-Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в ЛедиМилаАлдр

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 09.07.2012
Записей: 3214
Комментариев: 661
Написано: 4849

Про ангелов и учителей

Воскресенье, 14 Июля 2013 г. 17:09 + в цитатник

Марина Аромштам

 

Сначала я узнала о том, что Большую премию литературного конкурса «Заветная мечта» (2008) детское жюри присудило книге Марины Аромштам «Когда отдыхают ангелы» (издательство «КомпасГид»), потом за вечер прочла саму книгу. Особенно была поражена идеей о том, что, оказывается, когда ты делаешь добрые дела, твой ангел отдыхает и может помочь кому-нибудь еще. После этого вопрос, напрашиваться ли на интервью, для меня был решен…

 

 

– А что Вы сами делаете для того, чтобы Ваш ангел отдыхал?

– (Смеется.) Все-таки не стоит путать автора и человека, я была бы слишком амбициозной, если бы подняла руку к козырьку и сказала, будто все в порядке, ангелы отдыхают. Я, безусловно, стараюсь жить по каким-то нравственным принципам, но не знаю, достаточно ли их для того, чтобы у ангелов появилось свободное от меня время.

– Как Вам пришла эта блестящая идея про ангелов?

– Самое фантастическое, с чем сталкиваются читатели в моей книжке, на самом деле реально. В этой повести очень мало придуманного. Сюжет про ангелов взят из жизни, он был подарен мне в сложных обстоятельствах. Потом я действительно рассказывала эту историю своим ученикам, многие из которых стали прототипами моих персонажей. Они на нее как-то отреагировали. А потом забыли. И вспомнили о ней только после того, как прочитали эту книжку.

– И у первоклассницы Алины, от лица которой идет повествование, был прототип?

– Конечно. Но он самый условный, потому что у меня в классе было две ученицы, которые дали героине имя Алина. Эта линия наиболее придуманная.

– А кому адресована Ваша книга? Хотя речь и идет о начальной школе, проблемы в тексте поднимаются серьезные. К тому же учительница Марсем иногда высказывается о детях так круто, что мало не покажется…

– Конечно, книга не для маленьких. Условно роман написан для людей от 14 лет. А вообще – она для тех, кого тема школы, взаимоотношений детей и взрослых почему-то волнует.

– Я правильно поняла, что Вы около 20 лет проработали в школе, и именно этот опыт лег в основу образа Марсем?

– Да, следы профессиональной деформации скрыть трудно (смеется), хотя уже десять лет я занимаюсь журналистикой. Но от прошлого не могу отказаться, оно в меня въелось.

– А вообще, детскому писателю обязательно быть педагогом?

– Нет. Отечественная и западная литература доказывает, что к детскому писательству люди приходили из самых разных областей. Может быть, вопрос стоило поставить наоборот: насколько характерно для учителя открывать для себя писательскую стезю? В мировой литературе есть очень яркие имена, вышедшие из педагогической среды. Сельма Лагерлеф изначально писала учебник по географии, из него-то и вырос Нильс с дикими гусями. Сказка Лагерлеф стала неподражаемым образцом детской книги. Другой пример – немецкий писатель Михаэль Энде, придумавший «Бесконечную историю», был преподавателем. Японец Кэндзиро Хайтани, чья книжка «Взгляд кролика» недавно вышла в издательстве «Самокат», также работал в школе. Он вообще учительствовал достаточно долго, поэтому очень рельефно нарисовал японскую школу. Сразу чувствуется: он знает школьные реалии не понаслышке. Ну, и о Макаренко нельзя не вспомнить. Он завещал написать на могильном камне «Писателю Макаренко».

– А как Вы поняли, что пора переходить к писательству?

– На этот вопрос я, наверное, не смогу ответить, хотя моя трудовая биография четко делится на три части. Я действительно очень долго была учителем. А внутри этой профессии, как известно, нужно выживать, чтобы она тебя не съела. Поэтому чем я только ни занималась: праздники детям устраивала, придумывала игры, ставила пьесы. Я написала свою первую заметку для школьной газеты, показала ее одному приятелю, а он работал в «Учительской газете». Заметка ему так понравилась, что он руками всплеснул и понес ее в редакцию. С этой заметки начался новый этап в моей жизни – вхождение в журналистику. Но параллельно я продолжала писать текстики и для детей – диктанты и маленькие пьески. Все хотела, чтобы моим ученикам было жить легче и интересней. И вот ведь какая странная история получилась: хотела научить своих учеников писать сочинения, в итоге научилась писать сама. В какой-то момент я начала записывать свои впечатления и переживания, связанные с детьми. Статьи стали публиковать, потом предложили мне вести педагогический журнал. Через год после того, как я стала писать активно, я выпустила класс и ушла из школы. Полтора года, правда, пришлось совмещать преподавание и журналистику. Надо было школьное дело до конца довести.

Переход в журналистику был очень сложным. Мои новые товарищи по цеху в большинстве своем окончили журфак. А про меня знали: я училка. Так меня и воспринимали. Я долго чувствовала свою «нелегитимность» и вроде бы ограниченность. Наверное, так оно и было, но я, мне кажется, быстро училась этому ремеслу.

Почему я стала писать художественные тексты, не знаю. Однажды сочинила рассказик и отправила в «Кукумбер» по электронной почте. Редактор «Кукумбера» Дина Крупская ответила: «Присылайте все, что у вас есть». А у меня больше ничего и не было. Мне даже совестно стало – что у меня ничего нет. И я начала торопиться. Стартовать в качестве писателя в 47 лет, значит, постоянно ощущать дефицит времени. Два года прошло после первого рассказа – и я две книжки написала. «Когда отдыхают ангелы» – вторая. Первая еще не издана.

– Кстати, в этом романе Вы пишете: «Чтение – вещь интимная, глубоко личная. Книга человеку друг, а не чиновник высшего ранга. И никто не имеет права принуждать меня читать». А как же в таком случае быть со школьной программой?

– Эта беда, которую я пыталась решить, работая учительницей. Например, я не учила детей читать по Букварю. Я использовала специальную методику – так называемую образную методику обучения грамоте. Мы сочиняли вокруг каждой буквы сказки. Играли в игры со словами. Затем «открыли» классную библиотеку. Наступил момент, когда каждый ребенок должен был подойти к стеллажу и выбрать себе книгу, которую хотел бы читать. Ту, которая была ему по силам. И каждый наш день начинался с 20 минут свободного чтения самостоятельно выбранной книжки. Этот опыт я и описываю в «Ангелах...».

– Кстати, почему Марсем читает детям именно «Короля Матиуша Первого» Януша Корчака?

– Дети выбирают себе любимые книги, так же поступает и учительница. Эта книга для меня очень важна. Я, как и Марсем, читала ее своим ученикам перед расставанием, мне хотелось, чтоб эта повесть осталась с ними. Марсем хочет того же. Ведь «Король Матиуш Первый» – не только чудесная сказочная повесть. Это еще и детский «учебник» по психологии, социологии и праву. Вообще у меня есть три любимые детские книги: «Маугли» Киплинга, «Матиуш» Корчака и «Повелитель мух» Голдинга. Эти тексты адресованы разным возрастам. Киплинг – книжка для пяти–шестилетних детей, Корчак рассчитан на детей 10–12 лет, а Голдинг – на подростков. Я бы эти книги читала вслух всем детям.

– И все-таки после всех метаний и рассуждений Марсем, что движет педагогом: любовь или нечто другое?

– Мне кажется, слово «любовь» вообще следовало бы вычеркнуть из педагогического лексикона. Оно провоцирует на злоупотребление и мало что объясняет. Скорее – запутывает. Учителем, безусловно, движет энергия заблуждения. И эта профессия по своей сути глубоко трагическая, потому что педагог очень редко достигает поставленной цели. Чем выше и чище эта цель, тем она более невероятна. А другие и ставить не имеет смысла. Иными словами, педагог слишком часто ошибается и в своих прогнозах, и в своих методах. Единственное, что в какой-то мере искупает его ошибки, – честность взаимоотношений с детьми и серьезность, глубина переживаний. Об этом и я пыталась рассказать в своем романе.

– Но не слишком ли сурово Марсем судит об учениках?

– Она относится к ним честно. Думает о детях как об обычных людях, и поэтому ее отношения с ними сложны: ведь все ученики разные, каждый – со своим характером, со своей волей. Знаете, без чего учитель не может быть учителем? Без умения взаимодействовать с чужими волями. Любой молодой практикант, входящий в класс, чувствует себя дрессировщиком, попадающим в клетку с дикими зверями. Перед ним тридцать учеников, каждый со своей волей. И эти воли чаще всего желают чего-то своего, совсем не того, что нужно в данный момент учителю. Эти детские воли при любом столкновении с волей взрослого начинают сопротивляться – всему «доброму, светлому и вечному», что желают им навязать. И вот если у учителя нет умения противостоять разнонаправленным детским волям, то такой человек педагогом быть не может. Учительский талант – это умение продавливать свою волю наименее травматичными средствами. И это, к сожалению, незаменимо в школьной системе.

– А что должен делать писатель, чтобы дети его услышали и, более того, стали читать его книги?

– Дело писателя – писать, он ни над кем не властен.

– Но Вы же не будете отрицать того, что детская и взрослая литература – вещи разные?

– Психологически точно угаданное попадание – вот что делает книгу – взрослую или детскую – «читаемой»: когда у читателя возникает возможность идентифицироваться с кем-то из героев, узнать в нем самого себя, свои проблемы, которые он сам не мог сформулировать и выговорить. Это и есть встреча писателя и читателя.

– А с чем Вы связываете тот факт, что в русской литературе не принято говорить о детских проблемах? Вообще в России жанр подросткового романа как-то не приживается. У нас чаще с детьми сюсюкают…

– Совершенно с этим не согласна. Ведь именно в русской литературе впервые появилась одиозная трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность». А теперь у нас существует целая обойма таких «детств» и «отрочеств», с помощью которых писатели пытались понять ребенка. Если литература когда-то и сюсюкала с детьми, то на стыке XIX и ХХ веков. Но этот тон соответствовал образу ребенка, доминирующему в общественном сознании. А в начале ХХ века возникла гигантская фигура Чуковского, совершившего перелом в детской литературе. Вот уж у кого нет никакого сюсюканья! Чуковский испытал сильное влияние английской литературы, а она лишена мягкости. Посмотрите: все его сказки построены на конфликтах, там всякое возможно – одни персонажи поедают других или убивают друг друга. Чего только стоит сложный образ Крокодила, проглотившего солнце! Что же касается отечественного подросткового романа, тут мне сложно судить. Когда я была маленькой, то читала Волкова, Софью Прокофьеву, Марка Твена, Дефо, Стивенсона. Потом, в четвертом классе, пришла очередь Дюма и Джека Лондона. А в седьмом классе я переключилась на Гюго, в котором завязла, и читала один его роман за другим. Поэтому отечественные школьные повести я миновала.

– А как, по-вашему, выглядит сегодняшняя детская литература?

– Мне трудно говорить обо всем спектре. В последнее время пытаюсь осмыслить современную литературу для маленьких. И тут стоит говорить именно о явлении детской книги: литература как таковая уступает место арт-продукту. Текст уже не существует (а порой и не имеет ценности) без картинок и книжной архитектуры. К тому же подобные проекты, в основном, переводные, наши издатели очень робко экспериментируют и сами мало что придумывают – как правило, привозят из-за рубежа готовые книжные макеты и тут их реализуют. Сегодня в почете коротенькие, даже рудиментарные тексты. Отчасти понятно, почему это происходит: книжка изо всех сил противостоит мощной визуальной среде. Другое дело, что упрощение текста и комиксные тенденции просматриваются уже и в книгах для детей более старшего возраста. И когда ты видишь такие странные вещи, адресованные младшеклассникам и даже подросткам, охватывает тоска. Что же говорить о книгах для взрослых… На рынке уже существует философия в комиксах…

– Считается, что люди не читают работы Канта и Фрейда, потому что это очень сложная литература. А если им все разъяснить и упростить, изобразить в виде комикса, глядишь, да и прочтут…

– И поумнеют? Вряд ли. Схема по Канту или Фрейду – всего лишь схема. Она не равна содержанию их произведений. Тут какие-то другие задачи решаются. Какие – нужно подумать.

 

 
Беседовала Алена Бондарева

КОГДА ОТДЫХАЮТ АНГЕЛЫ...
2266418-9ff1254ebc7751ec.jpg
"Это очень важно - узнать про ангелов. Но слова должны за что-то зацепиться. За что-то внутри. Иначе они скользнут мимо. Как ветер. 
Как шум проезжающего автомобиля. 
Как чужая кошка, бегущая через двор. Она, такая мягкая и пушистая, бежит по своим делам и не имеет к тебе никакого отношения. Ты, конечно, можешь ее погладить - если она не испугается. И если ты не испугаешься погладить чужую, неизвестную кошку, только что выбравшуюся из подвала, - вдруг она заразная? Но даже если ты ее погладишь, это ничего не изменит в твоей жизни. И в жизни кошки тоже. Она все равно побежит дальше, по своим делам. И ты пойдешь дальше, будто бы никого не гладил. 
С ангелами так нельзя. Нельзя поступить с ними так же, как с этой неизвестной кошкой: все узнать - и пойти по своим делам. Ты должен будешь с этим жить. Дальше - жить с этим..."
 
Это аннотация к книге Марины Аромштам "Когда отдыхают ангелы"
 

ЦИТАТЫ :

"... Я - против подвигов. Если жизнь нормальная, в ней не должно быть подвигов. Я где-то читала: в реальности человек не совершает подвигов. Он совершает поступки. Подвиг это или не подвиг, решают другие люди. Потомки. Те, кто может взглянуть на чужую смерть со стороны. Они думают: ах, как красиво этот человек умер! Настоящий герой!..."

"Чтение - вещь интимная, глубоко личная. Книга - человеку друг, а не чиновник высшего ранга. И никто не имеет права принуждать меня читать что бы то ни было. Даже очень важное."

"...Как-то я встретила человека, который каждый день перед заходом солнца начищал до блеска свою лопату. Лопата сияла так, что в нее можно было смотреться – как в зеркало. Я спросила, зачем он это делает. «У каждого из нас есть ангел, - сказал человек. - Тот, что отвечает за наши поступки. Но ангелы не могут заниматься только нами. Если мы делаем что-то правильно – хоть что-то делаем правильно, они улетают по другим важным делам. И тогда одной бедой в мире становится меньше. Если же мы пакостим, ангелы должны оставаться рядом – исправлять наши пакости. Мой ангел знает: вечером я всегда чищу лопату. В то время он может быть за меня спокоен, может от меня отдохнуть. И он летит спасать кого-нибудь - от землетрясения, бури, камнепада. Летит туда, где нужны усилия многих ангелов. И если хоть один не явится в нужный момент, последствия могут оказаться печальными.

Это очень важно - узнать про ангелов. Но слова должны за что-то зацепиться. За что-то внутри. Иначе они скользнут мимо. Как ветер. Как шум проезжающего автомобиля. Как чужая кошка, бегущая через двор. Она, такая мягкая и пушистая, бежит по своим делами, не имеет к тебе никакого отношения. Ты, конечно, можешь ее погладить - если она не испугается. И если ты не испугаешься погладить чужую, неизвестную кошку, только что выбравшуюся из подвала - вдруг она заразная? Но даже если ты ее погладишь, это ничего не изменит в твоей жизни. И в жизни кошки тоже. Она все равно побежит дальше, по своим делам. И ты пойдешь дальше, будто бы никого не гладил. А с ангелами так нельзя. Нельзя поступить с ними так же, как с этой неизвестной кошкой: все узнать - и пойти по своим делам. Ты должен будешь с этим жить. Дальше - жить с этим...»

Марина АРОМШТАМ


Когда отдыхают ангелы

Как мы и обещали, печатаем в рубрике «Детское чтение» фрагмент из романа Марины Аромштам «Когда отдыхают ангелы». Рукопись романа получила Большую премию на конкурсе «Заветная мечта», причём мнения взрослого и детского жюри совпали. Это неудивительно: книга, посвящённая школе, написана так, что читается на одном дыхании и школьниками, и учителями.

Собственно всё повествование строится на стыке двух линий: одна — это рассказ девочки Алины о своей жизни в школе и семье, вторая — дневник Марсём, Маргариты Семёновны, учительницы Алины. Она пытается понять в нём причины своих побед и поражений — и делает это так интересно, что роман вполне можно рекомендовать и как практическое психолого-педагогическое пособие для учителя.

Предлагаем фрагмент из дневника Марсём, в котором она вспоминает о поездке в одну из школ в Швеции и о важной встрече, повлиявшей на её жизнь. Он идёт в тексте романа после истории о том, как мальчишки в классе Марсём свинтили все магнитики со школьных шкафчиков. Проводя с ними “воспитательную работу”, Марсём рассказывает историю об ангелах, которую услышала в Швеции. Она произвела на детей неожиданное впечатление…

Тайное знание? Возможно, для Йона это не было тайной. Ведь мне он об этом рассказал? Но, может быть, это был особый дар. Дар неслучившейся любви.

Мы познакомились в Швеции, в той школе, куда после конкурса послал меня умный и хитрый Зубов.

Собственно, никакой Швеции оттуда не было видно. Видны были лес и камни. Такие огромные валуны с сединами мха. Они обнаруживаются в самых неожиданных местах между соснами, будто напоминают, что люди — молокососы, хоть и воображают о себе не весть что.

Среди этих сосен и валунов стоит школьный посёлок: деревянные бараки на фоне средневековых развалин. То ли остатки деревни после нашествия вражеских рыцарей, то ли свергнувшее власть феодала поселение свободных мастеров. В общем, ничего современного. Дровяное отопление, свечное освещение. Средневековые развалины — не настоящие. То есть настоящие, но не средневековые. В какой-то момент в посёлке решили построить замок — для театральных занятий. И почти построили, но в процессе строительства он взял и сгорел. Кто-то не сумел преодолеть привычки к свечному освещению и что-то не так включил или выключил. Поэтому случилось замыкание и возник пожар. Я это рассказываю, чтобы дальше всё было понятно.

Первый раз я увидела Йона на дорожке, которая отделяла школьные домики от леса. <…>

Неожиданно совсем близко раздалось странное цоканье, и из-за поворота вышел человек. Такой огромный, в соломенной шляпе, с заступом на плече и в деревянных башмаках. В деревянных башмаках!

Я просто остолбенела при виде этой шляпы и этих башмаков. Я забыла про все свои проблемы: когда на тебя живьём надвигается фрагмент картины Ван Гога, c человеком случается культурный шок. И оттого, что этот фрагмент слегка замедляет шаг, приветливо машет ручищей и говорит: “Hello!”, легче не становится.

Фрагмент с картины Ван Гога процокал дальше и скрылся за бараками. Чтобы получить доказательства подлинности происходящего, мне пришлось себя ущипнуть. И потом, в течение всего дня, я мучилась только одним вопросом: “Как бы узнать, кто это?”

Мучилась, как оказалось, напрасно. Стоило мне между делом поинтересоваться: “Кто это — в башмаках и шляпе?”, я сразу же получила исчерпывающий ответ: это Йон. Садовник. Он следит за школьным огородом.

Мне хватило выдержки не броситься разыскивать огород в ту же минуту. Наоборот. Я внимательно наблюдала за дискуссией во время урока литературы (хотя она велась по-шведски), нарисовала восковыми мелками корову как символ погружённого в себя животного и походила спиной вперёд на занятиях по искусству движения. И только после этого — после дискуссии, коровы и ходьбы спиной вперёд — отправилась в направлении, где должен был находиться огород.

В огороде действительно работал Йон — в той самой шляпе и в тех самых деревянных башмаках. То есть не то чтобы работал. Он чистил лопату. Вообще-то в этом нет ничего особенного — в том, чтобы чистить лопату. Каждый нормальный человек после работы счищает со штыка налипшую землю. Но Йон не просто счищал землю, и даже не просто протирал лопату тряпочкой. Он надраивал её так, будто хотел превратить в зеркало. И время от времени, чтобы убедиться в исполнении своего намерения, поглядывал на блестящую поверхность.

— Любуешься собственным отражением? Как сидит шляпа?

Это я сказала вместо приветствия, кивнув в сторону лопаты. Чтобы быть ехидной и отвести от себя подозрения — если таковые почему-то возникнут.

То есть я сказала не прямо так. Я сказала то, что позволял мне мой английский:

— Тебе нравится то, что ты видишь? Твоя шляпа? Твоё лицо?

— Я чищу лопату, — строго ответил Йон. Видимо, шутка не показалась ему безобидной.

— Но она уже чистая.

— Она должна блестеть!

— Она уже блестит.

— Она должна блестеть, как зеркало.

Йон отвернулся, чтобы я ему не мешала. И мне пришлось уйти. А потом, через пару дней, я опять шла куда-то через огород. В этот раз Йон начищал тяпку. Уж блестевшая лопата была отставлена в сторону, и в неё заглядывалось раскрасневшееся к вечеру солнце.

— И это тоже должно блестеть?

Йон кивнул.

— Как зеркало?

Йон продолжал натирать тяпку.

— Все инструменты должны блестеть?

— Да, все.

— Ты ждёшь красивых девушек? Чтобы они на себя смотрели?

Конечно же, я хотела сказать не так. Я хотела сказать: “Собираешь по вечерам красавиц, побивших зеркала?” Но у меня так не получилось.

Неожиданно Йон предложил:

— Хочешь посмотреть?

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Поэтому продолжала стоять на месте и молчать. В общем-то, как дура. Йон поощрительно улыбнулся и поманил меня рукой. Я стала приближаться — такими малюсенькими шажками, чувствуя себя пойманной в ловушку. Он смерил взглядом мой рост, достал лопату с коротким черенком и поставил передо мной:

— Красиво?

Слова относились не к лопате. Слова относились ко мне, и я смутилась. Пожала плечами.

— Не знаю, что сказать.

— Красиво! — утвердительно заметил Йон и улыбнулся.

— А где же остальные? — я имела в виду красавиц. Нельзя же было оставить за ним последнее слово.

— Остальным это неинтересно.

— Что — неинтересно? Почему ты чистишь лопаты?

— Пойдём, скоро ужин.

Йон запер инструменты в сарайчик, и мы пошли в сторону кухни. Это было так странно: я — и рядом он, такой огромный, в своих деревянных башмаках.

На следующий день я попросилась на практику в огород. Мне разрешили. Возможно, мне пойдёт на пользу, если со мной поработает Йон. Он хорошо знает своё дело. А в школе любое занятие связано с воспитанием.

Я думала, я мечтала: после работы мне доверят натирать лопаты. К моему удивлению, Йон сразу и безоговорочно отклонил это предложение.

— Ты просто сиди и смотри. Мне от этого хорошо, — сказал он и стал начищать металл ловкими, правильно рассчитанными движениями. Каждый раз, заканчивая, он призывал меня взглянуть на своё отражение — то в лопате, то в тяпке, то в узком лезвии ручной бороны. Сначала я рассматривала себя внимательно, потом начала корчить рожи и кривляться. Йон улыбался, будто чистка лопат приобрела дополнительный смысл.

На самом деле он почти не пользовался ни лопатой, ни тяпкой. Он чистил их, что называется, из любви к искусству. А работал в основном руками, стоя на коленях, перетирая землю, шевеля её своими огромными ручищами, которые казались странно ловкими, умелыми и — такими ласковыми.

Я поймала себя на мысли, что движения его рук кажутся мне почти эротичными. Я подумала: как жалко, что это — не мне! И испугалась. Йон перехватил мой взгляд. И, наверное, тоже что-то почувствовал. Он вдруг заторопился. Сказал, нужно сегодня закончить пораньше. Раньше, чем всегда.

— Почему?

— У меня дела. В лесу.

— В лесу?

— Я там немного чищу. Лесу тоже уход нужен. Я наметил себе участок. Это, это…

Он искал слово. По-английски он говорил лучше, чем я, но всё-таки не совсем свободно.

— Служба?

Я хотела сказать, служение. Но он понял и кивнул:

— Да, служба.

— Ты следишь за деревьями, как они себя чувствуют?

— Я очищаю кору. От того, что на ней нарастает, — он показал мне большой нож — с таким же блестящим лезвием, как металлические части всех его инструментов. — И ещё мечу сухие стволы. 
А потом вырубаю и жгу.

— Ты ходишь в лес жечь костёр?

Йон кивнул.

— Я тоже люблю костёр.

— Я не люблю. Я чищу.

— Я тоже хочу чистить.

— Это непросто. Это такое большое искусство — правильно жечь костёр.

— Правильно? Что значит — правильно?

— Не должно оставаться углей. Только зола. Одна зола. Иначе лесу будет плохо.

— Одна зола?

— Да, зола. Уголь — это вредно. Он лежит на земле или в земле — сто лет, двести — и с ним ничего не происходит. Для леса это плохо, грязь. Родимые пятна.

— А зола?

— Зола — это другое. Это пища. Пища для деревьев. Поэтому жечь надо до золы. И это непросто.

— Научи меня! Научи, пожалуйста.

— Да, да, конечно. Но не сегодня. Потом. Как-нибудь потом.

Я поняла: он не хочет идти со мной в лес. Он боится.

И разгневалась. Рассердилась. Такой большой — и такой трус!

Но Йон всё-таки позвал меня жечь костёр. За три дня до нашего отъезда. Весь день мы провели за чисткой деревьев. Иногда он подсаживал меня, чтобы я могла забраться повыше: садился на корточки и сплетал пальцы рук. Получалась такая живая ступенька. Сначала я опасалась сделать ему больно. И было как-то неловко. Но потом поняла: это работа. Йон считает, что это работа. Поэтому — всё в порядке. И наступала на подставленные руки уже смелее, а затем устраивалась в основании какой-нибудь толстой ветки, как в гнезде.

Вечером Йон развёл костёр. Мы сидели, ели хлеб с сыром и смотрели на огонь, как он скачет по поленьям. Время от времени Йон поднимался и шевелил дрова — чтобы они смогли прогореть до золы. Огонь, сначала большой и сильный, плясал и радовался пище. А я думала, мне мало на него смотреть. Мне этого мало. Я хочу, чтобы Йон, который сейчас сидит рядом в своих неотменимых башмаках, обнял меня и прижал к себе. Я хочу почувствовать его близко-близко, каждой клеточкой своего существа. И я знала: он тоже этого хочет. Очень-очень хочет.

— Мне нужно тебе что-то сказать.

Сердце внутри дёрнулось и выпустило в сосуды свежую, тёплую кровь. Но кто-то внутри противно ухмыльнулся: “Ну, прямо классика жанра. Как в кино!”

— Я должен объяснить про лопаты — сказал Йон. — Когда я был маленьким, у меня не было отца. Для мальчика это, знаешь, плохо. Очень плохо — когда без отца. И я был нехорошим ребёнком. Я делал много плохого. Так что моя мать часто плакала. Потом я подрос, и меня увидел один человек — как я делаю плохое. Он сказал: у каждого из нас есть ангел. И у тебя тоже. Ангелы должны делать добрые дела. Но твой ангел — не делает. Не может. Ты привязал его к себе своими дурными делами. Спутал его крылья. И знаешь, что хуже всего? Ты не умеешь держать слово.

Этот человек стал мне как отец. Я потом многому у него научился — ухаживать за деревьями и за землёй. Так, чтобы она не обижалась. Чтобы ей было приятно. И я дал слово — каждый день чистить инструмент. До блеска. Как бы я ни уставал, как бы ни хотелось мне всё поскорее закончить, я должен начистить инструмент, чтобы он блестел, как зеркало. В это время мой ангел за меня спокоен. Он от меня отдыхает, от тревог обо мне. Он может лететь, куда ему надо. Делать что-нибудь хорошее. Что-нибудь такое, где без него нельзя обойтись.

И Йон меня не обнял. Не прижал к себе. И не поцеловал. Потому что не мог не думать об ангеле. О том, что у ангела много забот. Вдруг из-за этого он не сможет лететь по своим добрым делам?

А я думала о том, что в Москве у меня муж и дети. Которых я люблю. И по которым уже соскучилась. Сильно соскучилась. Я так давно живу без них в этой Швеции. Я живу здесь уже целый месяц. Будто меня забросило на другую планету, в другую жизнь. И она течёт своим чередом. Не имея отношения к моей московской жизни. Но это не так. Совсем не так.

Последний раз мы с Йоном увиделись на пристани, откуда уходил наш теплоход. Он вручил мне пакет. Сказал, пока не смотри. Откроешь, когда отплывёте. И ещё — не надо писать письма. Не надо тратить на это время. У тебя в Москве будет много дел — муж и дети. Ты будешь ходить в свою школу. Тебе нужно сосредоточиться. На том, что ждёт дома.

Я с ним согласилась. С ним и с его ангелом. Я кивнула и пошла через таможню, на палубу. Йона оттуда уже не было видно. Потом теплоход дал прощальный гудок, тяжело вздохнул и двинулся с места.

Воды между берегом и кораблём становилось всё больше и больше. Швеция стала таять, а потом превратилась в воспоминание. В призрачный остров. В небывалую землю, которая случайно привиделась во сне. Мало ли, что там привидится!

 

В каюте я открыла пакет. Там лежали деревянные башмаки. Они пришлись мне точно впору. Как он узнал мой размер?

Рубрики:  Ангельское
Детская литература
Школьное
Учитель... Перед именем твоим...
Метки:  
Понравилось: 2 пользователям



 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку