведь я тебя приручил,
но не заметил, как вмиг приручился сам.

в этом и есть смысл дружбы, наверно. что ж
это, пожалуй, совсем непростой обмен:
если вдруг чье-нибудь сердце себе берешь,
то и свое ты обязан отдать взамен.

Лис, у меня здесь есть звезды, как родники,
правда, они растворяются поутру.
если ты все же решишься, то приходи -
будем вливаться в закаты.
я тоже
жду.


автор Море Внутри Мк


2212644 taras (488x650, 48Kb)

Метки:  

Девочка-осень

Четверг, 01 Мая 2014 г. 20:24 + в цитатник


девочка-ночь. за ней город шагает сзади
и превращает реальность в размытый фон.
кеды, рюкзак, где обрывки стихов в тетради.
и запах моря записан на диктофон.

шепот эпох за спиной. и подобно чуду
эхом Луны расплывается по воде
девочка-тень, обреченная быть повсюду,
но никогда не случаться. ни с кем. нигде.

прятать в промокших карманах немое лето,
падая в серое небо своих миров,
что растворятся, как призраки снов, с рассветом
и отразятся безмолвием от крыш домов.

девочка-ветер. больное дитя вселенной.
пахнет весною и пылью седых дорог.
дышит вокзалами, но остается верной
тем городам, что стелились дождем у ног,

волнам, дрожащим под каждым невинным взглядом
и мостовым, что впитали ее шаги.
дерзким ветрам, что всегда остаются рядом,
подобно стражам, ступающим следом, и

морю в ладонях {внутри}. полусонным соснам
в брошенных парках, простуженной синеве.

девочка-лето, что прячет под сердцем осень
и не случится ни с кем. никогда. нигде.

***

здравствуй, Море. да - это снова я,
снова пишу {не писать не хватает сил}
все твои штормы так сильно во мне болят
каждую ночь. холод все-таки победил -

то ли зима слишком сильно в меня вросла,
переиграв фонограмму чужой весны,
то ли я просто устала себя спасать
и вечерами все чаще сбегаю в сны.

знаешь, родное, мне кажется - я сорвусь
с крыши/с обрыва/карниза или цепи,
и, если честно, мне страшно, я так боюсь,
что ты однажды не сможешь меня найти

в этом разрушенном городе, в темноте,
сре`ди молчащих вокзалов, пустых дворов
и мне придется остаться здесь насовсем,
слушая громкое эхо твоих шагов

по бездыханным аллеям за сотни миль,
где души волн разбиваются о песок
и взгляд отводит последний возможный штиль,
про`играв шторму, что целит тебе в висок

дулом рассвета, дрожащего на ветру
{выстрели - волны успеют к утру остыть}
я без тебя не могу разглядеть черту,
ту, за которую лучше не заходить,

ту, за которую...чувствуешь, как внутри
тонут забытые шхуны, вскипает кровь,
как исчезает весь воздух из легких и
все, что останется после - вода и соль.

все, что останется после тебя - не в счет,
что было до - потеряло малейший смысл.
милое Море, ты чувствуешь, как течет
тьма по запястьям, как мимо проходит жизнь,

как обрываются нервы и провода,
как я все время пытаюсь найти пути,
чтобы остаться на дольше, чем навсегда.

Море, найди меня,
слышишь,
и забери.


автор Море Внутри Мк

Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла

Понедельник, 28 Апреля 2014 г. 15:40 + в цитатник


Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви,- то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

(1Кор.13:1—8)

Метки:  

Фонарь и Фонарщик

Четверг, 24 Апреля 2014 г. 16:55 + в цитатник

Пятая планета была очень занятная. Она оказалась меньше всех. На ней только и помещалось что фонарь да фонарщик. Маленький принц никак не мог понять, для чего на крохотной, затерявшейся в небе планетке, где нет ни домов, ни жителей, нужны фонарь и фонарщик. Но он подумал: «Может быть, этот человек и нелеп. Но он не так нелеп, как король, честолюбец, делец и пьяница. В его работе все-таки есть смысл. Когда он зажигает свой фонарь — как будто рождается еще одна звезда или цветок. А когда он гасит фонарь — как будто звезда или цветок засыпают. Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво».

И, поравнявшись с этой планеткой, он почтительно поклонился фонарщику.

— Добрый день, — сказал он. — Почему ты сейчас погасил фонарь?

— Такой уговор, — ответил фонарщик. — Добрый день.

— А что это за уговор?

— Гасить фонарь. Добрый вечер.

И он снова засветил фонарь.

— Зачем же ты опять его зажег?

— Такой уговор, — повторил фонарщик.

— Не понимаю, — признался Маленький принц.

— И понимать нечего, — сказал фонарщик, — уговор есть уговор. Добрый день.

И погасил фонарь.

Потом красным клетчатым платком утер пот со лба и сказал:

— Тяжкое у меня ремесло. Когда-то это имело смысл. Я гасил фонарь по утрам, а вечером опять зажигал. У меня оставался день, чтобы отдохнуть, и ночь, что бы выспаться…

— А потом уговор переменился?

— Уговор не менялся, — сказал фонарщик. — В том-то и беда! Моя планета год от году вращается все быстрее, а уговор остается прежний.

— И как же теперь? — спросил Маленький принц.

— Да вот так. Планета делает полный оборот за одну минуту, и у меня нет ни секунды передышки. Каждую минуту я гашу фонарь и опять его зажигаю.

— Вот забавно! Значит, у тебя день длится всего одну минуту!

— Ничего тут нет забавного, — возразил фонарщик. — Мы с тобой разговариваем уже целый месяц.

— Целый месяц?!

— Ну да. Тридцать минут. Тридцать дней. Добрый вечер!

И он опять засветил фонарь.

Маленький принц смотрел на фонарщика, и ему все больше нравился этот человек, который был так верен своему слову. Маленький принц вспомнил, как он когда-то переставлял стул с места на место, чтобы лишний раз поглядеть на закат солнца. И ему захотелось помочь другу.

— Послушай, — сказал он фонарщику, — я знаю средство: ты можешь отдыхать, когда только захочешь…

— Мне все время хочется отдыхать, — сказал фонарщик.

Ведь можно быть верным слову и все-таки ленивым.

— Твоя планетка такая крохотная, — продолжал Маленький принц, — ты можешь обойти ее в три шага. И просто нужно идти с такой скоростью, чтобы все время оставаться на солнце. Когда захочется отдохнуть, ты просто все иди, иди… И день будет тянуться столько времени, сколько ты пожелаешь.

— Ну, от этого мне мало толку, — сказал фонарщик. — Больше всего на свете я люблю спать.

— Тогда плохо твое дело, — посочувствовал Маленький принц.

— Плохо мое дело, — подтвердил фонарщик. — Добрый день.

И погасил фонарь.

«Вот человек, — сказал себе Маленький принц, продолжая путь, — вот человек, которого все стали бы презирать — и король, и честолюбец, и пьяница, и делец. А между тем из них всех он один, по-моему, не смешон. Может быть, потому, что он думает не только о себе». Маленький принц вздохнул.

«Вот бы с кем подружиться, — подумал он еще. — Но его планетка уж очень крохотная. Там нет места для двоих…» Он не смел себе признаться в том, что больше всего жалеет об этой чудесной планетке еще по одной причине: за двадцать четыре часа на ней можно любоваться закатом тысячу четыреста сорок раз!
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Эта неизбывная тоска

Суббота, 12 Апреля 2014 г. 17:36 + в цитатник

В качестве предисловия. Текст песни "Иди":

Иди
Не зная толком пути
Роняя мелочи в ночь
Храня все пули в груди
По ранним улицам прочь
Проткнутый солнца штыком
Солдат без права на тень
Луны взведенным курком
Оставленный в темноте

Приделан к сердцу засов
Приставлен к клетке конвой
Но на отпущенных псов
Бросаешься с головой
По обреченной доске
По бесконечным кругам
Да к неизбывной тоске
Да к золотым берегам

Иди
Сквозь пальцы через песок
Раз утро так началось
Пускай скрипит колесо
Пускай вращается ось
Земли смиренная плоть
Возьмет под хрип воронья
И закрывает Господь
Глаза своим сыновьям
Срезая углы и края
Объять безмерности круг
Пронзают высь тополя
Взлетают птицы разлук
Казалось улиц кроссворд
Разгадан на полпути
Но вновь шелестит небосвод
Страницами - надо идти
И дорогу осилит хромой
По лесенкам да виражам
И вот уже по прямой
Бежит к пределам душа
Родится сполох во мгле
Прольется маслом вдали
Качает мир Вифлеем
Венчает Иерусалим

Иди
Плетется песня в хвосте
Кометы что раз в сто лет
Согреет неба постель
И разрядит пистолет
Поэту в юную грудь
Вливая вечности медь
Тут начинается путь
И тут кончается смерть


***

В эти дни я мало видел Гермину, но накануне бала она побывала у меня, зайдя за билетом, который я ей купил. Она мирно сидела со мной в моей комнате, и тут произошел один примечательный разговор, произведший на меня глубокое впечатление.

– Теперь тебе живется в общем-то хорошо, – сказала она, – танцы идут тебе на пользу. Кто месяц тебя не видел, не узнал бы тебя.

– Да, – признался я, – мне уже много лет не жилось так хорошо. Это все благодаря тебе, Гермина.

– О, а не благодаря ли твоей прекрасной Марии?

– Нет. Ведь и ее подарила мне ты. Она чудесная.

– Она – та возлюбленная, которая была нужна тебе, Степной волк. Красивая, молодая, всегда в хорошем настроении, очень умная в любви и доступная не каждый день. Если бы тебе не приходилось делить ее с другими, если бы она не была у тебя всегда лишь мимолетной гостьей, так хорошо не получилось бы.

Да, я должен был признать и это.

– Значит, теперь у тебя есть, собственно, все, что тебе нужно?

– Нет, Гермина, это не так. У меня есть что-то прекрасное и прелестное, большая радость, великое утешенье. Я прямо-таки счастлив...

– Ну, вот! Чего же ты еще хочешь?

– Я хочу большего. Я не доволен тем, что я счастлив, я для этого не создан, это не мое призванье. Мое призванье в противоположном.

– Значит, в том, чтобы быть несчастным? Ну, этого-то у тебя хватало и прежде – помнишь, когда ты из-за бритвы не мог вернуться домой.

– Нет, Гермина, не в том дело. Верно, тогда я был очень несчастен. Но это было глупое несчастье, неплодотворное.

– Почему же?

– Потому что иначе у меня не было бы этого страха перед смертью, которой я ведь желал! Несчастье, которое мне нужно и о котором я тоскую. Другого рода. Оно таково, что позволяет мне страдать с жадностью и умереть с наслажденьем. Вот какого несчастья или счастья я жду.

– Я понимаю тебя. В этом мы брат и сестра. Но почему ты против того счастья, которое нашел теперь, с Марией? Почему ты недоволен?

– Я ничего не имею против этого счастья, о нет, я люблю его, я благодарен ему. Оно прекрасно, как солнечный день среди дождливого лета. Но я чувствую, что оно недолговечно. Это счастье тоже неплодотворно. Оно делает довольным, но быть довольным – это не по мне. Оно усыпляет Степного волка, делает его сытым. Но это не то счастье, чтобы от него умереть.

– А умереть, значит, нужно, Степной волк?

– По-моему, да! Я очень доволен своим счастьем, я способен еще долго его выносить. Но когда мое счастье оставляет мне час-другой, чтобы очнуться и затосковать, вся моя тоска направлена не на то, чтобы навсегда удержать это счастье, а на то, чтобы снова страдать, только прекраснее и менее жалко, чем прежде. Я тоскую о страданьях, которые дали бы мне готовность умереть.

Гермина нежно посмотрела мне в глаза – тем темным взглядом, что иногда появлялся у нее так внезапно. Великолепные, страшные глаза! Медленно, подбирая каждое слово отдельно, она сказала, сказала так тихо, что я должен был напрячься, чтобы это расслышать:

– Сегодня я хочу сказать тебе кое-что, нечто такое, что давно знаю, да и ты это уже знаешь, но еще, может быть, себе не сказал. Я скажу тебе сейчас, что я знаю о себе и о тебе и про нашу судьбу. Ты, Гарри, был художником и мыслителем, человеком, исполненным радости и веры, ты всегда стремился к великому и вечному, никогда не довольствовался красивым и малым. Но чем больше будила тебя жизнь, чем больше возвращала она тебя к тебе самому, тем больше становилась твоя беда, тем глубже, по самое горло, погружался ты в страданье, страх и отчаянье, и все то прекрасное и святое, что ты когда-то знал, любил, чтил, вся твоя прежняя вера в людей и в наше высокое назначенье – все это нисколько не помогло тебе, потеряло цену, разбилось вдребезги. Твоей вере стало нечем дышать. А удушье – жесткая разновидность смерти.

Это правильно, Гарри? Это действительно твоя судьба?

Я кивал, кивал, кивал головой.

– У тебя было какое-то представление о жизни, была какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам, страданьям и жертвам – а потом ты постепенно увидел, что мир не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого, что жизнь – это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка, игрой в тарок и радиомузыкой. А кому нужно и кто носит в себе другое, нечто героическое и прекрасное, почтенье к великим поэтам или почтенье к святым, тот дурак и донкихот. Вот так. И со мной было то же самое, друг мой! Я была девочкой с хорошими задатками, созданной для того, чтобы жить по высокому образцу, предъявлять к себе высокие требованья, выполнять достойные задачи. Я могла взять на себя большой жребий, быть женой короля, возлюбленной революционера, сестрой гения, матерью мученика. А жизнь только и позволила мне стать куртизанкой более или менее хорошего вкуса, да и это далось мне с великим трудом! Вот как случилось со мной. Одно время я была безутешна и долго искала вину в самой себе. Ведь жизнь, думала я, в общем-то всегда права, и если жизнь посмеялась над моими мечтаньями, значит, думала я, мои мечты были глупы, неправы. Но это не помогало. А поскольку у меня были хорошие глаза и уши, да и некоторое любопытство тоже, я стала присматриваться к так называемой жизни, к своим знакомым и соседям, к более чем пятидесяткам людей и судеб, и тут я увидела, Гарри: мои мечты были правы, тысячу раз правы, так же как и твои. А жизнь, а действительность была неправа. Если такой женщине, как я, оставалось либо убого и бессмысленно стареть за пишущей машинкой на службе у какого-нибудь добытчика денег, или ради его денег выйти за него замуж, либо стать чем-то вроде проститутки, то это было так же неправильно, как и то, что такой человек, как ты, должен в одиночестве, в робости, в отчаянье хвататься за бритву. Моя беда была, может быть, более материальной и моральной, твоя – более духовной, но путь был один и тот же. Думаешь, мне непонятны твой страх перед фокстротом, твое отвращенье к барам и танцзалам, твоя брезгливая неприязнь к джазовой музыке и ко всей этой ерунде? Нет, они мне слишком понятны, и точно так же понятны твое отвращенье к политике, твоя печаль по поводу болтовни и безответственной возни партий, прессы, твое отчаянье по поводу войны – и той, что была, и той, что будет, по поводу нынешней манеры думать, читать, строить, делать музыку, праздновать праздники, получать образование! Ты прав, Степной волк, тысячу раз прав, и все же тебе не миновать гибели. Ты слишком требователен и голоден для этого простого, ленивого, непритязательного сегодняшнего мира, он отбросит тебя, у тебя на одно измерение больше, чем ему нужно. Кто хочет сегодня жить и радоваться жизни, тому нельзя быть таким человеком, как ты и я. Кто требует вместо пиликанья – музыки, вместо удовольствия – радости, вместо баловства – настоящей страсти, для того этот славный наш мир – не родина…

Она потупила взгляд и задумалась.

– Гермина, – воскликнул я с нежностью, – сестра, какие хорошие у тебя глаза! И все-таки ты обучила меня фокстроту! Но как это понимать, что такие люди, как мы, с одним лишним измерением, не могут здесь жить? В чем тут дело? Это лишь в наше время так? Или это всегда было?

– Не знаю. К чести мира готова предположить, что все дело лишь в нашем времени, что это только болезнь, только нынешняя беда. Вожди рьяно и успешно работают на новую войну, а мы тем временем танцуем фокстрот, зарабатываем деньги и едим шоколадки – ведь в такое время мир должен выглядеть скромно.

Будем надеяться, что другие времена были лучше и опять будут лучше, богаче, шире, глубже. Но нам это не поможет. И, может быть, так всегда было…

– Всегда так, как сегодня? Всегда мир только для политиков, спекулянтов, лакеев и кутил, а людям нечем дышать?

– Ну да, я этого не знаю, никто этого не знает. Да и не все ли равно? Но я, друг мой, думаю сейчас о твоем любимце, о котором ты мне иногда рассказывал и читал письма, о Моцарте. А как было с ним? Кто в его времена правил миром, снимал пенки, задавал тон и имел какой-то вес – Моцарт или дельцы, Моцарт или плоские людишки? А как он умер и как похоронен? И наверно, думается мне, так было и будет всегда, и то, что они там в школах называют «всемирной историей», которую полагается для образования учить наизусть, все эти герои, гении, великие подвиги и чувства – все это просто ложь, придуманная школьными учителями для образовательных целей и для того, чтобы чем-то занять детей в определенные годы. Всегда так было и всегда так будет, что время и мир, деньги и власть принадлежат мелким и плоским, а другим, действительно людям, ничего не принадлежит. Ничего, кроме смерти.

– И ничего больше?

– Нет, еще вечность.

– Ты имеешь в виду имя, славу в потомстве?

– Нет, волчонок, не славу – разве она чего-то стоит? И неужели ты думаешь, что все действительно настоящие и в полном смысле слова люди прославились и известны потомству?

– Нет, конечно.

– Ну, вот, значит, не славу! Слава существует лишь так, для образования, это забота школьных учителей. Не славу, о нет! А то, что я называю вечностью. Верующие называют это Царством Божьим. Мне думается, мы, люди, мы все, более требовательные, знающие тоску, наделенные одним лишним измерением, мы и вовсе не могли бы жить, если бы, кроме воздуха этого мира, не было для дыханья еще и другого воздуха, если бы, кроме времени, не существовало еще и вечности, а она-то и есть царство истинного. В нее входят музыка Моцарта и стихи твоих великих поэтов, в нее входят святые, творившие чудеса, претерпевшие мученическую смерть и давшие людям великий пример. Но точно так же входит в вечность образ каждого, настоящего подвига, сила каждого настоящего чувства, даже если никто не знает о них, не видит их, не запишет и не сохранит для потомства. В вечности нет потомства, а есть только современники.

– Ты права, – сказал я.

– Верующие, – продолжала она задумчиво, – знали об этом все-таки больше других. Поэтому они установили святых и то, что они называют «ликом святых». Святые – это по-настоящему люди, младшие братья Спасителя. На пути к ним мы находимся всю свою жизнь, нас ведет к ним каждое доброе дело, каждая смелая мысль, каждая любовь. Лик святых – в прежние времена художники изображали его на золотом небосводе, лучезарном, прекрасном, исполненном мира, – он и есть то, что я раньше назвала «вечностью». Это царство по ту сторону времени и видимости. Там наше место, там наша родина, туда, Степной волк, устремляется наше сердце, и потому мы тоскуем по смерти. Там ты снова найдешь своего Гете, и своего Новалиса, и Моцарта, а я своих святых, Христофора, Филиппе Нери! – всех. Есть много святых, которые сначала были закоренелыми грешниками, грех тоже может быть путем к святости, грех и порок. Ты будешь смеяться, но я часто думаю, что, может быть, и мой друг Пабло – скрытый святой. Ах, Гарри, нам надо продраться через столько грязи и вздора, чтобы прийти домой . И у нас нет никого, кто бы повел нас, единственный наш вожатый – это тоска по дому.


Гессе "Степной волк"

Метки:  

ФОТОГРАФ-ЛЮБИТЕЛЬ

Воскресенье, 06 Апреля 2014 г. 00:30 + в цитатник

Фотографирует себя
С девицей, другом и соседом,
С гармоникой, с велосипедом,
За ужином и за обедом,
Себя - за праздничным столом,
Себя - по окончанье школы,
На фоне дома и стены,
Забора, бора и собора,
Себя - на фоне скакуна,
Царь-пушки, башни, колоннады,
На фоне Пушкина - себя,
На фоне грота и фонтана,
Ворот, гробницы Тамерлана,
В компании и одного -
Себя, себя. А для чего?

Он пишет, бедный человек,
Свою историю простую,
Без замысла, почти впустую
Он запечатлевает век.

А сам живёт на фоне звёзд,
На фоне снега и дождей,
На фоне слов, на фоне страхов,
На фоне снов, на фоне ахов!
Ах! - миг один, - и нет его.
Запечатлел, потом - истлел
Тот самый, что неприхотливо
Посредством линз и негатива
Познать бессмертье захотел.
А он ведь жил на фоне звёзд.
И сам был маленькой вселенной,
Божественной и совершенной!
Одно беда - был слишком прост!
И стал он капелькой дождя...

Кто научил его томиться,
К бессмертью громкому стремиться,
В бессмертье скромное входя?


Метки:  

Дуй, ветер, дуй!

Суббота, 05 Апреля 2014 г. 18:02 + в цитатник
zeleny-veter (600x352, 234Kb)
















Ливень ласки и грусти прошумел в захолустье,
дрожь вселил на прощанье в садовые листья.
Эта почва сырая пахнет руслом покоя,
сердце мне затопляя нездешней тоскою.

На немом окоеме рвутся плотные тучи.
Кто-то капли вонзает в дремотную заводь,
кругло-светлые жемчуги всплесков бросает.
Огоньки, чья наивность в дрожи вод угасает.

Грусть мою потрясает грусть вечернего сада.
Однозвучная нежность переполнила воздух.
Неужели, господь, мои муки исчезнут,
как сейчас исчезает хрупкий лиственный отзвук?

Это звездное эхо, что хранится в предсердье,
станет светом, который мне поможет разбиться.
И душа пробудится в чистом виде - от смерти?
И все, что в мыслях творится, - в темноте растворится?

О, затих, как счастливый, сад под негой дождливой!
В чистоте мое сердце стало отзвуком, эхом
разных мыслей печальных и мыслей хрустальных,
их плесканье в глубинах - вроде крыл голубиных.

Брезжит солнце.
Желтеют бескровные ветви.
Рядом бьется тоска с клокотаньем смертельным,
и тоскую сейчас о безнежностном детстве,
о великой мечте - стать в любви гениальным,
о часах, проведенных - как эти! - в печальном
созерцанье дождя.
Красная Шапочка,
по дороге идя...
Сказки кончились, я растерялся над бездной,
над потоком любви - муть какая-то в звездах.

Неужели, господь, мои муки исчезнут,
как сейчас исчезает хрупкий лиственный отзвук?

Снова льет.
Ветер призраки гонит вперед.


***

Сливаются реки,
свиваются травы.

А я
развеян ветрами.

Войдёт благовещенье
в дом к обручённым,
и девушки встанут утрами —
и вышьют сердца свои
шёлком зелёным.

А я
развеян ветрами.



***
ПРЕЛЮДИЯ


И тополя уходят -
но след их озерный светел.
И тополя уходят -
но нам оставляют ветер.
И ветер умолкнет ночью,
обряженный черным крепом.
Но ветер оставит эхо,
плывущее вниз по рекам.
А мир светляков нахлынет -
и прошлое в нем потонет.
И крохотное сердечко
раскроется на ладони.


***

ФЛЮГЕР


Ветер, летящий с юга,
ветер, знойный и смуглый,
моего ты касаешься тела
и приносишь мне,
крылья раскинув,
зерна взглядов, налитых соком
зреющих апельсинов.

Обагряется месяц,
и плачут
тополя, склонясь пред тобою,
только ждать тебя надо подолгу!
Я свернул уже ночь моей песни
и поставил ее на полку.

Обрати на меня вниманье,
если нет и в помине ветра,-
сердце, закружись,
сердце, закружись!

Летящая с севера стужа,
медведица белая ветра!
Моего ты касаешься тела,
и в плаще
капитанов бесплотных
ты хохочешь
над Алигьери
и дрожишь
от восходов холодных.

Ветер, шлифующий звезды,
ты приходишь с таким опозданьем!
Потерял я ключи от шкафа,
и зарос он
мхом первозданным.

Обрати на меня вниманье,
если нет и в помине ветра,-
сердце, закружись,
сердце, закружись!

Бризы, гномы и ветры,
летящие ниоткуда.
Мотыльки распустившейся розы
с пирамидальными лепестками,
затененные чащей лесною,
флейты,
поющие в бурю,
расстаньтесь со мною!
Тяжкие цепи сдавили
память мою до боли,
и птица, что щебетом звонким
умеет расписывать вечер,
томится теперь в неволе.

Минувшее невозвратимо,
как будто кануло в омут,
и в сонме ветров просветленных
жалобы не помогут.
Не правда ли, тополь, искусник бриза?
Жалобы не помогут.

Обрати на меня вниманье,
если нет и в помине ветра, -
сердце, закружись,
сердце, закружись!
u-morya (600x354, 34Kb)
zdravstvui (600x368, 91Kb)

(картины -- художник Владимир Парошин)


Метки:  

Есть души, где скрыты...

Суббота, 05 Апреля 2014 г. 12:58 + в цитатник

Есть души, где скрыты
увядшие зори,
и синие звезды,
и времени листья;
есть души, где прячутся
древние тени,
гул прошлых страданий
и сновидений.

Есть души другие:
в них призраки страсти
живут. И червивы
плоды. И в ненастье
там слышится эхо
сожженного крика,
который пролился,
как темные струи,
не помня о стонах
и поцелуях.

Души моей зрелость
давно уже знает,
что смутная тайна
мой дух разрушает.
И юности камни,
изъедены снами,
на дно размышления
падают сами.
"Далек ты от бога", -
твердит каждый камень.


Метки:  

Ты будешь жить всегда!

Суббота, 29 Марта 2014 г. 16:26 + в цитатник
Ах, как хороша была ночь! От пыльных пожухлых листьев исходил такой запах, будто к городу вплотную подступили пески аравийской пустыни. «Как это так, — думал Вилли, — после всего я еще могу размышлять о тысячелетиях, скользнувших над землей, и мне грустно, потому что, кроме меня, ну и еще, быть может, отца, никто не замечает этих прошедших веков. Но мы почему-то даже с отцом не говорим об этом».

Это был редкостный час в их отношениях. У обоих мысли то кидались по сторонам, как игривый терьер, то дремали, словно ленивый кот. Надо было идти спать, а они все медлили и выбирали окольные пути к подушкам и ночным мыслям. Уже настала пора сказать о многом, но не обо всем. Время первых открытий. Первых, а до последних было еще так далеко. Хотелось знать всё и ничего не знать. Самое время для мужского разговора, да только в сладости его могла затаиться горечь.

Они поднялись по лестнице, но сразу разойтись не смогли. Этот миг обещал и другие, наверное, даже не такие уж отдаленные ночи, когда мужчина и мальчик, готовящийся стать мужчиной, могли не то что говорить, но даже петь. В конце концов Вилли осторожно спросил:

— Папа… а я хороший человек?

— Думаю, да. Точно знаю — да, — был ответ.

— Это… поможет, когда придется действительно туго?

— Обязательно.

— И спасет, когда придется спасаться? Ну, если вокруг, например, все плохие и на много миль — ни одного хорошего? Тогда как?

— И тогда пригодится.

— Хотя ведь пользы от этого не очень-то много, верно?

— Знаешь, это ведь не для тела, это все-таки больше для души.

— Слушай, пап, тебе не приходилось иногда пугаться так, что даже…

— Душа уходит в пятки? — Отец кивает, а на лице — беспокойство. — Папа, — голос Вилли едва слышен, — а ты — хороший человек?

— Я стараюсь. Для тебя и для мамы. Но, видишь ли, каждый из нас сам по себе вряд ли герой. Я ведь с собой всю жизнь живу, знаю уж все, что стоит о себе знать.

— Ну и как? В общем?

— Ты про результат? Все приходит, и все уходит. А я по большей части сижу тихо, но надежно, так что, в общем, я в порядке.

— Тогда почему же ты не счастлив, папа?

Отец покряхтел.

— Знаешь, на лестнице в полвторого ночи не очень-то пофилософствуешь…

— Да. Я просто хотел узнать.

Повисла долгая пауза. Отец вздохнул, взял его за руку, вывел на крыльцо и снова разжег трубку. Потом сказал неторопливо:

— Ладно. Мама твоя спит. Будем считать, она не догадывается о том, что мы с тобой беседуем здесь. Можем продолжать. Только сначала скажи, с каких это пор ты стал полагать, что быть хорошим — и значит быть счастливым?

— Со всегда.

— Ну, значит, пора тебе узнать и другое. Бывает, что самый наисчастливейший в городе человек, с улыбкой от уха до уха, жуткий грешник. Разные бывают улыбки. Учись отличать темные разновидности от светлых. Бывает, крикун, хохотун, половину времени — на людях, а в остальную половину веселится так, что волосы дыбом. Люди ведь любят грех, Вилли, точно, любят, тянутся к нему, в каких бы обличьях, размерах, цветах и запахах он ни являлся. По нонешним временам человеку не за столом, а за корытом надо сидеть. Иной раз слышишь, как кто-нибудь расхваливает окружающих, и думаешь: да не из свинарника ли он родом? А с другой стороны, вон тот несчастный, бледный, обремененный заботами человек, что проходит стороной, — он и есть как раз тот самый твой Хороший Человек. Быть хорошим — занятие страшноватое. Хоть и на это дело охотники находятся, но не каждому по плечу, бывает, ломаются по пути. Я знавал таких. Труднее быть фермером, чем его свиньей. Думаю, что именно из-за стремления быть хорошей и трескается стена однажды ночью. Глядишь, вроде человек хороший, и марку высоко держит, а упадет на него еще волосок — он и сник. Не может самого себя в покое оставить, не может себя с крючка снять, если хоть на вздох отошел от благородства.Вот кабы просто быть хорошим, просто поступать хорошо, вместо того чтобы думать об этом все время. А это нелегко, верно? Представь: середина ночи, а в холодильнике лежит кусок лимонного пирога, чужой кусок! И тебе так хочется его съесть, аж пот прошибает! Да кому я рассказываю! Или вот еще: в жаркий весенний полдень сидишь за партой, а там, вдали, скачет по камням прохладная чистая речка. Ребята ведь чистую воду за много миль слышат. И вот так всю жизнь ты перед выбором, каждую секунду стучат часы, только о нем и твердят, каждую минуту, каждый час ты должен выбирать — хорошим быть или плохим. Что лучше: сбегать поплавать или париться за партой, залезть в холодильник или лежать голодным. Допустим, ты остался за партой или там в постели. Вот здесь я тебе секрет выдам. Раз выбрав, не думай больше ни о реке, ни о пироге, не думай, а то свихнешься. Начнешь складывать все реки, в которых не искупался, все не съеденные пироги, и к моим годам у тебя наберется куча упущенных возможностей. Тогда успокаиваешь себя тем, что, чем дальше живешь, тем больше времени теряешь или тратишь впустую. Трусость, скажешь? Нет, не только. Может, именно она и спасает тебя от непосильного, подожди — и сыграешь наверняка.

Посмотри на меня, Вилли. Я женился на твоей матери в тридцать девять лет, в тридцать девять! До этого я был слишком занят, отвоевывая на будущее возможность упасть дважды, а не трижды и не четырежды; Я считал, что не могу жениться, пока не вылижу себя начисто и навсегда. Я не сразу понял, что бесполезно ждать, пока станешь совершенным, надо скрестись и царапаться самому, падать и подниматься вместе со всеми. И вот однажды под вечер я отвлекся от великого поединка с собой, потому что твоя мать зашла в библиотеку. Она зашла взять книгу, а вместо нее получила меня. Тогда-то я и понял: если взять наполовину хорошего мужчину и наполовину хорошую женщину и сложить их лучшими половинками, получится один хороший человек, целиком хороший. Это ты, Вилли. Уже довольно скоро я заметил, с грустью, надо тебе сказать, что хоть ты и носишься по лужайке, а я сижу над книгами, но ты уже мудрее и лучше, чем мне когда-нибудь удастся стать…

У отца погасла трубка. Он замолчал, пока возился с ней, наконец разжег заново.

— Я так не думаю, сэр, — неуверенно произнес Вилли.

— Напрасно. Я был бы совсем уж дураком, если бы не догадывался о собственной дурости. А я не дурак еще и потому, что знаю — ты мудр.

— Вот интересно, — протянул Вилли после долгой паузы, — сегодня ты мне сказал куда больше, чем я тебе. Я еще немножко подумаю и, может, за завтраком тоже расскажу тебе побольше, о'кей?

— Я постараюсь приготовиться.

— Я ведь потому не говорю… — голос Вилли дрогнул. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, папа. — Он проклинал себя за слезы, навернувшиеся на глаза.

— Со мной все будет в порядке, сынок.

— Знаешь, я все сделаю, лишь бы ты был счастлив!

— Вильям, — голос отца был вполне серьезен, — просто скажи мне, что я буду жить всегда. Этого, пожалуй, хватит.

«Отцовский голос, — подумал Вилли. — Почему я никогда не замечал, какого он цвета? А он такой же седой, как волосы».

— Пап, ну чего ты так печально?

— Я? А я вообще печальный человек; Я читаю книгу и становлюсь печальным, смотрю фильм — сплошная печаль, ну а пьесы, те просто переворачивают у меня все внутри.

— А есть хоть что-нибудь, от чего ты не грустишь?

— Есть одна штука. Смерть.

— Вот так да! — удивился Вилли. — Уж что-что…

— Нет, — остановил его мужчина с седым голосом. — Конечно, Смерть делает печальным все остальное, но сама она только пугает. Если бы не Смерть, в жизни не было бы никакого интереса.

«Ага, — подумал Вилли, — и тут появляется Карнавал. В одной руке, как погремушка, Смерть, в другой, как леденец, Жизнь. Одной рукой пугает, другой — заманивает. Это — представление. И обе руки полны!» Он вскочил с перил.

— Слушай, пап! Ты будешь жить всегда! Точно! Ну, подумаешь, болел ты года три назад, так ведь прошло все. Правильно, тебе — пятьдесят четыре, так ведь это еще не так много! Только…

— Что, Вилли?

Вилли колебался. Он даже губу прикусил, но потом все-таки выпалил:

— Только не подходи близко к Карнавалу!

— Чудно, — покрутил головой отец. — Как раз это и я тебе хотел посоветовать.

— Да я и за миллион долларов не вернулся бы туда!

«Но это вряд ли остановит Карнавал, — думал Вилли, — который по всему городу ищет меня».

— Не пойдешь, пап? Обещаешь?

— А ты не хочешь объяснить, почему не надо ходить туда? — осторожно спросил отец.

— Завтра, ладно? Или на следующей неделе, ну, в крайнем случае через год. Ты просто поверь мне, и все.

— Я верю, сын. — Отец взял его за руку и пожал. — Считай, что это — обещание.

Теперь пора было идти. Поздно. Сказано достаточно. Пора.

— Как вышел, — сказал отец, — так и войдешь.

Вилли подошел к железным скобам, взялся за одну и обернулся.

— Ты ведь не снимешь их, пап?

Отец покачал одну скобу, проверяя, хорошо ли держится.

— Когда устанешь от них, сам снимешь.

— Да никогда я от них не устану!

— Думаешь? Да, наверное, в твоем возрасте только так и можно думать: что никогда ни от чего не устанешь. Ладно, сын, поднимайся.

Вилли видел, как смотрит отец на стену, затянутую плющом.

— А ты не хочешь… со мной?

— Нет, нет, — быстро сказал отец.

— А зря. Хорошо бы…

— Ладно, иди.

Чарльз Хэллуэй все смотрел на плющ, шелестящий в рассветных сумерках.

Вилли подпрыгнул, ухватился за первую скобу, за вторую, за третью… и взглянул вниз. Даже с такой небольшой высоты отец на земле казался съежившимся и потерянным. Вилли просто не мог оставить его вот так, бросить одного в ночи.

— Папа! — громко прошептал он. — Ну что ты теряешь?

Губы отца шевельнулись. И он тоже подпрыгнул неловко и ухватился за скобу.

Беззвучно смеясь, мальчик и мужчина лезли по стене друг за другом. След в след.

Вилли слышал, как карабкается отец. «Держись крепче», — мысленно подбадривал он его.

— Ох! — Мужчина тяжело дышал.
Зажмурившись, Вилли взмолился: «Держись! Немножко же! Ну!»

Нога старика сорвалась со скобы. Он выругался яростным шепотом и полез дальше.

А дальше все шло гладко. Они поднимались все выше и выше, отлично, чудесно — хоп! — и готово! Оба ввалились в комнату и уселись на подоконнике, примерно одного роста, примерно одного веса, под одними и теми же звездами, они сидели, обнявшись, впервые, и пытались отдышаться, глотая огромные смешные куски воздуха, боясь расхохотаться и разбудить Господа Бога, страну, жену и маму; они зажимали друг другу рты ладонями, чувствуя кожей рук смеющиеся губы, и все сидели, сверкая яркими, влажными от любви глазами.

Потом отец все-таки нашел в себе силы, поднялся и ушел. Дверь спальни закрылась.

Слегка опьянев от приключений долгой ночи, открыв в отце то, что и не чаял открыть, Вилли сбросил одежду и как бревно повалился в кровать.

Метки:  

Вот я опять в пути от меня ко мне

Четверг, 27 Марта 2014 г. 19:27 + в цитатник

Так вместе с памятью в теле живет тоска.
Так льются слезы от самых правдивых сказок.

Вот я иду осторожно себя искать, складывать постепенно, как будто паззл.
Вот я опять в пути от меня ко мне, сотни шагов станут сотнею сантиметров.
Встретишь меня у развилки, пришпорь коней, мимо скачи, за порывистым теплым ветром.

И ничего не рассказывай, я - сама. Тут имя мое в лесную листву впиталось.
Однажды я просто взяла и сошла с ума, как сходят с высоких лестниц и пьедесталов.

Однажды я просто неслышно в себя вернусь по компасу, что все время носила слева,
чтоб снова тоска опускалась на глубину
сердца, которое долго тебя жалело.

Метки:  

Только бы остаться самим собой

Четверг, 27 Марта 2014 г. 19:11 + в цитатник


Только бы остаться
Самим собой,
Встретить отрешённо
Холод и зной,
И не испугаться
Дрём-голосов,
И не захлебнуться
В омуте снов,
И не затеряться
В пляске теней,
И не оступиться
В пропасти дней.

Только б не сломаться
Под тяжестью слов,
Буднями умыться
В редкий улов,
Выплакать ночами
Горечь утрат,
Заново дивиться
Зелени трав,
С небом породниться
Песней орла,
Взвесить небылицы
Мерой узла.

Сжечь в огне смятений
Подлость и ложь,
К черту разговоры -
Не проведёшь,
Выстудить ветрами
Сумерек страх,
И развеять пепел
Выгод и благ,
И не подавиться
Горькой молвой,
Только бы остаться
Самим собой.

("Калинов Мост")


0_b98b6_4d0831ca_orig Morgan Weistling (541x700, 135Kb)

Метки:  

Снова быть собой

Четверг, 27 Марта 2014 г. 19:06 + в цитатник


Как утром капелька росы тяготеет к паденью,
как к Солнцу тянется трава - я к тебе тяготею.
И, хоть свои резоны есть у травы,
но Солнцу это, право, все равно... Увы...
И может обойтись земля
без росы. Ах, как жаль.

Я понимаю это днем - только ночью мне снится,
как мы летим с тобой вдвоем - выше гор, там, где птицы
несут на крыльях бесконечный рассвет.
Мы так легки, что нас как будто бы и нет!
А просыпаюсь - и со мною
только нежность и печаль...

Лёгкие люди!
И ты, и я - мы оба пёрышки-люди.
Лётные люди...

Как утром капелька росы тяготеет к паденью,
как к Солнцу тянется трава - я к тебе тяготею.
И пусть мой путь покуда так одинок,
и так отчаянья отчетлив шёпоток -
меня хранит моей Любви
восходящий поток!

(Ирина Богушевская -Лёгкие люди)


106119982_large_picturecontentpid3118beta161e53 (700x516, 156Kb)
Прослушать запись Скачать файл

Метки:  

Поиск сообщений в Солнечный_берег
Страницы: [8] 7 6 5 4 3 2 1 Календарь