-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Илларионовна

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 16.10.2011
Записей: 25
Комментариев: 7
Написано: 114

Этот дневник я посвящаю удивительной и замечательной женщине,моей старшей подруге и наставнице - Ларисе Федоровне Тумановой.Она написала книгу Мои воспоминания. Книга не была опубликована. Здесь будут приведены фрагменты из книги: Л.Ф. ТУМАНОВА МОИ ВОСПОМИНАНИЯ.

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ....

Среда, 02 Ноября 2011 г. 00:27 + в цитатник
Вчера перестало биться сердце ЛАРИСЫ ФЕДОРОВНЫ ТУМАНОВОЙ.

Все в этом мире эфемерно
Прощайте, дорогая, навсегда.
Прощайте...... Мы так любили вас безмерно
И не забудем никогда.



Бары ...

Л.Ф.ТУМАНОВА.МОИ ВОСПОМИНАНИЯ. НАША СЕМЬЯ

Четверг, 27 Октября 2011 г. 00:10 + в цитатник
Лархор (700x494, 21Kb)
Друзья мои! Волей судьбы
Я навсегда вас покидаю
И в память о минувших днях
Частицу сердца оставляю!
Бары ...

НАША СЕМЬЯ

Семья у нас была уникальная.
Моя мама – Отоцкая Мария Лукьяновна (Юлиановна) овдовела в 35 лет, оставшись с 7 детьми, старшему из которых не было 17 лет. Это был сын Саша. Потом были Леня, Надя, Аня, Вера, Соня и Володя. После смерти мужа мама вышла замуж за молодого человека на 15 лет моложе себя – Бондаренко Федора Прокоповича, любовь к которому пронесла всю свою жизнь.
Дело в том, что мама родилась в семье потомственного дворянина – Отоцкого, который закончил Краковский медицинский факультет и был выслан на Украину, как участник повстанческого движения в Польше. На Украине он обрел вторую родину и жил там до конца своих дней.
Мама была в семье самая младшая, и дедушка с бабушкой решили ее определить, то-есть выдать замуж за хорошего человека своего круга – учителя гимназии, некого Холинковского, который был на 12 лет старше мамы.
Венчали их с разрешения архиерея, так как маме не было шестнадцати лет. Мама глубоко уважала своего мужа, который ее очень любил. Была прекрасная семья. Уже было 7 человек детей, когда в дом пришла большая беда. Заболел муж, причем неизлечимой болезнью – раком.
Однажды, будучи уже больным, муж мамы привел в дом красивого молодого человека и представил новым учителем, который только закончил духовную семинарию, но предпочел быть учителем русской словесности, а не священником.
С того времени он стал как бы членом их семьи.
Впервые в жизни провинциальный молодой человек попал в круг светских людей. Молодому учителю из семьи сельского фельдшера мама казалась недосягаемой звездой. Ее внешность, воспитание, благородство, умение управлять такой большой семьей и прислугой – поражали его.
Он с благоговением бывал в этом доме, где всегда было интересно и приятно.
Собирались светские люди, так называемая интеллигенция того времени: священники, врачи, учителя. Мама была душой этого общества. Веселого нрава, гостеприимная, обладающая красивым сопрано, она пела и играла на фисгармонии или гитаре, доставляя удовольствие всем присутствующим.
После смерти мужа в сердце мамы пробудилась первая любовь к молодому учителю, который уже питал к ней сильное чувство, всеми силами стараясь его скрыть.
И начались их страдания, так как ни родители молодого учителя, ни мамины родители не хотели дать благословения на их брак. Да как могли согласиться родители юноши, которому 21 год, на брак с женщиной старше его на 15 лет да еще с семью сиротами: мал - мала меньше.
А родители мамы и слышать не хотели, чтобы их дочь связала свою жизнь с мужиком, как они называли жениха, и грозили совершенно от нее отказаться. Несмотря на свои чувства к учителю, мама пыталась его убедить, что она ему не пара, мотивируя возрастом и вереницей детей. Но он был неумолим и грозил застрелиться в ее доме в случае отказа.
У мамы были женихи ее круга и возраста, но мама любила его одного – это была ее первая любовь!
И любовь победила! Вопреки всем преградам и заклинаниям, они пошли под венец и счастливо прожили в любви и согласии пятьдесят семь лет супружеской жизни.
Конечно, с годами родители и мамы и папы простили их, и мама ездила к своим родителям в гости с детьми от второго брака. А родители папы приезжали к нам в гости. Но меня тогда еще не было на свете.
Дедушка и бабушка Отоцкие жили на Украине в местечке Голосков. Дедушка, получив медицинское образование в Кракове, был уникальным врачом, как многие врачи того времени. Он лечил от всех болезней и делал любые хирургические операции. Слава его была велика! Бедных он лечил бесплатно, так как сам был очень добрый и достаточно состоятельный.
Жили Отоцкие шикарно по тем временам. Всю обстановку в дом и наряды всей семье выписывались из-за границы.
Моя самая старшая сестра от второго брака – Нина помнит, как она маленькой гостила с мамой у Отоцких. Запомнилась ей большая гостиная с бордовой плюшевой мягкой мебелью на углах с золотистыми вензелями, такие же плюшевые портьеры на окнах и дверях, картины и ковры. Но особенно запечатлелся в ее памяти граммофон с огромной красной трубой и фисгармония, на которой мама играла и пела.
Дом их располагался в огромном парке у небольшой речушки.
Моя самая старшая сестра от первого маминого брака – Надя рассказывала нам, уже взрослым, как она, будучи девушкой, гостила у Отоцких, и вместе с дядей Геней (братом мамы) и подругами они катались в амазонках на прекрасных дедушкиных лошадях.
По рассказам сестры Нины дедушка Отоцкий был высокого роста - старик с красивым лицом, седой вьющейся шевелюрой и небольшой клинообразной бородкой. Бабушка была проще, не такая интересная, но добрая и ласковая. Жили они очень дружно в любви и согласии.
Они были очень богатые. Дедушка имел четыре аптеки в разных городах Украины.
У Отоцких было три дочери: Хеля, Геля, Мария и один единственный сын Геня. Мама была самая младшая из дочерей. Каждой дочери дедушка в приданое давал аптеку с провизором. Лекарства в аптеки привозили из-за границы. Провизора были греки и армяне.
Дедушка Отоцкий был универсальным врачом. Слава его выходила далеко за пределы губернии.
Помню такой случай: мы жили в городе Первомайске Одесской области.
Это был 1926 год. Мне было девять лет, и мама взяла меня с собой к своей шляпошнице. Разговорившись с мамой, и, узнав, что она дочь Отоцкого, шляпошница воскликнула: «Это мой спаситель!»
Обрадовавшись встрече, она нам поведала, как дедушка ее оперировал и вернул ее к жизни. Она даже не хотела брать деньги за шляпу, но мама, конечно, расплатилась.
О семье Отоцких мы, дети, мало знаем, так как после 1917 года даже страшно было об этом вспоминать, и мама нам ничего не рассказывала. Мы никогда маму не спрашивали о ее жизни у родителей. Жизнь мамы в доме родителей скрывалась от нас.
Я только во Львове впервые увидела фотографию папы в военной форме. Оказывается, он вернулся с первой мировой войны в звании поручика царской армии. Эта фотография тщательно пряталась родителями при сталинском режиме, тем более, что трое их детей – Боря, Валя и я - были членами коммунистической партии.
Такое было страшное время, что даже старшие сестры об этом нам не хотели вспоминать и говорить.
Иногда мама, вспоминая бывших друзей, называла их фамилии, что было небезопасно, так как они были расстреляны большевиками во время революции.
Я хорошо помню дядю Геню. Когда после революции у него отобрали все, что осталось ему от родителей, он где - то скрывался до 1926 года, а в 1926 году он приехал с семьей в Первомайск и открыл свою фотографию. Он был похож на дедушку. Такой же высокий, красивый! Он играл на гитаре и пел русские романсы. У него были две дочери – Люся и Маруся - ровесницы мне и Лене. Мы очень дружили.
После наводнения в 1931 году, в результате чего был снесен и погиб наш дом, мы вынуждены были уехать в г. Сталино, где жила мамина дочь от первого брака Соня. Больше мы с ними никогда не виделись.
Но спустя несколько лет мы узнали печальную весть. Дядя Геня внезапно скончался от нарыва в ухе. Что с его семьей, мы ничего не знали.
Это было страшное время. И мы с ними больше не общались.
О маминых сестрах знаю только, что до 1917 года они были очень богаты, часто жили за границей. Но я их видела нищими. Мужей их расстреляли, все у них отняли. Дети их погибли во время гражданской войны, а они, скитаясь, умерли в нищете. Они с нами не общались, и мама не знала, где они. Но однажды, я точно не помню, в каком это было году, в 27 или 28, к нам пришла тетя Геля. Она пришла в город за лекарствами, которыми врачевала людей в селах. Она разбиралась в лекарствах, так как муж ее был провизор.
Вот это была единственная встреча, причем утром на второй день она ушла к себе в деревню. Больше мы ее не видели. А спустя несколько лет - это был 1929 год, мы узнали, что ее нашли в степи замерзшей, когда она однажды возвращалась из города с лекарствами к себе в деревню.
Из сестер Отоцких моя мама жила скромнее всех, так как имела очень большую семью, а папа, как учитель, получал не так много, чтобы жить хорошо материально. Но мама никогда на это не роптала и считала себя счастливой, так как она была с любимым человеком, который всю жизнь старался делать все, чтобы мама чувствовала его любовь, заботу и внимание к себе. Так они прожили всю свою долгую супружескую жизнь!
При царской власти дети учителей имели право получать бесплатное образование, поэтому все дети от маминого первого брака закончили гимназию и старшие уже работали.
Во втором браке нас было шестеро детей: Нина, Валя, Лена, Боря, Лариса и Лилиана. Лилиана до годика умерла, потому что нянька напоила ее прокисшим молоком, когда мамы не было дома. Так что самой младшей в семье стала я.
У нас была очень дружная семья. Мы все были родными, разницы между нами не было. Сонечка и Володя моего папу называли папой. Сколько я себя помню, с нами жили только Анечка и Сонечка до замужества. Когда Сонечка овдовела, то приехала к нам в Соломию. Потом она вышла замуж за учителя математики Булавко Кирилла Семеновича, уехала с ним и работала в его школе. После войны они переехали во Львов и там преподавали в украинской школе. Сонечка всю жизнь проработала в младших классах, была награждена орденом Ленина – по тем временам высшей наградой. До ее глубокой старости к ней приходили признательные ученики. Похоронены они с мужем в склепе на Лычаковском кладбище рядом с могилой моих родителей.
А вот брата Сашу и сестру Верочку – детей от первого маминого брака – я впервые увидела уже взрослой в 1936 году, когда мы с мужем приезжали на каникулы к родителям. Саша тогда казался мне стариком, но прежняя выправка царского офицера в нем еще осталась. Это была первая и последняя с ним встреча. Сестра Верочка тогда переехала в город Макеевку, это рядом со Сталино. Встреча с ней была очень теплой и незабываемой. Верочка оказалась очень милой, родной и гостеприимной сестрой. Больше с ней мы не встречались.
Леня Холинковский – второй мамин сын – погиб в гражданскую войну, я его даже на фото не видела. Володя Холинковский умер ребенком.
Дети от второго брака по разному определились в жизни. Ниночка рано вышла замуж и стала домохозяйкой. У них было 3 сына.
Валечка закончил индустриальный техникум. Он много лет проработал директором Калининской автобазы Министерства угольной промышленности в Донецке. Потом перешел работать главным инженером автобазы треста «Водоканал-строй», откуда и ушел на пенсию. Он с женой вырастил двоих сыновей и дочку.
Брат Боря нашел свое призвание в торговле. С 1950 года до ухода на пенсию работал директором самого крупного во Львове гастронома в центре города рядом с гостиницей «Интурист». У него родились две дочки.
Оба моих брата были на Великой Отечественной войне с первого до последнего дня войны: Валя – на передовой, Боря – в тылу. Оба имеют много наград.
Сестра Лена закончила медицинский техникум. До пенсии работала медсестрой в областной туберкулезной больнице в городе Львове. У нее были сын и дочь.
В семье я больше всего дружила с братиком Валечкой, хотя он был старше меня почти на 5 лет. У нас было много общего. Мы были оба любознательны, трудолюбивы, аккуратны, музыкальны и способны к наукам. Валечка имел спокойный, добрый, мягкий характер, он со мной учил стихи, делал игрушки, которых у нас тогда не было. Летом в селе Соломия он мне построил в земле домик, из прутиков смастерил всю мебель, вплоть до буфета. Этой мебелью обставил домик. Я удивлялась и радовалась, как у него все здорово получается. Его руки всегда что-то мастерили. С малых лет он увлекался техникой.
Бывало, в Первомайске, когда он шел со школы, то часами простаивал у жестяной лавки и смотрел, как умельцы ремонтируют примусы, велосипеды, всякую домашнюю утварь. Его любопытство заметил хозяин лавки и разрешил ему помогать мастерам. Валечка обрадовался и попросил папу разрешить ему задерживаться после школы у мастеров. Папа разрешил. Сколько было радости! Он мне каждый раз рассказывал, что он делал в лавке. Вот так с малых лет он уже умел ремонтировать элементарную технику. Он умел, кажется, все: и столярничать, и разобраться в любом механизме, давая ему толк и вторую жизнь.
В те годы коньков в продаже не было, и Валя сам делал себе «коньки». Фактически это был один конек – деревяшка конической формы, в узкий край которой во всю длину была вставлена толстая алюминиевая проволока, вот она и скользила по льду. Этот «конек» привязывался к ботинку на правую ногу. Так и катались на одном коньке, а другой ногой отталкивались. Такой самокат на льду. Валечка меня учил кататься на таком коньке и, хотя ботинок с коньком был великоват, я получала много удовольствия от общения с братом и от катания, несмотря на падения. Нам было очень весело. Мне уже было лет одиннадцать, когда папа купил мне настоящие женские коньки с закругленными передними концами. Это были красивые «снегурочки», я на них носилась по замерзшей реке буквально вихрем.
Когда я училась в Санкт-Петербурге, мы с мужем катались на городском освещенном катке – прудах бывшего имения графа Юсупова, под музыку военного духового оркестра. Незабываемое удовольствие. Но первые мои шаги на льду были уроками Валечки.
Он был хорошо воспитанным, добрым, вежливым и милым мальчиком. Не удивительно, что его очень любили девочки. Он был настоящий мужчина, умеющий услужить, оградить от грубостей мальчишек и защитить. Валечка многое знал еще с детства, любил читать, хорошо играл на скрипке и на всех струнных инструментах. Любил музыку. Девушки его обожали, и он к ним относился с большим уважением. Ясно, что это результат домашнего воспитания и пример моего папочки. Девушки через меня передавали ему записки с предложениями дружить, объяснениями в симпатиях или просто записка-похвала за что-нибудь.
Мы с Валечкой часто пели, у него был приятный тенор и мы часто выступали на вечерах в техникумах. Он со мной даже провожал своих девушек, но ни с кем серьезно он не дружил, любимой девушки тогда у него не было.
Только Валечка и я играли на струнных музыкальных инструментах, больше никто из семьи Бондаренко ни на чем не играл. После окончания техникума Валечку направили на работу в другой город, и мы стали видеться редко.
В 1934 году он приехал в Сталино и попросил меня поехать с ним посмотреть его невесту. Я поехала, пела им романсы, а они плакали. Валя тогда уходил в армию и это был прощальный вечер. Валечка женился на этой девушке – Анне Васильевой, и они прожили долгую совместную жизнь. Они и теперь рядом под одним памятником лежат на Донецком кладбище.
Их старший сын Евгений достиг больших должностей в области строительства, построил в Донецке один из крупнейших универмагов в то время- «Лебедь», был директором Областного шахтостроя, затем переведен в Киев в министерство. Он стал профессором, академиком, сейчас является генеральным директором высшего академического совета Украины по обновлению и сбережению жилого фонда Украины. Имеет массу званий и наград.
Их младший сын Александр был очень видным, подающим большие надежды бизнесменом, но, к сожалению, ушел внезапно из жизни в 43 года.
Их дочка Неллечка, экономист по образованию, с мужем живет в Донецке. У нее два чудесных внимательных, ласковых сына. Они имеют свое дело и растят своих деток.
Так получилось, что Валечка был мне ближе всех, и теперь его дети и внуки мне роднее других племянников. Мы часто общаемся, и я радуюсь их успехам.
Бары ...



СНОВА О МАМЕ



Мамахор (700x494, 18Kb)

Наша мамочка была необыкновенной женщиной.
До первого замужества она ногой не ступала на кухню и не имела представления о кухонных делах.
Выйдя замуж за Холинковского, она стала хозяйкой большой семьи, руководила прислугой, но в основном занималась воспитанием детей. Так было и во втором браке до начала гражданской войны.
В гражданскую войну и все советское время мамочка была и кухаркой, и прачкой, и прислугой мужу и всем детям. Сколько я себя помню, на кухне хозяйничала одна мамочка. Она весь день была на кухне и только к вечеру, к приходу папы, закончив на сегодня все дела, накормив всех, переодевалась в другое платье, красиво причесывала свои волнистые волосы, приводила себя в порядок и так встречала папу.
Мамочка научилась готовить вкусные блюда польской кухни, печь хлеб, пасхи и бабы, вкусные сладости, всякие мясные изделия из свиного мяса. У нас всегда до войны кормились две свиньи, которых резали одну к рождеству, другую к пасхе. Так было многие годы.
В те годы разрухи ничего нигде нельзя было купить: ни одежду, ни обувь, - и мамочка всегда ночами перешивала одежду старших детей младшим. Так было из года в год.
Впервые мне купили все новое на пасху именно в тот год, когда я ходила на всенощную и посадила на все масляное пятно. Помню, что мы – девочки носили деревянные босоножки, которые нам делал папочка. Мамочка умела вышивать и гладью и крестом.
Помню, на спинках парусиновых чехлов на диванчике и креслах мамочка вышила гладью гирлянды цветов. Это очень украшало мебель. Как-то мне на утренник в школу понадобилась вышитая рубашка, и мамочка мне ее вышила за одну ночь.
Был у мамы особый талант создавать уют в доме. Везде и во всем в доме чувствовалась нежная, теплая, заботливая мамина рука. Мама очень любила переставлять мебель в гостиной. К каждому празднику - 2 раза в год переставлялась вся мебель и это создавало новую обстановку и хорошее настроение. Несмотря на большую семью у нас в доме всегда был мир, любовь и ласка, забота родителей о нас – детях, а мы отвечали послушанием и любовью. В доме всегда был порядок, чистота и уют. Являясь большой аккуратисткой, мама требовала этого от всех детей, и это ей неплохо удавалось, так как в доме каждый за собой убирал.
Больше всего нам запомнились уроки нашего воспитания, чему мама придавала огромное значение. Особенно в годы разрухи, грубости, невежества, хамства она старалась оградить нас от этого, воспитать нас культурными, воспитанными, вежливыми людьми, умеющими вести себя в любом обществе.
Примером воспитания детей являются, прежде всего, родители. Уважительное, любовное, внимательное заботливое отношение наших родителей друг к другу и нежное обращение с нами уже было повседневным уроком нашего воспитания – как вести себя в семье.
Особенность мамочки была в том, что она была очень нежная, ласковая, полная любви к мужу и к каждому из детей, и сохранилась ее нежность в обращении с нами до конца ее жизни. Тихий ласковый голос, любовное отношение вызывало у нас ответное чувство любви, уважения и беспрекословного послушания. В доме никогда не было повышенного тона, обращались друг к другу только ласкательно: «Леночка, Мамочка, Ниночка и т.д.».
Мы - дети пронесли эту нежность друг к другу через всю жизнь, а я передала и своим детям, которые и поныне радуют меня этим. Как приятно слышать такое нежное, полное любви обращение брата и сестры, как это радует душу.
За многодетную семью, а тогда в живых нас у мамочки было восемь детей, в 1950 году Советское Правительство наградило нашу маму орденом «Материнской Славы».

Казалось бы пустяк, как человек здоровается, ходит, сидит, кушает, слушает других и прочее множество мелочей, из которых складывается поведение и воспитанность человека. А это целая науке, которая создавалась веками, чтобы люди были приятны в общении друг с другом, чтобы не вызывали неприятных эмоций, находясь в обществе.
Теперь есть много книг о правилах хорошего тона для тех, кого дома не сумели этому научить. Но, к сожалению, нынешнее поколение не только не знает этих элементарных правил приличия, но и не хочет знать, считая их ненужным пережитком прошлых веков. Теперь девиз молодежи таков: «Как хочу, так и живу, так говорю и так делаю - лишь бы мне было хорошо».
Когда я вхожу в городской транспорт, я испытываю ужасную неловкость, увидев молодого человека, рассевшегося на двух сиденьях, расставившего ноги как можно шире, закинувшего руки на спинку сидений, или вижу стоящих стариков рядом с сидящими молодыми людьми, которые делают вид, что ничего не замечают. Мне стыдно за такую молодежь. Я не знаю, куда деть глаза, а они, очень возможно, и не понимают, насколько это невоспитанно и противно окружающим. Вероятнее всего, они даже не знают, что есть такие книги, в которых написано, как должен себя вести нормальный человек… Но надо еще захотеть их почитать!
Для меня просто праздник, когда я встречаю воспитанного человека!
Я всю свою длинную жизнь с благоговением вспоминаю то счастливое время, когда я жила с родителями, и благодарю судьбу за то, что я родилась в такой большой, дружной семье у таких чудесных родителей.
Бары ...



РАННЕЕ ДЕТСТВО

Помню себя с 3-х лет. Это был 1920 год. Мы тогда жили в местечке Бершади в школе, где мой отец был директором. При школе был большой двор с хозяйственными постройками, цветниками, фруктовый сад и огород.
Здание школы напоминало букву П, одно крыло которого занимала наша семья. Тогда наша семья состояла из семерых детей: Ани, Сони, Вали, Нины, Лены, Бори и меня. Старшие дети уже жили самостоятельно. Из всей нашей большой квартиры мне лучше всего запомнилась столовая, гостиная и уютная маленькая комнатка, которую занимали мы с сестрой Леной. Она старше меня на 5 лет. Запомнилась эта комната как укор непослушания.
Однажды мы с Леной заигрались у ее подруги и опоздали на обед, за что были наказаны. Нас поставили на колени в нашей комнате и велели стоять, пока нас не простят. Лена еще раз попросила прощения, была прощена и убежала в сад. А я так глубоко восприняла это, как мне казалось, несправедливое по отношению ко мне наказание, что, проплакав несколько часов, так и уснула, стоя на коленях. И только, не видя меня за ужином, вспомнили обо мне.
Помню, как папа на руках меня сонную принес в столовую. Это было первое и последнее наказание в нашей семье. Наши родители никогда никого не наказывали. Достаточно было нотации, которые нам довольно часто читались. Обычно это происходило за столом, когда вся семья была в полном сборе.

Папахор (700x494, 20Kb)

Ребенком я очень любила общество взрослых сестер и братьев, к которым приходили друзья. Тогда звучала музыка, песни, смех, игры. Когда в доме собиралась молодежь, а это было очень часто, мне как самой маленькой разрешали присутствовать при их увеселениях.
Помню, как меня усаживали в гостиной на диване и потом спящую осторожно уносили в мою комнату. И так повторялось каждый раз.
Вспоминаю встречу Нового 1921 года. Мне было 4 года. Мы жили тогда в местечке Бершадь. К этому празднику мы готовились весь год. Родители нам говорили, что Дед Мороз дарит хорошие подарки детям за хорошее поведение и послушание. Хорошим детям – лучше, непослушным – похуже. Мы в это свято верили, и каждый из нас старался хорошо себя вести. Кроме того, каждый ребенок должен был порадовать Деда Мороза стихотворением, песенкой, танцем - кто что умел. Весь год нам об этом напоминали при малейшей шалости.
Накануне праздника елка уже стояла посреди гостиной. Красивая, до потолка, она, казалось, дышала, и ее запах благоухал по всей квартире, вызывая благоговейное чувство праздника. В предпраздничный вечер младших детей укладывали спать раньше обычного, так как надо было к утру нарядить елку. Чудесные елочные игрушки нам привозила старшая сестра Надя от первого брака, которая жила в Киеве и приезжала домой на праздники.
Утром после завтрака папа распахивал двустворчатую дверь в гостиную, и нам открывалось чарующее зрелище необыкновенной красоты. Освещенная восковыми свечами, сверкающая блестящими игрушками и шарами, убранная разноцветными гирляндами и бусами, множеством разных лакомств и конфет в ярких обвертках, яблочками и мандаринами, стояла посреди зала царица праздника – елка. Завершал это зрелище парящий на верхушке белоснежный сверкающий ангел с распростертыми крыльями, как бы охраняя всю эту красоту.
Каждый из нас хотел подбежать поближе, чтобы рассмотреть все на елке, и мы с восторгом и радостью ее рассматривали, бегая вокруг, и показывая друг другу все новые и новые игрушки и лакомства. Было шумно, весело, радостно. Рассмотрев игрушки, взрослые брали детей за руки и водили вокруг елки хоровод. Я впервые тогда услышала песенку: «В лесу родилась елочка».
В это время появлялся Дед Мороз с подарками. После его приветствия начинались выступления детей и вручение им подарков. Я за танец получила большую красавицу куклу, которая открывала и закрывала глаза. На ней было очаровательное розовое платье, все в оборках и кружевах, и шляпа из соломки с розовым веночком из маленьких розочек. Мне казалось, что краше ее нет на свете. Я как вижу ее сейчас. Мы все были довольны подарками и с радостью показывали их друг другу и взрослым. Было весело всем. Начинались игры, забавы и так продолжалось весь день. Мы уходили спать счастливыми, радостными, довольными и уставшими, прижимая к себе долгожданные подарки.
Елка в убранстве стояла до Крещения. Потому ли, что у нас была большая семья, или благодаря моим родителям, мы так красиво и радостно праздновали Новый год. А, возможно, время было такое. Но я никогда за всю свою долгую жизнь не видела такого веселого, радостного праздника вокруг елки, такого восторга детей и радости взрослых. Возможно, с годами изменилось мое восприятие этого прекрасного праздника, каким я его запомнила в раннем детстве…
В детстве меня очень мучил коклюш. В это время к нам ежедневно заходил друг нашего дома – профессор химии, который играл со мной, шутил, выдумывал всякие небылицы и убеждал меня, что он уже прогнал коклюш, что оторвал его хвост, и что коклюш обещал больше никогда к нам не возвращаться. Меня это веселило, радовало, и на какое-то время я успокаивалась. Эти милые шутки мне очень нравились, и я глубоко в них верила. Но, увы! Все опять повторялось, я опять задыхалась, и казалось, моим мучениям не будет конца. Кашель отступил только после того, как меня на месяц отвезли к дедушке и бабушке Бондаренко в село.
Помню, как в один прекрасный солнечный летний день мои братья и сестрички играли во дворе деревянным шаром величиной в теннисный мяч. Кто-то один подбрасывал этот шар высоко в воздух, а остальные должны были быстро разбежаться, чтобы не попасть под падающий шар. Все они хорошо с этим справлялись.
В это время, когда шар в очередной раз взлетел в воздух, появилась я и, задрав голову, с любопытством наблюдала, куда же он упадет?
Сильный удар по моему лицу заставил меня вскрикнуть, а дальше я уже очнулась в комнате с холодным компрессом на разбитом лице. К счастью, все обошлось, но этот шар я, как сейчас вижу перед собой.
Хорошо помню день бракосочетания двух моих старших сестер от первого маминого брака. В тревожное смутное время гражданской войны – конец лета 1921 года, мои сестра Аня и Соня в один день выходили замуж за двух товарищей из Галиции – учителей гимназии, которые воевали на Украине – Юльцю Луцева и Павлика Крижановского.
Венчались они под вечер. Обе пары сразу. Мы, дети, встречали их из церкви дома у парадного входа. Были уже сумерки. Парадный вход в нашу квартиру был с крыльца, которое сплошь было завито диким виноградом. Мы все выскакивали на крыльцо посмотреть, идут ли новобрачные?
Крыльцо не было освещено. Брат Боря спрятался в зелени винограда с тем, чтобы первым встретить новобрачных, но в это время сестра Лена выскочила из квартиры на крыльцо, где уже было темно. Вдруг из темноты раздался крик Бори, и Лена со страха без чувств упала на крыльцо. Лену быстро привели в чувство, а Борю, которому было пять с половиной лет, простили его шутку. К приходу новобрачных все были в хорошем расположении духа и о случившемся рассказали родителям на второй день.
Свадьба была тихая, скромная. На третий день сестры с мужьями уехали к месту их работы. Теперь нас осталось только пятеро детей. Самой старшей сестре, Нине, тогда было 14 лет.
Еще в моей памяти тех лет ярко запечатлелась бурлящая толпа деревенских мужиков, вооруженных вилами, косами, лопатами, топорами, которые с криками шли по улице и устраивали еврейские погромы. Все люди запирали двери, ставни окон и прятались от этой темной разъяренной звериной толпы. Наша семья наблюдала эту жуткую картину из смотровых чердачных окон школы.

В конце лета 1921 в нашей школе устроили госпиталь для раненых на гражданской войне. Их размещали в классах, на железных кроватях без матрацев, прямо на досках, в той одежде, в чем они были ранены - шинелях или лохмотьях.
Мы, дети, заглядывали в эти классы в приоткрытые двери.
На желтых полах под кроватями, где лежали раненые, видны были серые дорожки насекомых - вшей, которые с одежды, между досок падали на пол.
Это уже была эпидемия сыпного тифа. Всю нашу семью срочно вывезли на подводах из Бершади в село Соломию, в бывшее поместье графа Потоцкого.
Но беда нас не обошла. Как только мы приехали на место, заболел сыпным тифом брат Боря, Он еще не совсем поправился, как заболела мамочка, а спустя немного времени заболел и папочка. Оба они лежали в своей спальне напротив друг друга. В селе врача не было. Врач ежедневно приезжал к нам из местечка Хащеватово, что в двадцати километрах от села Соломия.
Это был некий Грудницкий, милейший старик, истинный интеллигент, еще из тех земских врачей, которые жили и работали во благо помощи и спасения людей. Нам сама судьба его послала. Это был добрейший человек. Видя столько маленьких деток, он искренне нас жалел и, как мог, старался вылечить наших родителей. Если бы не он, вряд ли наша мамочка осталась жива. Он привозил свои лекарства, сам давал их и даже сам кормил больных.
Весь день он находился у постели больных и нас к ним не пускал. Уезжал он только к вечеру, а утром опять приезжал.
Так продолжалось всю зиму до наступления весны. И хотя папа заболел позже, поправился он раньше. А вот мамочка болела очень долго. У нее тиф был в очень тяжелой форме. Ей не хватало воздуха – она задыхалась. Мы – дети – поочередно вместо веера махали на нее картинками. Это были наглядные пособия по зоологии. Для каждого из нас было большим счастьем побыть с ней и хоть чем-то ей помочь.
Никогда не забуду ту страшную ночь, когда у мамочки был кризис. Накануне кризиса врач был весь день около мамочки, а к вечеру позвал всех нас и сказал: «Дети! Молитесь Богу и просите, чтобы мамочка была жива». Услышав эти слова, мы все стали плакать, кричать, но он строго запретил шуметь. И мы, сдерживая рыдания, простояли на коленях под дверью спальни родителей до рассвета. Молились, как кто умел. Я твердила одни и те же слова; «Дай Бог, чтобы мамочка была жива и здорова». Наконец дверь спальни распахнулась и врач, уставший, но радостный, со слезами на глазах, сказал; «Дети! Вы спасены. Ваша мама будет жить!».
Трудно себе представить нашу радость. Теперь мы кричали и рыдали, обнимались и целовали друг друга и руки врача за такую благую весть.
И мамочка стала медленно поправляться, а с приходом весны стала быстро набираться сил, и опять наша жизнь стала радостной и счастливой.
Помню, как к нам приехал врач навестить мамочку, которая еще на улицу не выходила, хотя уже было очень тепло. Я побежала в огород, сорвала с грядки огурчики величиной в два - три см и, держа их в обеих ручонках, принесла и отдала их врачу со словами: «Спасибо за мамочку». Все рассмеялись, а врач был очень растроган. Он взял меня на руки, поцеловал мне головку и принял мой искренний подарок. Мне смех взрослых был непонятен. Я очень хотела для этого человека сделать что-нибудь приятное – ведь это были первые так называемые огурцы. Конечно, никто меня даже не пожурил, только долго еще посмеивались надо мной.
Надо отметить, что все тяготы семьи и ухода за родителями легли на старшую сестру Ниночку, которой было всего 14 лет. Она была, поистине, маленькая хозяйка большого дома. Помощницей ей была наша няня – Ольга. Слава Богу, все обошлось! Мы не осиротели!
Барре ...



НАША ЖИЗНЬ В СЕЛЕ СОЛОМИЯ

Соломия - это большое живописное село, раскинувшееся вдоль отлогого скалистого берега реки Буг.
Противоположный берег представлял собой отвесные скалы, образующие сплошную каменную стену. Никакой растительности на них не было, кроме чудесных небольших цветов – бессмертни-ков. Мы с удовольствием лазили по скалам и срывали их для зимних букетов.
Все село утопало в фруктовых садах, которые были у каждого дома. На возвышенности, в отрыве от села стояло поместье графа Потоцкого. В этом доме открыли школу, в которую моего отца назначили директором.
Поместье представляло собой большой декоративный парк, в котором стоял большой красивый дом с широкой парадной гранитной лестницей в 15 - 20 ступенек.
Въезд в поместье был с двух сторон парка. От обоих ворот к парадной лестнице дома вели красивые мощеные аллеи кустарников и деревьев.
Площадь между аллеями и вокруг дома была засажена уникальными деревьями, завезенными из многих стран мира. На цветниках и клумбах росли необыкновенной красоты розы и другие прекрасные цветы, название некоторым мы не всегда знали.
Несмотря на то, что за годы гражданской войны без хозяина поместье было запущено, оно все же производило чарующее впечатле- ние. За декоративным парком был посажен огромный фруктовый сад. Он только начал плодоносить. Каких там только не было фруктовых деревьев! Все они были посажены в шахматном порядке, окопаны, побелены, а пространство между ними покрыто невысо- кой зеленой травкой, как ковром.
У нас всегда чердак был завален фруктами, которые до самого лета хранились в полове – шелухе от зерна. А уж варений всяких варили пудами.

Вся часть дома со стороны хозяйственных построек от парадной лестницей до угла была сплошь завита диким виноградом, образовав- шим коридор между стеной дома и стеной зелени.
Дом был с высокими потолками, большими окнами, красивыми двухстворчатыми дверя- ми и стеклянной террасой, ведущей в парк. Жилые комнаты отделялись от кухни и хозяйственных служб длинным коридором от парадного до черного входа. Дверь из кори- дора вела в огромный зал, служивший нам столовой, где стоял длинный стол и много стульев, буфет и другая мебель. Стеклянные двери столовой вели на террасу. Наша детская для девочек была рядом со столовой, а для мальчиков дальше по коридору.
Гостиная и спальня родителей распола- галась по другую сторону столовой напротив детской. Нам это было не совсем удобно, так как родным приходилось нас лишать возмож-ности слушать всякие страшные сказки и небылицы нашей няни Ольги, которая люби- ла нас забавлять к ночи. Она была молода, и ей интересно было с нами возиться. Она нам рассказывала всякие народные сказки, которых в книгах не прочтешь. Это не нрави- лось родителям, и они не разрешали нам их слушать. Няня Ольга много знала народных песен и пела их нам втайне от родных.
Так мы впервые от нее услыхали песню «Окрасился месяц багрянцем», причем слова были совсем другие, да и мелодия не та, что пела Русланова. У нас в доме такие песни были запрещены. Но «запретный плод сладок» и мы все же слушали ее сказки и песни, когда засыпали родители и мы тихонько закрывали двери своей спальни.
Мы в Соломии жили прекрасно. У нас было большое хозяйство. Корова, свиньи, утки и неисчислимое множество кроликов, которых никто не разводил, а сами они жили и размножались в парке под сваленными в штабель стволами деревьев. Мы их не убива- ли, а только наслаждались их играми, когда в час заката они выходили из своих нор и играли на поляне.
Мы не знали счета курам. Они сами несли яйца, высиживали цыплят в том коридоре из
дикого винограда, и выходили оттуда наседки с вереницей цыпляток. Только тогда мы их обнаруживали.
Был у нас чудесный дворовой пес - Барбос. Мы его очень любили, он многое умел, чему мы его учили. При наличии множества кур очень трудно было поймать курицу, предназначенную для обеда. Вот тут наш Барбос был прекрасным помощником. Довольно было, конечно условно, указать на какую-нибудь курицу, как он вмиг пускался за любой курицей и гнался за ней, пока она не сядет, разложив крылья. Тогда он становился передними лапами на крылья и, высунув язык, ждал, пока кто-то не подойдет и возьмет ее.
В теплое время года мы все время проводили в саду, на воздухе, что всем нам, конечно, давало определенную закалку здоровья. Но с приходом длинных осенних и зимних вече ров мы проводили время в квартире, занимаясь своими какими-то делами. А вечерами мы все собирались в гостиной, и папа при керосиновой лампе читал нам Гоголя, Некрасова, Тургенева, Шевченко и других классиков русской и украинской литературы. Самым любимым из всех был Александр Сергеевич Пушкин, поэмы и стихи которого папа знал наизусть и читал нам каждый вечер. Мы с увлечением слушали прекрасное папино чтение. Сколько любви и душевного тепла исходило от папы, когда он нам рассказывал о Пушкине или читал его произведения.
Только став взрослой, я поняла насколько творчество Пушкина было папе мило, дорого и любимо.
Только влюбленный в его поэзию, творчество человек может так глубоко, тонко и с восхищением чувствовать каждую строку поэта, как чувствовал ее мой папа.
В нашем доме всегда звучала поэзия, музыка и пение.
До 1921 года папа был регентом церков- ного хора в городе Бершади. Папа хорошо по нотам играл на скрипке, научил играть Соню и Валю. В доме были почти все струнные музыкальные инструменты: скрипка, гитара, мандолина, балалайка, домбра. Мы с Валей играли почти на всех инструментах. У папы был приятный лирический тенор, у мамы - сопрано. Всем детям они подарили голоса и музыкальный слух. В семье все пели, причем старшие по нотам, а младшие по слуху.
У нас была очень музыкальная семья. Мы пели хором на два и три голоса. Пели разные песни: русские, украинские, народные, революционные и бытовые.
Папа со старшими детьми и мамой пел дуэты, трио и даже квартет. До сего времени помню, как удивительно красиво и мелодично звучал дуэт: «Не искушай меня без нужды» в исполнении папы и сестры Сонечки, у которой было прекрасное лири- ческое сопрано. У брата Вали был лиричес- кий тенор, у Бори – баритон, и папа с ними пел мужские дуэты из украинских опер.
Мамочка знала множество русских романсов и с удовольствием их нам пела, а мы с упоением их слушали и пытались запомнить. В молодости мама себе аккомпанировала на фисгармонии. Но на моей памяти фисгармонии уже не было, и мамочка пела под собственный аккомпа- немент гитары. Это я унаследовала от мамочки – играю на гитаре, помню и пою мамочкины романсы.
Мой папочка как музыкальный и твор- ческий человек в этом большом красивом селе в 1922 году создал драматический кружок, в котором принимали участие учителя, их дети и сельская молодежь с хорошими голосами.
А украинский народ голосистый, с юмором и большим желанием показать свое творчество. Сцену, декорации, костюмы – все делалось своими руками, самими участни- ками спектаклей. Но какая это была по тому времени красота.
Ставились классические украинские спектакли: «На перши гули», «Ой, не ходы, Грыцю, та й на вечорныци», «Безталанна» и другие.
Я впервые в жизни видела эти спектакли и у меня остались неизгладимые впечатления от этой, как мне казалось, неповторимой красоты.
Нарисованные яркие декорации, красоч- ные украинские костюмы, замечательная музыка, пение и игра этих непрофессионалов приводили меня в восторг. Хотя я была еще совсем ребенок, но переживала вместе со взрослыми. Когда в спектакле «Безталанна» муж нес на руках им же убитую жену Софийку, зал рыдал.
Спектакли ставились в помещении сельского совета, куда вмещалось много людей, ведь это было в те времена един- ственным культурным развлечением для тех крестьян, которые понятия не имели, что такое театр.
Спектакли проходили при освещении керосиновыми лампами, и это придавало таинственность и очарование. Спектакли имели большой успех. Люди плакали, переживая с героями, и радовались вместе с ними. Помещение не вмещало всех желаю- щих. Молодежь в течение всего 1924 года с удовольствием репетировала новые пьесы, учила роли, шила новые костюмы. Каждый спектакль был большим событием в селе.
Спустя много лет я эти спектакли смотрела во Львовском украинском акаде- мическом драматическом театре имени Марии Заньковецкой в исполнении заслу- женных артистов и профессионалов, в чудес- ных костюмах, со сказочными декорациями, в сопровождении замечательных оркестров. Конечно, спектакли в Соломии были жалким подобием этих представлений. Но в то далекое время, когда почти весь народ был безграмотным, когда люди понятия не имели ни о каком искусстве и культуре, эти самодеятельные спектакли были людям интереснее, радостнее и дороже, чем сейчас.
После войны все дети, кроме одного брата Вали, переехали жить в город Львов. Каждое воскресенье мы собирались либо у родителей, либо у кого-то из детей, чтобы пообщаться, попеть, поговорить, И всегда в нашем доме звучала музыка и пение, читались стихи внуками и взрослыми. А собиралось нас не менее двадцати человек. Наши семейные встречи доставляли нам большое удовольствие и приносили много радости, Это были счастливые дни жизни.
Не только внуки, но и правнуки унаследовали голоса и музыкальный слух.
С каким благоговением сейчас вспоминаю эти неповторимые вечера, это счастье нашей большой семьи, когда мы еще были вместе…
Свою любовь и трепетно – бережное отношение к творчеству Александра Пушкина папа передал всем нам.
С детства и поныне я боготворю Пушкина и со слезами читаю и слушаю его чарующую поэзию. Каждая его строка вызывает трепет моего сердца, которое беззаветно любит его.
Так с малых лет родители знакомили нас с классической литературой и музыкой, открывая нам мир прекрасного. За это мы им безмерно благодарны.

Барре ... Yum


ПЕРВАЯ ПАСХА

Еще мне запомнилось празднование Пасхи, когда мы жили в Соломии. Весной вся природа оживает и дарит прекрасное настроение людям. И хотя мамочка была полька, мы праздновали христианские праздники по православному календарю, так как папочка был украинцем, да и жили мы на Украине – колыбели православия на Руси. Польской речи в доме мы не слышали, но очень многие бытовые слова и фразы и тем более кухня, то есть блюда, были в основном польскими. До второго замужества мамочка совершенно не занималась кухонными делами – у них была кухарка. За время своего второго брака она всему научилась, прекрасно вела дом и очень вкусно готовила разные блюда с польскими названиями.
К праздникам мои родители все готовили сами. Обязательно резалась свинья, и готовились разные мясные блюда. Делались колбасы, сальцисон – это зельц, «роляда» с особой начинкой, которую я больше никогда, нигде не ела. Запекался поросенок, пеклись разные сдобные, хрустящие, песочные печенья и большие кольца из заварного теста – эклер. Мы их называли дутыми бубликами, так как они были пустыми внутри, и их начиняли кремом или посыпали сверху сахарной пудрой. Варилась рисовая кутья с миндальным молоком для папочки, а мы ели пшеничную кутью с маком, медом и орехами. Но самое главное – это пеклись на пасху «бабы». Так мамочка называла особые пасхи. Пеклись они в специальных формах высотой 40 см. Когда их пекут, в доме должна стоять тишина, иначе они, когда поднимаются, от шума могут сесть, то есть, опасть. Чтобы этого не случилось, нас в это время отправляли в сад.
Мы через кухонное окно с интересом наблюдали такую картину: папа с моей старшей сестрой Ниной держали двумя руками широкое льняное полотенце, а мамочка, положив на него форму с бабой, осторожно и медленно выкладывала бабу на полотенце. Когда баба уже лежала на полотенце, ее медленно раскатывали до полного остывания, Только теперь ее можно было ставить на стол.
Днем, накануне пасхи, накрывался пасхальный стол, и на него выкладывались все пасхальные яства. В нашей столовой у стенки стоял большой стол, покрытый белоснежной скатертью до пола. Низ скатерти был украшен гирляндами цветущего жасмина, который рос у нас в саду. Посредине стола ближе к стене возвышались «бабы», а в центре стола красовался румяный жареный, украшенный зеленью поросенок, кругом были разложены разные мясные изделия: колбасы, сальцисоны, роляда, а также крашеные яйца, кутья, мучные изделия разного вкуса, формы и цвета. Это был стол изобилия. Он казался сказочно красивым. Такого праздника пасхи у нас больше никогда не было.
Но больше всего нас радовали праздничные подарки. С обновлением природы обновлялись и наши одежды с ног до головы. Какая была радость одеть на себя все новое, красивое, удобное. Мы в новых нарядах красовались друг перед другом и радостные, веселые наперебой благодарили родителей за обновы.

Бары ...



ЖИЗНЬ В ПЕРВОМАЙСКЕ

Так как в Соломии школа была начальная, то моя старшая сестра Нина и брат Валя продолжали свою учебу в средней школе в местечке Гайвороне, куда их ежедневно отвозили на лошадях. Но время шло, мы росли, и нам надо было возвращаться в город для дальнейшего продолжения образования детей.
Летом 1925 года мы из села Соломия переехали в город Первомайск, куда папу назначили директором средней школы № 4 и руководителем городской капеллы.
Итак, мы в Первомайске – живописном городе, разделенном двумя реками: Бугом и его притоком рекой Синюхой, - на три части.
Все три части города соединялись понтонными мостами через реки Буг и Синюху. В этом городе обе реки сливались в одно русло, и далее текла уже только река Буг, через которую в конце города был построен железнодорожный мост, предназначенный только для пропуска поездов. Он охранялся, и пешеходов по нему не пропускали. Мост соединял первую и третью часть города: Голту и Ольвиополь.
Основная часть города, где располагалась административная власть, называлась Голта. Она омывалась рекой Буг, с чарующими зелеными берегами и прекрасным летним парком. Жило здесь в основном русское население.
Вторая часть города, в виде полуострова, омывалась двумя реками – Бугом и Синюхой и носила название Богополь. Это была торговая часть города с множеством магазинов и магазинчиков, большой базарной площадью и торговыми рядами. Преобладающими жителями этой части города было еврейское население.
Третья часть города омывалась рекой Синюхой и называлась – Ольвиополь. Это была самая живописная часть города, расположенная на террасах, утопающая в зелени. Здесь в основном жило украинское население. Мы жили в Ольвиополе. Наш дом стоял на берегу реки Синюха. Старшие дети пошли учиться в техникумы, младшие в школу...
В Первомайске я сразу пошла в третий класс, так как я рядом со старшими братьями и сестрами постигала азы грамоты вместе с ними. Я уже умела читать, писать и считать, но меня по просьбе папочки задержали в третьем классе, а дальше я нормально переходила из класса в класс. Группа у меня была в основном из еврейских детей. Только трое нас были русскими. Но какое рвение было у еврейских детей к науке! У нас в классе не было неуспевающих учеников. Все предметы они отлично усваивали, несмотря на языковый барьер. Ведь они почти не знали русского языка, им трудно было понимать все предметы, но они старались и упорно работали. Тогда лентяев в учебе не было. Все хотели быть грамотными, образованными и им это прекрасно удавалось. Русский язык у них, правда, хромал, но зато другие предметы, особенно математика и физика, блистали.
Хочется отметить, что в те времена все учителя очень уважительно относились к ученикам, с первых классов обращаясь к детям на вы. И дети боготворили учителей.
В годы Советской власти в школах очень была развита художественная самодеятельность. Многие ученики принимали участие в инсценировках, читали стихи, пели в хоре, танцевали. Жизнь в школе была веселой, радостной, интересной. У нас было большое желание учиться, познавать окружающий мир, было столько надежд на хорошую, счастливую жизнь.
Я была запевалой в хоре старших классов. Мы ставили детские постановки и даже детскую оперу под названием «Переполох грибов». Я там пела девочку Малашу, которая пришла в лес за грибами для больной бабушки, а грибов не оказалось там, где их было обычно много. Она очень огорчилась, но грибы ее пожалели и дали ей целое лукошко грибов. Я эту трогательную арию помню и поныне.
Мой старший брат Валечка хорошо играл на скрипке, и мы с ним часто выступали у нас в школе и в индустриальном техникуме, где он тогда учился. Я пела, а он играл русские романсы и народные песни.
В те далекие 1929-1930 годы очень популярной была песня «Магараджа». В ней рассказывалось, как от скуки раджа приказал рабу: «Ту, кого ты всех сильней в мире любишь, ты убей». И раб убил жену магараджи и принес ее голову в дар правителю.
Эту трагическую песню я пела, а Валечка играл на скрипке на вечере в его техникуме. И был колоссальный успех.

Бары ...


Пасха 1926 г.

С переездом в город Первомайск мы официально религиозные праздники не праздновали. Но я помню свой первый и последний поход в церковь на пасхальную всенощную.
В 1926 г. мои старшие брат Валечка и сестра Ниночка попросили меня пойти с ними в церковь на всю ночь, обещая красивое зрелище. Я согласилась.
Сначала, с вечера, мне было все интересно. Церковь была полна людей, ярко горели лампады, священник что-то говорил и пел, ему подпевал церковный хор. Но к полуночи церковь опустела, лампады потушили, и в полумраке один дьякон что-то непонятное бурчал себе под нос. На улице было еще прохладно, я очень захотела спать и просила отвести меня домой. Но меня уговорили остаться в церкви, там было тепло, и Ниночка усадила меня под двухэтажным столом, на котором прихожане оставляли все то, что они приносили для церкви: пасхи, крашеные яйца, выпечку. Я во всем новом, в красивом светлом пальтишке забралась под этот стол и на второй пустой полке проспала до рассвета.
Когда утром началось пасхальное богослужение, и церковь была полна народу, Ниночка меня разбудила, и я уже была все время с ними. По окончании богослужения начался крестовый ход вокруг церкви. Это было потрясающее зрелище: на рассвете море горящих свечей в руках прихожан, сверкающие золотом, серебром и драгоценными камнями одежды священников, иконы в золотых окладах, красочные хоругви, небесное пение церковного хора и шествие толпы вокруг церкви – все это вызывало торжественность, радость, подчеркивало величие праздника.
Пока совершался крестный ход, яркие лучи солнца осветили эту всю процессию, придавая ей сказочную красоту. После слов священника «Христос воскрес» началось народное ликование. Все поздравляли друг друга с воскрешением Христа, радовались, обнимались, целовались. Мне казалось, что я была в красивой сказке. Но мои радость и восхищение чудесным зрелищем были омрачены. Ниночка сказала мне, что на моем пальто сзади появилось большое серое масляное пятно, и мне было стыдно в таком пальто идти домой. Я всю дорогу домой проплакала, но дома меня не ругали, а утешали. Папочка и мамочка пообещали мне купить все новое. Но праздник уже с утра для меня был испорчен. А к обеду я уже забыла о своей трагедии и в своих старых одеждах радовалась празднику вместе со всеми. Ниночка и Валечка благодарили меня за то, что они прекрасно провели время со своими симпатиями, гуляя с ними всю пасхальную ночь.
Я была на всенощной в первый и последний раз.

В советское время религиозные праздники были запрещены. А так как мой отец был учителем, то мы строго придерживались новых законов, и больше в доме и речи не было об этих праздниках. Это было опасно для жизни, тем более для людей, работающих на ниве просвещения.
Власть Советов учредила свои праздники для трудового народа: Первое Мая – праздник всех трудящихся, Седьмое Ноября – День Великой Октябрьской Социалистической Революции. Эти дни были нерабочими днями. Для женщин был установлен весенний праздник – Восьмое Марта. В этот день мужчины поздравляли женщин, дарили им цветы и подарки, уделяли женщинам особое внимание. И женщины поздравляли друг друга. Это был любимый светлый праздник советских женщин. Еще были установлены профессиональные праздники, которые приходились на воскресенье.
После Великой Отечественной войны 1941 -1945 годов был установлен самый торжественный великий праздник - День Победы над фашистской Германией, который отмечается 9 мая.
К этим праздникам готовился весь народ Советского Союза. Наводился праздничный вид на предприятиях, домах, улицах, парках и площадях. Накануне праздников проводились торжественные собрания, на которых лучшие работники награждались почетными грамотами, знаками отличия, денежными премиями и ценными подарками. После этого давались концерты, как силами артистов, так и самодеятельными коллективами, которые были почти на каждом предприятии. В эти дни особенно чувствовалась сила коллектива, его участие в судьбе каждого человека. Такие праздники объединяли людей, делали их лучше и добрее.
В праздники в городах включалась иллюминация. Утром в своих лучших нарядах, подтянутые, радостные целыми семьями люди выходили на улицы или собирались в своем районе с цветами, красными флагами – символом пролитой крови за освобождение народа от царского гнета, с красочными плакатами и транспарантами о достижениях коллективов, с лозунгами, призывающими к дружбе народов и любви к Родине. Демонстрации начинались в 10 часов утра. Демонстранты проходили по улицам своего красочного города под музыку духовых оркестров, а они были почти у каждого предприятия.
Собирались мы по районам и общей колонной шли к трибуне в центре города, на которой нас приветствовали руководители города и почетные гости. При продвижении колонн к центру города во время остановок улица превращалась в танц-площадку. Под музыку духовых оркестров, баянов, аккордеонов, гармошек люди танцевали, плясали, пели и шутили. Кругом были улыбающиеся лица. Всем было празднично и весело.
Впервые я была на демонстрации на 1 мая в 1927 году в городе Первомайске. Мы, пионеры, выступали тогда на площади перед трибуной в спортивных костюмах – майках и трусиках – с красочными обручами под музыку матросского танца »Яблочко». Мне тогда казалось это очень красивым зрелищем, просто незабываемым.
Но особенно мне нравились демонстрации в студенческие года в Ленинграде – ныне Санкт-Петербурге. В праздничном убранстве домов, улиц, площадей, дворцов, мостов через Неву и каналы, город выглядел очень красочно. Когда наступал вечер и зажигалась иллюминация, на мостах и кораблях, стоящих на рейде на Неве, красота эта становилась сказочным видением. Все районы города собирались на Дворцовой площади у красавца Зимнего Дворца. Со всех сторон гремела музыка, ветерок с Невы развевал флаги и знамена. Людское море ликовало. Радость и гордость охватывали нас за нашу великую Родину.
Возвращались мы с демонстраций счастливыми, радостными, полными впечатлений от красивого, грандиозного праздника, от общения с друзьями и знакомыми. Многие тогда считали, что, если не побывали на демонстрации, то и праздник не праздник.
После демонстраций праздник продолжался за застольем в кругу родных и друзей. И опять были песни, танцы, шутки, веселые рассказы. Веселье продолжалось до позднего вечера, а часто и до утра. Так было весело и интересно вместе, что не хотелось расставаться.
Став Великой Державой, наша страна отмечала эти праздники все краше и краше. Демонстрации превращались в красочные представления достигнутых страной успехов.
Я всю жизнь ходила на демонстрации с большим удовольствием, несмотря на то, что последние годы Советской власти у многих людей уже не было того самого главного – энтузиазма и душевного, доброжелательного отношения друг к другу.
Я прожила прекрасную жизнь – пионерки, комсомолки и коммуниста со стажем 45 лет. Всегда была активным членом коллектива.
Новое поколение никогда не испытает того великого счастья и радости от общения и дружеских встреч с себе равными, открытости, верности идеям и стремления к одной цели. Мы хотели, чтобы всем людям жилось хорошо, в отличие от цели многих в новом поколении: «Лишь бы мне было хорошо». Меня тревожит, что при скудности их души у них отсутствуют доброжелательность, доброта, сострадание и самое главное – порядочность.
Мой папа с большой радостью встретил декрет Страны Советов об обязательном всеобщем образовании, о ликвидации безграмотности, Все свои силы и умение он отдавал людям, не щадя себя. Сейчас даже трудно представить, что почти все население огромной царской России было неграмотным. И молодая Советская республика, как могла, старалась всех научить грамоте. Было организовано множество курсов, так называемых ликбезов – ликвидация безграмотности. Во всех школах, клубах, избах-читальнях для взрослого населения проводились бесплатно занятия по ликвидации безграмотности в вечернее время и выходные дни. В селах и городах открылись сотни школ, рабочих факультетов – рабфаков, техникумов, вузов. И люди потянулись к учебе, к постижению наук, раскрывающих сущность природы и всего живого на земле.
Это был первый очень важный шаг молодой республики к повышению культуры всего народа. Результаты были потрясающими. Наша страна за короткое время стала самой грамотной и самой читающей страной в мире. Из темной лапотной, неграмотной в основном страны она стала страной, давшей миру много ученых, композиторов, писателей, художников; страной, построившей новые города, заводы, создавшей первую атомную электростанцию, первый атомоход, запустившей первый спутник и первого космонавта! Да, была…, пока ее не развалили и не погубили те, кто желал стать царьком в своей вотчине.
Так Украина стала самостийной. И теперь мы имеем эту «самостийность» с капиталистическими законами и чувствуем все ее «преимущества» на себе. Это трагедия не только для меня, но и для всего украинского народа.

Бары ...



Процитировано 1 раз

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:44 + в цитатник
ЮЗОВКА - СТАЛИНО – ДОНЕЦК

Учеба давалась мне легко, и я в 1930 году в тринадцать с половиной лет окончила школу - семилетку. Я мечтала быть строителем и поехала к сестре Соне в город Сталино поступать в строительный техникум.
Но меня, как малолетку, в техникум не приняли, тогда принимали с 16 лет, да и ростом я не удалась. Пришлось пойти в ФЗУ- фабрично-заводское училище на базе семилетки при металлургическом заводе им. Сталина.
В 1931 году в связи с наводнением в Первомайске папу перевели работать в город Сталино директором школы №4 на Стандарте.
В то время Сталино – бывшая Юзовка –был небольшим шахтерским городом, где улицы располагались без плана, были без названия и их называли линиями. Дома в основном были одноэтажные. Только несколько административных зданий были четырехэтажными, в том числе и горный институт. В центре города располагался металлургический завод с его литейным, листо- и рельсопрокатным цехами. Когда выливался чугун в формы, а это делалось обычно к ночи, то весь город был освещен как бы багровым солнцем. Красивое зрелище.
Город состоял их отдельных районов, связанных трамвайными линиями. Но я помню только рабочий поселок Стандарт, где мы жили, и была папина школа. Трамваи ходили очень плохо, чаще всего из центра города домой приходилось идти пешком. Жили тогда шахтеры и рабочие завода в деревянных бараках без всяких удобств. Общественные туалеты – деревянные будочки на 10- 20 мест были на улице. Запах, особенно летом, был невыносимым. Но потом были построены четырехэтажные дома со всеми удобствами, куда переселяли рабочих. И уже к 1935 году деревянных бараков на Стандарте не осталось. А вот туалеты на улице во многих частных домах сохранились и по сей день.
Школа, куда направили папу, была одноэтажной из красного кирпича со всеми удобствами. Мой отец сразу, как приехал в 1931 году, посадил вокруг школы декоративные деревья, которые через восемь лет превратили пустырь в зеленый оазис.
Когда мы ходили домой из города пешком, то проходили по оврагу, в котором сплошь ютились землянки. В них жили приехавшие на заработки люди, в основном из села. Почему-то этот овраг называли «Собачевка».
Во время Отечественной войны немецкие фашисты согнали туда всех евреев города, заставили рыть рвы, затем всех расстреляли и закопали, некоторых еще живыми. Теперь на этом месте стоят красивые многоэтажные дома, утопающие в зелени, и Донецкий цирк – гордость города.
От центра города до вокзала было 15 км, ходил трамвай. По пути на вокзал на пустыре справа была шахта «Гладковка», где главным инженером работал муж моей старшей сестры Надечки – Ника Жванский. Я была на этой шахте в 1930 году. Уголь добывали ручным способом и вывозили на лошадях. Так и называлась дорога в шахте – конка.
Теперь на этом месте находится главный медицинский центр Донбасса. Это целый город с большими корпусами различных клиник, оснащенных современным оборудованием. Там работают лучшие представители областной медицины. Вокзал давно стал частью города.
За годы Советской власти город очень изменился. Эти черные без единого деревца трущобы под названием Юзовка, застроенные бараками с общими туалетами, превратились в красивый чистый город с миллионным населением, с высотными домами, широкими проспектами, зелеными аллеями, парками, бульварами, обилием роз и цветущими клумбами. В 1970 году Юнеско признало Донецк лучшим промышленным городом мира. Он является одним из самых зеленых промышленных городов мира.
Город миллиона роз – так теперь зовут дончане свой город, столицу шахтерского края.

Если до 14 лет у меня была дружба с мальчиками своего класса, то в ФЗУ в 15 лет у меня появилось новое, незнакомое мне, прекрасное чувство первого увлечения. Мне, конечно, льстило то, что многие мальчики, благодаря моему веселому нраву, еще в школе и в ФЗУ мне оказывали внимание. Они дарили цветы, провожали домой, причем целой гурьбой, так как я была очень общительна и со всеми в чудесных отношениях. Я много им рассказывала из прочитанного и слышанного, и каждый из них хотел подольше побыть в моем обществе.
Моя мамочка говорила, что все дети приходят домой со школы, я и не слышу, когда, но зато издали слышу, когда идет Лариса: с ней - целая орава ребят, как мама выражалась о них.
Но в ФЗУ у меня было все по-другому. Я нравилась многим, у нас была мужская группа и только четыре девочки, но особенно за мной ухаживали два друга: Юра Зосимов и Шура Котин. Потому ли, что Шура был сын главного инженера этого завода, потому ли, что Юра был более застенчив, но Шурино ухаживание было более яркое, он без стеснения выражал свое чувство ко мне. Но он мне не нравился, Я была увлечена Юрой, который был другом Шуры, но более интересный внешне и очень скромный. Он старался при Шуре не выдавать своих чувств ко мне, что меня еще больше влекло к нему. Конечно, я тоже скрывала свои чувства.
Но мы были еще детьми, и наши отношения закончились, как только мы закончили ФЗУ, и я поступила на третий курс рабочего факультета - рабфака при Донецком Горном институте.
Больше я с ними не встречалась никогда в жизни и о судьбе их ничего не знала. На рабфаке была новая среда и, конечно, серьезнее учеба. Но, чтобы учиться на рабфаке, я должна была работать, и папа устроил меня учительницей третьего класса в свою школу. Мне тогда было 16 лет. Нагрузка была большая, но мне это только пошло на пользу.
В это время за мной начал ухаживать студент четвертого курса института Георгий Пономарев. Он был старше меня на 8 лет. Его эрудиция, интеллигентность, умение ухаживать покорили меня и я начала с ним встречаться. Хотя я с Шурой и Юрой ходила в кино, театр, гуляла в парке, и они меня каждый день с занятий провожали домой, это было совсем другое ухаживание, чем Георгия (я его звала Жора).
Мне было 17 с половиной лет, когда он просил у папы и мамы моей руки. Но родители ему отказали по двум причинам: разница в возрасте, и я была еще не у дел. Я мечтала об институте, а замужество могло мне помешать осуществить мою мечту. Очевидно, я не любила его по-настоящему, если безропотно согласилась с мнением родителей.
Только мы расстались с ним, как за мной начал ухаживать молодой красивый юноша по имени Слава. Его мать работала в папиной школе преподавателем. Придя к маме, он увидел меня, и мы начали встречаться. Я уже была на четвертом курсе рабфака, и мы с ним, с согласия моих и его родителей, должны были пожениться, как только я закончу рабфак и поступлю в Горный институт.


Бары ...


МОЙ ЛЕНИНГРАД

Закончив отлично рабфак, я получила как поощрение экскурсионную путевку по маршруту Москва – Ленинград, Киев – Сталино. Но я, приехав в Ленинград, уехать из него уже не могла и решила сдать экзамены в институт.
После городов, в которых я бывала, особенно после шахтерского, серого и грязного города Сталино, где я жила в последние годы, Ленинград стал для меня сказочным подарком судьбы.
Широкие, прямые, чистые улицы, классическая архитектура домов, дворцы и памятники, музеи и театры, каналы и мосты, парки и скверы – все это вызывало у меня восторг, восхищение и такую душевную радость, что я не могла уехать.
Здесь еще жила культура восемнадцатого-девятнадцатого веков: красивая русская речь, гостеприимство, вежливость, доброжела- тельность и благородство. Это меня пленяло и доставляло огромное удовольствие от общения с ленинградцами.
Желание рассказать с гордостью о своем городе все, посоветовать, куда пойти, что посмотреть, было у каждого коренного ленинградца. Они очень любили свой город и с удовольствием, любовью, восхищением и радостью говорили о нем.
Красота города меня заколдовала и приковала к себе навсегда.
Не имея с собой никаких документов о моем образовании, я все же сдавала экзамен уже в третьем потоке и поступила в Институт Инженеров Железнодорожного транспорта – ЛИИЖТ.
Это был 1935 год. В те годы для повышения культуры будущей советской интеллигенции студентам всех вузов давали бесплатные билеты во все театры Ленинграда. Как это было разумно. Благодаря этому решению за время учебы можно было побывать во всех театрах города, и все они были прекрасны. Их было довольно много. Мы с мужем за время учебы побывали во всех театрах города. Но самым любимым моим театром был Мариинский оперный театр, где я получила самое большое духовное наслаждение. Чарующая оперная музыка в исполнении замечательного симфонического оркестра, хоры и арии в исполнении прекрасных певцов, таких, как Печковский, Нелеп и многих других популярных в то время знаменитостей, прекрасные декорации и костюмы создавали сказочный мир. С замиранием сердца вслушивалась я в каждый звук этого дивного звучания и, забыв обо всем земном, витала где-то под облаками. Каждый раз после спектакля музыка несколько дней звучала во мне.
Праздник души вызывал и сам театр: архитектура самого зрительного зала, сверкающего позолотой и бархатом, красивое фойе, белые мраморные лестницы, огромные зеркала, расписные потолки, хрустальные люстры, ковры…
В те далекие годы, с 1935 по 1940, для меня – еще вчера провинциальной восторженной девушки – город с его Эрмитажем и другими музеями, с его театрами и музыкой был просто сказкой. Я переслушала весь репертуар Мариинского театра, причем многие оперы по несколько раз. Я до сих пор помню многие сцены, мужские и женские арии из популярных и малоизвестных опер.
Я навсегда полюбила оперу – вершину музыкального искусства и передала свою любовь к классической музыке, опере и романсам своим детям и внукам. Я им в детстве рассказывала содержание опер и пела арии основных героев. И когда они слышали по радио эти арии, то уже знали, из какой они оперы и кто композитор.
Когда мы жили во Львове, то мои дети тоже часто бывали в опере и помнят много арий. Мои внучки провели детство в Горловке, где не было театров, но знают об оперном искусстве из моих рассказов. Я думаю, что они когда-нибудь услышат оперу. Ведь их жизнь еще впереди. Мне бы очень хотелось, чтобы они обогатили себя этим необыкновенным подъемом души, который согревает меня всю жизнь, делая ее светлее, добрее и радостнее. И поныне, слушая отрывки из популярных опер, которые, к сожалению, передают очень редко, я оживаю, забываю обо всем земном и переношусь в мир чарующих звуков, вызывающих у меня слезы умиления.
Как струя чистого воздуха звучит на нынешних эстрадных концертах дуэт Виолетты и Альфреда из оперы Верди «Травиата» в исполнении солистов Московского Большого театра – Рудаковой и моего любимца Баскова. Весь эстрадный концерт блекнет для меня на фоне оперного искусства.
Я безмерно благодарна судьбе за то, что она дала мне возможность постичь мир прекрасного и всю жизнь наслаждаться им. Спасибо за это прекрасному Ленинграду, который открыл мне мир прекрасного во всем его величии.
55 лет спустя, в 1990 году, я была на встрече выпускников 1940 года. Это был очередной год так называемой перестройки. Мне до слез было больно смотреть на грязные улицы, на которых валялись пустые урны, а ветер разносил обрывки упаковочных обверток и газет по всему городу. Особенно неприятно было слышать убогий современный жаргон вместо красивого и певучего русского языка. Все, что раньше пленяло меня своей неповторимой красотой, было запущено настолько, что не вызывало никаких положительных эмоций, разве только тоску и боль. И хотя к 800-летию город обновили, сделали внешне красавцем, он больше никогда не будет таким, как прежде, а именно - интеллектуальным центром красоты, культуры, духовного богатства великой России. Просто нет тех людей, которые делали его таким богатым культурой и благородством. А жаль…


Бары ...



Спасибо

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:41 + в цитатник



Спасибо всем из "Li " за помощь в оформлениии дневника.





Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:36 + в цитатник
СТЕПАНОВ
Степхор (700x494, 20Kb)


Первые месяцы учебы в институте я ежедневно получала письма от Славы и, конечно, отвечала ему регулярно. Но спустя два месяца за мной начал ухаживать студент второго курса, который тогда был комсоргом нашего факультета – Степанов Анатолий Иванович.
Это был красивый, высокий, стройный и широкоплечий мужчина 24-х лет с карими умными глазами, с волнистой густой шевелюрой светло-русых волос и с обаятельной улыбкой. Он при встрече всегда улыбался, поэтому девушки нашего факультета его звали «Море симпатии». Аккуратный, подтянутый в отличие от других студентов, он всегда празднично выглядел. Может, к этому его обязывало то, что он, уже являясь членом партии большевиков, был комсоргом нашего факультета. Тогда это значило быть лучшим примером для товарищей. Собранный и волевой, серьезный в учебе и обязательный в делах, немногословный хозяин своего слова, он пользовался большим уважением у руководства факультета и авторитетом у студентов.
Познакомились мы в кабинете декана факультета, куда я пришла решать вопрос со стипендией моего брата Бори, который тогда перевелся из Сталинского горного института в Ленинградский железнодорожный институт. Когда Анатолий начал ухаживать за мной, он сказал: «Жениться я не собираюсь, но хочу с вами дружить». Такое предложение вызвало у меня недоумение и возмущение; вроде бы я ищу жениха. Я рассмеялась и ответила, что у меня уже есть жених. Тогда он улыбнулся и извинился.
Его ухаживания начались с приглашений в театры, куда он имел возможность брать билеты в бюро комсомола. Первый наш выход был в Мариинский оперный театр на балет «Лебединое озеро».
И вот я впервые попала в истинный храм искусства. Меня восхитило фойе театра с его позолотой стен и потолка, мрамором и большими зеркалами, зрительный зал с ярусами бархатных, позолоченных балконов и фресками на потолке, огромная сверкающая люстра. Но особенно меня очаровала, унесла в другой мир сказки и волшебства дивная музыка Чайковского, которую я впервые услышала да еще в исполнении лучшего симфонического оркестра.

Первое время я не придавала значения ухаживанию Анатолия, ведь меня ждал жених Слава. Но постепенно, а мы встречались ежедневно, он меня все больше привлекал, как зрелый, серьезный, умный человек, который реально смотрит на жизнь, а не как я – через розовые очки. И стала я реже отвечать на Славины письма, и стали мы их вместе с Толей читать, а через два месяца знакомства, к зимним каникулам, мы уже вовсе не читали
его письма, а просто рвали и выбрасывали.
Перед зимними каникулами Толя сделал мне предложение и просил сообщить об этом моим родителям, когда я поеду на каникулы. Сам он тоже поедет в Петрозаводск, где жила его мать и сестра с семьей, и их поставит в известность о своем намерении.
Мои родители, не видя и не зная Толю, были категорически против нашего брака. Зная и видя любовь ко мне Славы, который и в мое отсутствие навещал нашу семью регулярно и как бы был уже своим человеком, не могли представить себе, что будет с ним и как это воспримут их друзья – его родители.
Когда я приехала на зимние каникулы и
сообщила, что выхожу замуж за Толю, папа запретил мне говорить об этом Славе. Я вела себя с ним по-прежнему любезно, но, конечно, он почувствовал мое совсем другое отношение к себе, но даже боялся спросить, в чем дело. Я ссылалась на занятость, загрузкой учебы, которая мне мешала писать ему, на время разлуки, расстояние, нас разделяющее и все в таком же духе. Он мне верил, как Богу! Но в день моего отъезда брат Боря на вокзале сказал ему, что, может, я выйду замуж за другого. Боря вроде бы пошутил, но это было достаточно, чтобы на вокзале, когда меня провожала вся семья и моя и его, Слава решил броситься под поезд, которым я уезжала. И только чудом Борис успел его удержать от этой глупости.
Это было в январе 1936 года, а в июле 1936 года я вышла замуж за Степанова Анатолия, которого полюбила первой, казалось, неземной любовью, и пользовалась полной его взаимностью.
Так как мои родители не давали согласия на наш брак, я с мужем решила принять приглашение сестры Ани и поехать на лето к ней, о чем я сообщила родным. Тут же я получила телеграмму, что они ждут нас, просят приехать к ним. Мы так и сделали: приехали в город Сталино, где нам устроили скромную вечеринку. А на третий день мы с мамой поехали к Ане, где уже отдыхали сестра Лена и брат Боря. Там мы провели все лето в живописном селе Гоноровка, где еще были украинские хатки под соломенной крышей, печи с расписными каминами и, как картинки, расписанные белые хатки с голубыми окнами и цветным орнаментом вокруг окон и дверей. Мой муж не мог налюбоваться этой красотой. Он привык видеть русские серо-черные избы, а это все село было в зелени, в светлых хатках, о которых любил писать украинский поэт Тарас Шевченко.
Нашему счастью не было предела. Мы с мужем в Ленинграде никогда не расставались, кроме часов, когда читались лекции. Каждый перерыв он нес к моей аудитории пирожки – самый большой, по тем временам, деликатес. Они были с различной начинкой: от картошки, капусты до мяса и повидла. Румяные, горячие они нас радовали и, конечно же, подкармливали.
Наш декан факультета профессор Гордиенко Петр Яковлевич мне говорил: «Как приятно видеть вас таких счастливых! Еще только прозвенит звонок на перерыв, а Степанов уже тут, как тут, у вашей аудитории, с пирожками».
Да! Действительно мы безумно любили друг друга.
В марте 1937 года у нас родился сыночек Станислав, который в дипломном зале на нашем дипломном проектировании уже читал нам стихи. После окончания института в 1940 году нас оставили работать в Ленинграде. Толю назначили заместителем начальника станции Москва – сортировочная, в то время самой большой станции на сети железных дорог. Это был и есть поныне огромный железнодорожный. узел, работающий на 5 направлений. Меня назначили инженером станции Предпортовая, которую после Отечественной войны ликвидировали.
Но нам не пришлось долго жить в Ленинграде. В июне-месяце 1941 года мужа назначили начальником станции Калинин–Тверь. Я в это время была в положении и, выполняя условия мужа, как исключение, меня назначили в его подчинение старшим инженером этой станции.
17 июня 1941 года муж, я и наш сыночек – Стасичек, которому было тогда четыре с половиной годика, приехали на станцию Калинин с одним чемоданом. Мы со Стасиком просто сопровождали Толечку к месту новой работы. Я должна была еще возвратиться в Ленинград за вещами и свекровью, которая жила с нами со дня рождения сыночка.

Барре ..

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:28 + в цитатник
ВОЙНА

В Калинине, ныне Твери, мы остановились временно, до освобождения квартиры бывшим начальником станции, в кондукторском резерве, где нам выделили комнату. Толечка все дни находился на станции, принимая объект и дела от своего предшественника. Приходил домой Толечка только на ночь. Но в ночь с 21 на 22 он не пришел ночевать, позвонив предварительно, что придет только утром. Но и утром он не пришел, несмотря на то, что это было воскресенье. Не дождавшись его к завтраку, мы с сыночком пошли его встречать на улицу. День был солнечный, яркий, теплый, но люди, которых мы встречали, были взволнованы, чем–то озабочены и все куда–то спешили. Я спросила мужчину: «Что случилось?» Он мне ответил одним словом: «Война» и быстро удалился. Это слово даже не дошло до моего сознания тем ужасом, которое оно несло с собой.
Мне тогда было всего 23 года. Наша жизнь с Толечкой только начиналась. Трудности остались позади. Оба закончили институт, молодые, здоровые, любящие, счастливые мы ждали от жизни много радости.
Я даже не осмыслила сразу этого слова - война. Но, когда Толечка, забежав домой на несколько минут, рассказал мне о случившемся, и о том, что он обязан, как начальник всего железнодорожного узла (объекта), дни и ночи находиться на КП (так назывался штаб управления объектом). Он находился под землей, откуда шла команда по организации приема, отправления и формирования эшелонов на фронт. Они должны были отправляться через каждые 15 минут.
Разлука с Толей была для меня невыносимой. Мы очень любили друг друга и никогда и дня не были в разлуке, а тут хоть рядом, но не вместе, к тому же я была в положении. Единственное, что очень слабо утешало меня, это то, что разлука временная, не надолго, что скоро все это кончится… Но, увы! Беспрерывные гудки паровозов и звуки сирены, извещающие о воздушной опасности, не могли заглушить шума летящих немецких бомбардировщиков. Беспрерывные бомбежки города и всех важных объектов, особенно станции, пожары, пылающие в разных концах города, убитые и раненые на улицах – все это приводило людей в ужас. Особенно страшно было ночью, так как все источники света были замаскированы, и все было погружено
во тьму. Только прожекторы пересекали небо, ища по звуку вражеские самолеты.
В такое ужасное время, под разрывы бомб, я десятого июля родила доченьку, которую мы так желали и ждали. Особенно хотел доченьку Толечка, он сам дал ей имя – Людмила, оставив навсегда живую память о своей любви к ней. При каждой бомбежке нас, рожениц, уводили в подвалы больницы и мы ничего не знали о наших крошках. Это нас доводило до сумасшествия. Но у меня было еще одно невыносимое горе – неизвестность, что с моим сыночком, жив ли он и где находится. Когда Толя отвез меня в роддом, то сыночка поручил своей сотруднице, которая жила в деревне. Я ее не знала и даже никогда не видела. Мое чувство опасения за сына, которого могла потерять, чуть не лишило меня рассудка. К моему великому счастью через две недели нам его привезли целого и невредимого. Моей радости не было конца, несмотря на ужасы, которые несла война. Больше я с детьми не расставалась. Но теперь у меня на руках уже было двое детей: сыночек и крошечка - моя доченька. Во время бомбежки мы убегали в убежище, а они бывали так часто, что мы оставались там часами. Это было и днем и ночью, но особенно страшно было ночью. По сигналу воздушной тревоги гудели все паровозные гудки, выли сирены - и это вызывало невыносимый страх за жизнь детей. И вот я хватаю на руки свою крошку - доченьку, а сыночек держится за мое платье, и так мы бежим в полутьме в бомбоубежище. Мое состояние при этом – неописуемо. Тот, кто подобного не пережил, никогда не поймет того ужаса и безысходности, которыми была тогда охвачена моя жизнь. Толечка совсем не приходил домой.
Питались мы тогда в столовой кондукторского резерва. Через месяц нам освободили квартиру из четырех комнат, и мы перешли с детьми туда. Но я была по сути одна там, так как Толя все время находился в КП.
Но судьба смилостивилась надо мной. Спустя два месяца войны, к моему великому счастью, к нам из Ленинграда приехала свекровь, которая неоднократно попадала под бомбежку и чудом уцелела. Видно, судьба ее поберегла для внуков, с которыми она прожила почти до конца жизни.
В те страшные годы это был мне самый дорогой подарок судьбы. Теперь мне стало легче – рядом был родной человек – друг и помощник. Так, под неотступным страхом смерти, мы прожили до 13 октября 1941.
В это время, когда мы были в Калинине, была великая битва под Москвой. С переходного моста станции была видна горящая Москва, и нас охватывала безысходность судьбы, и колебалась вера в победу.
Тринадцатого октября в 6 часов утра, в непроглядную темень мы были всю ночь в бомбоубежище. Мы уже почти не выходили домой, так как шли беспрерывные налеты и бомбежки. Там нас разыскал Толечка и пригласил меня на улицу. Он мне сказал, что немцы высадили в Калинине десант, окружив город, и что мне с детьми и свекровью необходимо срочно покинуть город. Уже на станции стоит поезд для эвакуации населения. Мы забрали детей и свекровь и сразу пошли на посадку. Вещей у нас никаких не было, кроме тех, которые нам дали в кондукторском резерве: чайник, шерстяные одеяла, подушки и постельное белье. Мне выдали в Калинине, когда начались холода, шинель, в которой я проходила всю войну и до 1950 года.
Уезжали мы серым, хмурым, холодным утром. И хотя люди были охвачены страхом и взволнованы неизвестностью, посадка производилась тихо, без шума в полной темноте, но организовано и внешне спокойно. Поезд тронулся без сигналов и кондукторской бригады. Обслуживали поезд работники штаба станции. Начало светать. Уже можно было видеть взволнованных командиров, которые еще давали указания бригаде паровоза. Посадив детей и свекровь в вагон, я оставила их, а сама вышла проститься с Толечкой. Он был далеко, давая какие -то распоряжения. Никто не знал, куда мы едем и насколько; что будет с теми, что остаются. И никто ни о чем не спрашивал и не говорил. Я, стоя на ступеньках вагона, окликнула Толечку. Он повернулся и, увидев меня, громко крикнул: « Иди в вагон» и скрылся в толпе, уходя к паровозу нашего поезда.
Вот так мы с ним расстались навсегда. Это была наша последняя встреча….Впереди нас ждали большие испытания.


Барре ...

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:22 + в цитатник
ЭВАКУАЦИЯ

Поезд передвигался очень медленно со скоростью от 5 до 10 км в час. Ехали мы на Север, но не знали, куда именно. Большое несчастье постигло меня, когда я обнаружила, что вагон летнего типа и не оборудован отопительными приборами. А у меня крошки – дети, особенно доченька, которой нужны пеленки, а сушить негде. В вагоне ужасно холодно. Уже начинались морозы, наступила зима далекого Урала. Вагон согревался только дыханием людей.
И судьба нам послала спасение. Я сейчас уже не помню, но кто–то из наших попутчиков, видя нашу крошечку, буквально замерзавшую в летнем одеяльце, которое нам подарили сотрудницы станции, и наше бессилие ее согреть, так как мы сами были в шинелях, сжалился над нами и дал нам старую совсем приличную мужскую куртку до колен на енотовом меху. В этой куртке, как в гнездышке, лежала моя доченька. Мы ее всю дорогу даже не разворачивали. Меняли пеленки мы, вытаскивая их из-под нее мокрые, и подставляя ополоснутые ледяной водой и согретые только моим телом пеленки. Я всю жизнь молюсь за эту добрую душу, которая спасла мне мое дорогое, ненаглядное дитятко, мою любимую, самую лучшую на свете доченьку – Людмилу. Без этой шубы в те морозы 30-40 градусов моей крошке не выжить бы. Сейчас даже страшно вспомнить…
Я или свекровь на остановках приносили ледяную воду из проруби или из колонки на станции в нашем большом чайнике из кондукторского резерва и я смывала этой ледяной водой кал из пеленок. Я эти ледяные пеленки обматывала вокруг груди, чтобы согреть их до температуры тела, и тогда подстилала своей доченьке. Так продолжалось до 31 декабря 1941года. Три месяца мы в холоде и голоде добирались на самый север Свердловской железной дороги в город Серов, где находилось Надеждинское отделение Свердловской железной дороги.
Меня с семьей поместили в доме напротив отделения дороги в восьмиметровую комнату без окон и двери – фактически кладовку, уплотнив бездетную семью начальника грузового отдела. Для нас уже это было счастьем: было, где сушить пеленки, и мы были в тепле. Спали мы все на полу: детки в середине, а мы со свекровью по краям. Я бегала на работу, набросив шинель на плечи, в туфельках, без головного убора или в фетровой шляпке, которую мне посчастливилось купить еще в Калинине. А вот свекрови не в чем было выйти даже за хлебом.
Питались мы супом, который я приносила из столовой с работы. У меня уже почти не было молока, и мы кормили доченьку этим супом. Это была разболтанная в воде мука с совершенно разваренным картофелем. Мне разрешили брать больше, чем полагалось, порций. Мы этот суп процеживали через марлю и этой серой гущей кормили доченьку.… И как только выжило мое драгоценное дитятко?
Ели мы черный хлеб, посыпанный солью, запивая кипятком. Мой сыночек в свои 5 лет никогда у меня ничего не просил. Он как взрослый все понимал, умничка мой. Один только раз он со слезами на глазах попросил у меня печеной картошки, которую ели хозяева квартиры, когда он проходил мимо. Но они так и не дали ему, хотя и слыхали его просьбу ко мне. Что ж, и такие люди бывают.
В этой комнате мы прожили недолго. Вскоре нам дали большую комнату с необходимой мебелью в том же доме на втором этаже. В ней мы прожили до отъезда на Октябрьскую дорогу.
Суровый народ в тех краях. Они приняли нас очень недружелюбно. Считали нас причиной повышения цен на рынке и своих невзгод, так как многим пришлось кое -чем поступиться. Ведь нас прибыл целый эшелон работников транспорта. Надо было всех устроить и накормить. Это вызывало у некоторых злобу на нас и недоброе отношение…
Местному населению там, в глубинке России, не понять было, что такое война. У них там ничего не изменилось с войной, так как они все имели бронь - это освобождение от мобилизации, и семьи их жили благополучно. Они даже не верили в ужасы войны. Там, конечно, никакой маскировки не было.
В городе Серово я организовала женсовет и помощь эвакуированным и пострадавшим семьям.
Несмотря на то, что город Калинин – Тверь быстро был освобожден от немцев (меньше месяца он был в оккупации) и многие наши работники уже вернулись домой в Калинин, я не имела никакой весточки от мужа. На мои запросы Министерство отвечало, что им ничего не известно. Но это была не правда. Им было известно, что 13 октября в 13 часов он погиб на станции Калинин при исполнении служебных обязанностей. Об этом, как я узнала позже, все те люди, которые ехали со мной в этом эшелоне в эвакуацию на Урал, знали, но никто не осмелился сообщить мне эту ужасную весть. Они очень участливо относились ко мне и всегда спрашивали: «нет ли весточки о муже ?».
Как позднее они мне объяснили, они очень жалели меня, и никто не посмел открыть мне эту ужасную тайну. Я даже не могла допустить такой мысли, чтобы Толечка мог погибнуть. Он был такой красивый, здоровый, что мне казалось - пуля такого не пробьет.
Да! Наивность молодости и оптимизма.
Я была очень энергична, жизнерадостна, оптимистка и всю дорогу, в течение почти трех месяцев пути, поддерживала веру людей в скорую победу, в то, что все наши командиры, которые остались на станции, останутся живы и невредимы. Так оно и случилось. Калинин даже месяца не был в оккупации, и все командиры уцелели, кроме шести человек, которые отправились в разведку со станции Куликово в Калинин, где уже хозяйничали немцы.
Мой муж, как начальник объекта, возглавлял эту группу, выполняя команду начальника Московского отделения дороги т.Липатова. Погибли они днем при минометном обстреле немцами автодрезины, в которой они находились, у входного светофора станции Калинин со стороны Москвы.
И только приехавший за своей семьей начальник паровозного депо станции Калинин открыл мне смертельную тайну, рассказав о случившемся. Что было со мной - я не помню, так как я потеряла сознание и пришла в себя только вечером уже дома. Я не хотела жить без Толика и решила покончить с собой, оставить детей на свекровь. Так я решила, и мне даже стало легче жить в ожидании этого момента, когда мы опять будем с ним вместе. Но теперь я думала, как бы сделать так, чтобы мое самоубийство выглядело, как несчастный случай. Иначе мои дети не будут получать пенсию.
И я стала искать этот случай, Мысль эта меня не покидала и я даже повеселела, но никому об этом не призналась. Прежде всего мне надо было возвратиться на свою Октябрьскую дорогу, на которой мы оба работали.
Когда меня назначали старшим инженером техотдела по подготовке кадров, начальник отдела был в командировке. Вернувшись из командировки, он вызвал меня, чтобы познакомиться и дать указания по работе. Передо мной предстал мужчина 30 лет, брюнет с тонким лицом, изящными манерами и доброй улыбкой. Он был поляк, звали его Марьян по фамилии Корус. Он очень участливо отнесся к моим житейским нуждам и пообещал помочь, чем сможет. Я и забыла о его обещаниях. Такому занятому человеку, думала я, было не до меня.… Но спустя какое-то время он стал часто вызывать меня к себе. Я почувствовала его активное участие в моей жизни.
Так как мы эвакуировались не из своего дома, то у нас ничего не было: ни теплой одежды, ни обуви, никакой посуды… Мы обходились одной алюминиевой кружкой. С первой же командировки в Свердловск Марьян привез нам всю посуду и не взял денег, а это в войну стоило очень дорого. И так каждый раз он нам что-нибудь привозил, свекрови - валенки и теплый платок, чтобы хоть она могла бы в такие морозы выйти и что-то нам купить. Меня это насторожило, но скоро последовало его объяснение в любви. Я этого не ожидала. Я очень любила своего мужа, и тревога за него меня никогда не покидала. Но как-то надо было выразить Корусу свою благодарность за заботу и внимание к моей семье. На его просьбу немного задерживаться на работе, чтобы он мог видеться со мной и поговорить, я согласилась. Так как был разгар уральской зимы – морозы до минус шестидесяти градусов, то мы виделись только в его кабинете.
Какие это были чистые и светлые чувства! По его словам, он впервые в жизни испытывал подобное, только бы увидеть меня и услышать мой голос. Такие чувства даны не каждому. Он был женат, у него было двое деток и ждали третьего. Мне было жаль его. Я любила своего мужа и перед его женой совесть моя была чиста. Когда Марьян узнал о гибели моего мужа и моем желании скорее вернуться на свою Октябрьскую дорогу, он уже не скрывал своих чувств. Мы с его женой и моей свекровью пытались уговорить его, как-то вразумить, как отца троих детей, но он ничего не хотел слушать. Он на коленях умолял меня разрешить ему ехать со мной. «Это безумие!» – твердила я ему. Я уже готовилась к самоубийству, как только вернусь в Калинин.
«У тебя трое детей! Им нужен отец! Опомнись!» - повторяла я. Но все было напрасно. Он решил ехать с нами, и был неумолим. По договоренности с его женой мы решили его обмануть. Я согласилась, что буду с ним, но только я уеду сама, устроюсь, и тогда он приедет. Он поверил мне. Провожал он нас до Свердловска, всю дорогу плакал, как чувствовал, что мы расстаемся навсегда.
Конечно, я уехала и канула… Так закончилась любовь первого поклонника ко мне – вдове 26 лет с двумя маленькими детьми. О судьбе его я не пыталась узнавать и ничего не знаю.
Уезжали мы из Надеждинска в апреле. Чтобы мы скорее добрались до Калинина, нас посадили в четырехосный грузовой вагон-пульман, который цепляли к грузовым поездам, идущим на фронт. Посередине вагона стояла печка-времянка, которая топилась круглые сутки. На длинную дорогу нам запасли дрова, набросали в одном из углов вагона сена, чтобы нам было мягко спать, дали керосиновую лампу и лесенку-стремянку. И вот мы со свекровью, с двумя крошками: сыночку 5 лет и доченьке нет и годика – отправились за тысячу км в этом огромном пустом вагоне. Никаких запасов еды у нас не было. По дороге возле поезда у крестьянок мы покупали вареную картошку, морковку, свеклу. Какое это было лакомство в то страшное голодное время. Основная наша еда – это кипяток с хлебом, посыпанным солью. Самым большим страданием для меня было сознание, что я не могу накормить детей.
Наш вагон цепляли к поездам, следовавшим на Запад, поэтому на каждой большой станции вагон без конца толкали, спускали с горки, так что нам пришлось почти всю дорогу лежать, чтобы не ушибиться. Через 16 суток к концу апреля 1942 года мы прибыли на станцию Калинин.
Нас очень тепло, с сочувствием встретили. Поселила нас в доме рядом со станцией у себя работница станции, очень душевная и добрая женщина. Она нас накормила, всех выкупала и уложила спать. У нас с собой было очень мало вещей, а купить тогда было негде. Она с нами поделилась, конечно же за деньги, но это было большое для нас счастье. Оставив свекровь и детей в тепле и сытыми, я уехала в Бологое за назначением и осуществлением своего плана о самоубийстве.
Получив назначение в Москву, я решила на станции Калинин броситься под свой же поезд, следовавший на Москву. Но по дороге в Калинин я днем уснула в вагоне и увидела сон: как будто я с Толечкой, а детей с нами нет. Я в ужасе проснулась… Как же я могу бросить своих крошек? Кто будет о них заботиться? Как сложится их жизнь без меня? Ведь свекровь не сможет их поднять! Кем они вырастут? Теперь я была в ужасе от мысли, что могу их потерять.
«Нет!» – сказала я себе – «Надо жить ради них! Надо сделать все, чтобы их вырастить, определить в жизни, сделать достойными людьми. Ведь это дети нашей безграничной любви, и эту любовь надо передать им».
Когда поезд остановился на станции Калинин, я на крыльях понеслась к своим дорогим деточкам. Я, как сумасшедшая, бросилась их обнимать, целовать, плакать от счастья, что они у меня есть, что я опять с ними. Я, как могла, старалась восполнить заботу и ласку отца, которого они потеряли. Я старалась давать им больше ласки, душевного тепла, заботы и внимания. А я в семье была одна кормилица, и забот было – ой, как много.
Вот так я навсегда отреклась от своего намерения сделать детей круглыми сиротами. И судьба вознаградила меня за это. Она подарила мне чудесных детей, которые за всю мою долгую жизнь никогда не огорчали меня с малых лет, с детского садика вплоть до работы, где они работают после окончания института. Всю жизнь я слышала о них только самое хорошее, самое приятное, самое доброе.
Отличная учеба, прекрасное поведение, уважение старших и окружающих их людей, доброта, желание всем помочь – вот основные черты моих детей. Мои дети уже воспитали себе подобных детей,
Прекрасный заботливый внук – Витенька, сын Стасичка, тоже унаследовал многие отцовские черты, а две внучки – Танечка и Мариночка – образец воспитания в сочетании с незаурядными способностями, взятыми от обоих родителей, а возможно, от дедушек и бабушек. Обе внучки получили высшее образование с красными дипломами.


Бары ...

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:17 + в цитатник
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ОКТЯБРЬСКУЮ ЖЕЛЕЗНУЮ ДОРОГУ

После гибели мужа мне было тяжело остаться работать на станции Калинин, поэтому я получила назначение на ближайшую к городу Калинин - большую станцию в городе Москва. Итак, с июня 1942 года я живу в Москве в восьмиметровой комнатенке и работаю инженером Московского вокзала Октябрьской железной дороги.
Так как война продолжалась, то семью забрать к себе, даже как исключение, мне не разрешили - это было запрещено. Не видеться с детьми я не могла, к тому же жить на две семьи было очень трудно, ведь я была одна кормилица. Чтобы я могла объединиться с семьей и для улучшения материального положения, меня назначили заместителем по техническим вопросам начальника Хвойнинского отделения Октябрьской железной дороги на станции Хвойная.
В августе 1942 года я с детками и свекровью приехала на станцию Хвойная. Встретили нас очень тепло и дружелюбно, поселили в отдельный домик в пределах станции под самым лесом. Это было чудесно. После наших долгих скитаний, наконец, чудесная природа. Выйдешь из дома и в двадцати шагах грибы, ягоды, на полянках цветы, как в сказке. Мы все были очень рады, что опять все вместе и среди такой красоты. К зиме нас поселили в четырехэтажный дом со всеми удобствами, в изолированную шестнадцати метровую комнату. Это было совсем хорошо. Детки были вместе с бабушкой, а я допоздна на работе, так как у меня был ненормированный рабочий день. По долгу работы я ездила со своим начальником на месячные и квартальные осмотры технических сооружений, путей и станционного хозяйства. Ездили мы в специальном классном вагоне, где было можно и поесть и отдохнуть. Я была очень довольна своей работой, получала больше денег, и детки были со мной.
Но моя радость была непродолжительной. Дело в том, что мой начальник, у которого семья была в эвакуации, начал вымогать от меня интимных отношений, на что я ответила отказом. Это его страшно обидело и возмутило. Как же так! Это очень отразилось на наших служебных отношениях, и я попросила у руководства дороги перевод.
Весной 1943 года я была назначена старшим инженером службы движения Октябрьской железной дороги в город Бологое, где находился филиал управления Октябрьской железной дороги во время блокады Ленинграда. Станция Хвойная была недалеко от Бологое, и я имела возможность часто видеться с семьей. Сыночек уже ходил в детский садик, а доченьку бабушка носила в ясли. По работе меня часто посылали в служебную командировку на Хвойное отделение, что меня очень радовало.
Однажды я решила утром сама отнести доченьку в ясли и заблудилась, так как там дома находились вдали друг от друга, а везде росли большие сосны, и все было занесено снегом. Я никак не могла найти дом, в котором были детские ясли. Долго мне пришлось бродить по колено в снегу в чулочках и туфельках с калошами, с ребенком на руках в поисках яслей. И хотя от холода ног я не чувствовала, все обошлось благополучно.
Станция Бологое – это большой железнодорожный узел, поэтому немцы его бомбили ежедневно и регулярно.
Удивительный немецкий педантизм! Ежедневно в одно и то же время, минута в минуту, производились налеты и бомбежки. Управление дороги помещалось в четырехэтажном доме на горке, в стороне от города. Это был прекрасный ориентир для обстрела, и его ежедневно обстреливали. Бомбы падали рядом с домом и казалось, под ногами земля колышется. Вокруг дома были сплошные воронки, но, к счастью, ни одна бомба в дом не попала. Мы настолько привыкли к ежедневным бомбежкам, что уже не обращали на это внимания, хотя жизнь каждого из нас могла оборваться в любую минуту. Хорошо, что мы здесь только работали, а жили все сотрудники в вагонах на станции Березайка в четырнадцати км от Бологое. Там было спокойно и безопасно. На ночь в Бологое оставались только весь командный состав и оперативные дежурные.
Когда фронт продвинулся на запад, а это было в начале 1944г., бомбежки у нас прекратились и в течение месяца мы жили спокойно, веря в то, что они никогда не повторятся.
В марте я возвращалась от детей в пассажирском поезде. Были уже сумерки. Все было спокойно, мы уже подъезжали к мосту перед станцией Бологое. Я приготовилась к выходу и, уже одетая, стояла у окна вагона, как вдруг мы услыхали гул мессершмита. Он на бреющем полете пролетел над нами, и вдруг на нас посыпались бомбы. Меня взрывной волной вместе с окном выбросило в кювет. Очнувшись от падения, я пыталась встать, но мои ноги провалились по колено в снег, под которым была вода. На мне были шинель, берет, тонкие чулки, туфли-лодочки, калоши. Конечно, ни берета на голове, ни сумки с документами при мне не оказалось. Но я на это даже не обратила внимания, так как то, что было вокруг меня, вызывало ужас…
Люди валялись на снегу, звали о помощи; другие бежали в посадку рядом с железной дорогой, а мессершмит развернулся и обстреливал из пулемета оставшихся в живых.
Несмотря на леденеющие ноги и боли при падении я шла к сторожевой будке у железнодорожного моста в направлении к станции Бологое. К моему счастью, меня буквально тащил какой-то мужчина. Как позже выяснилось, он возвращался домой после ранения. В будке мы обогрелись, я немного обсушилась, а мой спутник дал мне вторые сапоги и обмотки, которые ему выдали при демобилизации. Я их обула, и мы пошли к станции Бологое. Добрались мы уже в глубоких сумерках, но помощи пострадавшим со станции Бологое мы так и не встретили. Потом я узнала, что бомбы попали во второй, третий, четвертый вагоны, а также с седьмого по одиннадцатый.
Пострадавших было очень много.
Мое счастье, что в пятом мягком вагоне, в котором я ехала, взрывная волна разрушила только часть вагона. Как потом я узнала, раненым оказывали помощь жители окрестных сел, которые услышали эту бомбежку и поспешили на помощь.
Даже не представляю, что было бы со мной, если бы не этот мужчина - мой спаситель. Я очень сожалею, что не узнала ни фамилии, ни откуда он. Но всю жизнь я благодарю судьбу за то, что в этот страшный час она послала мне этого доброго, милого, заботливого человека, который оказал мне неоценимую помощь, за такую случайную встречу, которая спасла меня.
Как только сняли блокаду с Ленинграда, филиал управления Октябрьской дороги переехал в Ленинград. Я получила назначение: зам. начальника станции Ленинград- Витебск- товарная, где формировались поезда на фронт. Наша квартира в Ленинграде была разбита, я жила в своем служебном кабинете и сутками не выходила со станции.
Но время шло, фронт продвинулся на запад, и мне надо было забирать свою семью со станции Хвойная, я их так давно не видела. Мне предложили в марте 1945г. поехать в должности заместителя начальника станции Выборг в город Выборг, который тогда освободили. Там я могла выбрать какую хочу квартиру, так как финны покинули город и все дома были пустые. Я обрадовалась, что опять буду вместе с семьей, и, конечно, согласилась.
Наша группа командного состава в количестве одиннадцати человек, где я была единственной женщиной, прибыла в Выборг первой. Мы еще наблюдали над городом воздушные бои. Добирались мы на военных машинах, потому что все железнодорожные пути были разбиты, разрушены. На станциях торчали искореженные бомбами рельсы, металлические каркасы обгоревших грузовых вагонов. Пути на станции были разрыты воронками от бомб, все деревянные строения были сожжены… Картина была удручающая…
Город был пуст… Во всех домах не было оконных стекол. Приморский ветер, а Выборг стоит на берегу Балтийского моря, разносил вихри бумаг разных размеров и цвета, которые носились в воздухе, застилали улицы и площади города. Кругом было белым-бело. Ни одного финна на улицах мы не видели, но были случаи, когда они прятались в подвалах домов и расправлялись с нашими людьми, поэтому первое время нас охраняли солдаты. Очевидно, финны спешно покидали город, так как во многих квартирах было оставлено все от мебели до посуды. Я была восхищена красотой квартир. В каждой комнате побелка соответствовала линолеумному ковру на полу и цвету люстры. Кухня отапливалась дровами, но они хранились в белом ящике между мойкой и плитой. Крышка ящика служила столом для разделки продуктов при приготовлении пищи. Такой комфорт я видела впервые и была счастлива привезти сюда своих деточек и свекровь.
В апреле 1945г. я привезла свою семью в трехкомнатную квартиру, расположенную на втором этаже дома, находящегося недалеко от станции. Окна нам застеклили. Солдаты принесли все недостающее из мебели. Комнаты были изолированные, в основном все у нас было. Но мы, конечно, хотели что получше, поэтому сами выбирали в пустых квартирах то, что нам нравилось Посуды там было уйма, выбирай любую. Так что мы полностью обжились, даже нашли некоторую детскую одежду для моих деток. Когда установилась наша власть, то всю мебель описали, оценили и заставили нас оплатить наличными. Благо, что как раз в это время я получила пенсию за погибшего мужа со дня его гибели и смогла расплатиться. Теперь мы все были счастливы. Детки были со свекровью, и я спокойно могла отдаваться работе. Свекровь занималась всем в доме и даже сажала картошку, ходила с детьми в лес, который был рядом, за грибами и ягодами. Их там было очень много. Я уходила на работу в шесть утра, так как товарная станция находилась в пяти км от моего дома. К тому же мне нужно было принять доклад о работе ночной смены и подготовить задание дневной смене. Иногда я приходила домой только после вступления на работу ночной смены - это после 21 часа. Так мы прожили все лето.

День Победы - 5 Мая 1945 года я встретила в Выборге. Вспоминаю военный парад по случаю праздника Дня Победы. Под ярко сияющим северным солнцем на городской площади выстроились войска. На дощатой трибуне стояли генералы, полковники и другие военные, несколько штатских: секретарь горкома, начальник Выборгского отделения дороги. Пригласили на трибуну и меня, чтобы я поздравила с праздником от женщин. После поздравлений генералов и других командиров слово предоставили мне. Я первый и последний раз говорила на площади с трибуны. Это, оказывается, не так просто. Надо держать определенную паузу до затихания эха твоего голоса. С сердечным трепетом и волнением я произнесла краткое поздравление с победой. Странно было слышать свой голос, особенно эхо. По случаю Дня Победы в воинской части был устроен банкет. Меня тоже пригласили, но я не пошла. Я вернулась с парада домой и проплакала весь день. Как-то особенно больно я почувствовала утрату самого дорогого человека – друга, мужа, отца моих деток.
Вот почему всю жизнь этот самый радостный и большой праздник моей Родины я праздную со слезами на глазах, ноющим сердцем и тоской на душе.
После моего выступления на параде, даже в мое отсутствие, мой дом стал посещать секретарь горкома Зорин. Он одаривал моих детей всякими сладостями, которых у нас, конечно, не было, ведь горком снабжался по особому списку. Он вел беседы с моей свекровью, был приятным человеком и хорошим собеседником, но мое сердце он не трогал. Так продолжалось его ухаживание до моего знакомства с полковником штаба военного округа, лектором о международном положении Подосенковым Александром Ильичем. Это был высокий, крепкий, интересный 40-летний мужчина с вьющейся, совершенно белой после контузии шевелюрой…
На одной из лекций он подошел ко мне, мы поговорили, он меня проводил домой и познакомился с моей семьей. Он стал часто заходить к нам даже в мое отсутствие и приносил свекрови всякие лакомства для детей и продукты, которые он получал как паек. То, что он делился с нами, помогал детям, очень расположило к нему мою свекровь. Он очень заботился обо мне - достал белую дубленку-кожушок и сапожки. Он стал уговаривать меня и свекровь, что он меня и детей осчастливит, заберет нас в Москву, где у него квартира. Его семья погибла при эвакуации в начале войны. Свекровь, желая мне счастья, поддалась на его уговоры и меня склонила к тому, что во имя счастья детей я должна быть с ним, хотя мне он казался совершенно неинтересным. Мы уже подали документы в управление военного округа на разрешение ему, как полковнику, вступить со мной в брак.
Но, к счастью, в ожидании разрешения случилось два роковых события.
В августе 1945 г. мы получили письмо от старшего сына моей свекрови, что он живет после ранения в городе Ташкенте – столице Узбекистана и приглашает маму в гости. Конечно, свекровь должна была поехать к сыну. Надеясь, что я уже не буду одна, что мне будет помогать мой жених, я отпустила свекровь повидаться с сыночком. Но не прошло и недели, как моего жениха срочно направили в Нижний Новгород на секретное строительство на неопределенный срок. Мне детей оставлять не с кем, и я перехожу работать в отделение дороги в должности старшего инженера. Теперь я рядом с домом и в любое время могу забежать к детям.


Бары ...

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:14 + в цитатник
ОПЯТЬ ПРИШЛА ЛЮБОВЬ

На мое место – заместителя начальника станции Выборг – прислали молодого, красивого, энергичного инженера – Грязнова Николая Алексеевича. Когда я передавала ему дела, мы познакомились, и я пригласила его поужинать с нами. У нас очень уродила в тот год картошка, которую свекровь посадила сама и даже успела собрать перед отъездом. В нашей квартире в одной из комнат весь пол был заставлен картофелем, а Грязнов привез много лука, вот и получился вкусный ужин. Так как я чувствовала себя почти замужней женщиной, то я даже никакого внимания на Грязного не обращала. Он мне казался косым, поэтому я на него старалась не смотреть. Пока я готовила картошку, он занимался с моими детками.
Итак, я уже работаю в отделении и прихожу домой в обеденный перерыв пообедать и деток накормить. Каково же было мое удивление, когда однажды я пришла на обед, а детки уже накормлены и играют с дядей Колей. Теперь так было каждый день.
От своего жениха я почти ежедневно получала письма, а два раза в месяц его адъютант нам привозил его паек. Это нас очень поддерживало. Однажды Грязнов, зайдя в отделение дороги по служебным делам, встретил меня на лестнице и спросил разрешения зайти вечером. Я с удовольствием разрешила, так как была приглашена на день рождения коллеги, а детей оставить было не с кем. Я ему объяснила, что мне надо уйти вечером, и он изъявил желание побыть с детьми. Когда мы прощались, он впервые подал мне руку и слегка сжал мою.
Не знаю, как объяснить, но бывает так, что один миг все в душе перевернет. Так случилось со мной. Я ответила тем же.
И с этого момента засверкало солнце, запели птицы, и теплая цветущая весна поселилась в моей душе. Какое это счастливое чувство! Ни с чем на свете не сравнить. У тебя вырастают крылья и несут тебя под облака. Тебе светло, тепло, радостно!
Я, конечно, никуда не пошла. Но теперь я была другая. Я хотела быть приятной внешности, старалась понравиться этому человеку, который еще вчера ничего для меня не значил. Он же боялся посмотреть на меня прямо, поэтому мне казался косоглазым. Как мы потом смеялись и радовались нашей встрече. Увы! Я поняла, что впервые после смерти мужа ко мне опять пришла любовь.
Я спешила домой. Дома я застала обычную картину. Детки накормлены, плита истоплена, все убрано и Николай играет с детьми. Дома ничего не изменилось. Но в моей душе изменилось все. Если раньше его заботу о детях я воспринимала как облегчение его души от переживаний за погибших его детей, то теперь мне стало ясно: он старается завоевать любовь моих детей.
Раньше я не замечала его присутствия, занималась своими делами. Теперь я чувствовал себя очень сковано. Все мои мысли и поступки были направлены на то, чтобы ему понравиться. То же чувствовал и он. И оба мы молчали, хотя души наши пели и тянулись друг к другу. Это были те божественные, самые сильные чистые и красивые чувства, «когда ты краснеешь удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами».
Так продолжалось до очередного приезда адъютанта моего жениха. Николай набрался смелости и сказал адъютанту: «Передай своему начальнику, чтобы он больше тебя сюда не присылал». Для меня это была неожиданность, так как у нас и речи не было ни о каких наших отношениях. Но я подтвердила сказанное Николаем. Это вселило в него надежду, что мы будем вместе. С этого момента мы стали открыто смотреть в счастливые глаза друг друга и без слов все поняли и решили быть вместе. И какая сказочно счастливая началась наша жизнь. И хотя в наших душах бушевала весна, на дворе наступала осенняя пора. Похолодало.


Бары ...

Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:10 + в цитатник
СТАСИК – ПЕРВОКЛАССНИК

Я уже упоминала, что в Выборге была у нас и квартира хорошая, и мебель, и посуда, а вот с одеждой для деток была проблема. Спасибо свекрови. Она сшила моему сыночку из трофейных суконных пиджаков – курточку и чуни – чулки суконные. В годы войны, да и после, многие ходили в таких чунях. Ведь обуви негде было купить. С наступлением осени сыночек носил эти чуни, надев на них мои парусиновые туфли на кожимитовой подошве. Так он и пошел в первый класс.
С наступлением холодов сыночек простудился и заболел воспалением легких. В Выборге больниц еще не было. Мне предложили положить сыночка в военный госпиталь, но я не согласилась. Там еще были тяжело раненые, и я не хотела, чтобы ребенок видел их страдания и находился в кругу взрослых больных мужчин. В городе еще не было никаких продуктов. Для кормления больного ребенка мне оказал помощь начальник военного округа. Нам выдавали продукты: сухое молоко, сухой яичный порошок, сливочное масло, мучные изделия и консервы – тушенка. Но сыночек не поправлялся. Тогда мне вызвали педиатра из Ленинграда – некоего Пугача. Он поставил страшный диагноз – туберкулез легких.
Я чуть с ума не сошла… Такое горе! Что делать? И мне помог горком партии. Мне выделили материальную помощь. Теперь я могла подкупать на рынке в Ленинграде мед, масло, сахар – такие необходимые для него продукты. Кроме того, нам выделили специальный паек, в который входили те же сухое молоко, яичный порошок, сахар, мучные продукты и тушенка. Теперь уже можно было усилить питание. И сыночек пошел на поправку. Немалую роль в его выздоровлении сыграл доктор Пугач, который часто нас навещал, подсказывая необходимые меры для скорейшего выздоровления. Он рассказывал сыночку смешные истории, читал, шутил, вселяя в него чувство оптимизма. Сыночку с ним было приятно, весело и радостно общаться. Но до выздоровления было еще далеко.
Всю зиму сыночек не выходил на улицу и впервые вышел только в середине мая 1946 года. Радости моей не пересказать! В школу он пошел в восемь лет. В течение всей жизни со мной я его оберегала и кормила дополнительно к нашему семейному рациону.
К счастью, к двадцати пяти годам его сняли с учета и, наконец, душа моя насчет его здоровья успокоилась.
Даже не представляю, как бы я одна справилась тогда с этой бедой, но, спасибо судьбе, она мне послала истинного друга, любимого человека и мужа – Николая Грязнова.

Главная магистраль железной дороги Выборг – Ленинград была быстро восстановлена, и пошел поток поездов из Финляндии в Россию. Это были грузовые поезда, в которых везли репатриированных советских людей на Родину. У меня нет слов, чтобы описать радость и счастье этих людей, ступивших на родную землю. Они от радости целовали землю, кричали, плакали, обнимались, целовали друг друга и нас - советских людей. Мы радовались вместе с ними и желали им счастья на родной Земле. Они от счастья отдавали нам все, что у них было. А было у них, конечно, больше, чем у нас. Шапки, шарфы, свитера и другие теплые вещи. Но нам стыдно было у них что-либо брать. Но все же мы приняли от них подарки – шерстяные одеяла, которые нас буквально спасали в зимние холода.
Многие вагоны в этих поездах были загружены русскими книгами, которые фашисты вывозили из захваченных городов во время войны. В основном это была классика и политическая литература.
Я себе взяла библиотечку классиков: Пушкина, Лермонтова, Л. Н. Толстого, Достоевского, Куприна и др. Но особенно я была рада альбому А. С. Пушкина размером тридцать на сорок см с иллюстрациями его произведений. Это было великолепное издание. Такого издания я больше никогда не видела. Как молодому коммунисту мне пригодились труды В. И. Ленина издания 1933 г., они у меня хранились до переезда в Горловку.
И какое чувство ужаса охватило меня, когда я много позже узнала, что всех этих добрых советских людей только за то, что они не успели эвакуироваться или были угнаны в Германию, наше государство обвинило в измене Родине и ссылало прямо в Сибирь.

Центральное отопление в городе не работало. В комнатах было холодно и мы все переселились на кухню. Тогда, в 1944 году, кухня была обставлена так, как у нас теперь в двадцатом веке, только плита была не газовая, а со сплошным железным покрытием и топилась дровами. Дрова были определенных размеров и хранились в деревянном белом ящике. Когда топилась плита, то поверхность плиты обогревала всю большую кухню с нишей. Мы нишу превратили в спальню для детей.
Плита топилась до полуночи, а с наступлением морозов – круглые сутки. Большое кухонное окно мы завесили шерстяными одеялами, которые нам подарили репатрианты, спасибо им. Приморские ветры через кухонное окно выдували все тепло, поэтому и днем и ночью у нас окно было завешено, и круглые сутки горел электрический свет. Запасы сухих дров кончались. Надо было сушить мокрые, но они не успевали сохнуть. Николай, где только мог, находил дрова и носил их домой. Пошли в ход деревянные заборы – штакетники, но их тоже не просто было разломать. У Николая ноги примерзали к сапогам, когда он разбирал эти доски. Каждый день он приходил с охапкой дров, но этого было недостаточно.
Наступили декабрьские морозы. В один из таких вечеров опять приехал адъютант моего жениха с очередной передачей. Очевидно, полковник не хотел поверить словам адъютанта о моем разрыве с ним. Для того чтобы мой бывший жених все понял, я написала ему письмо о своем окончательном решении – я не буду его женой. Письмо я передала адъютантом. На это последовала телеграмма: «Буду на Новый год. Целую. Твой. Подпись».
Как я боялась встречи Николая и Подосенкова! Я упрашивала Николая не приходить ко мне совсем в этот день, но согласилась, чтобы его уже не было, когда я приду с работы.
30 декабря в шесть часов утра раздался звонок в дверь. Это был Подосенков. Так как мне надо было накормить детей и идти на работу, то я сказала ему придти после работы, и он согласился. Вел он себя так, как и раньше, считая себя женихом.
Весь день я волновалась. Ведь у моего жениха было оружие, и я не знала, как он себя поведет, когда я подтвержу свое окончательное решение. Я спешила домой, чтобы поскорее накормить детей. Но какой я пережила страх и ужас, когда, открыв дверь на кухню, я увидела двух мгновенно и одновременно поднявшихся мужчин. Остолбенев, я спросила: «Что вы здесь делаете?» Они улыбнулись, поздоровались и ответили в один голос: «Ждем хозяйку». На столе стояла бутылка вина и закуска. Оказывается, они до моего прихода успели выпить и решили так – мое слово будет закон. Мы еще вместе посидели, поговорили, и они мирно ушли от меня вместе.
Конечно, Подосенков просил меня серьезно подумать. «Я буду ждать, сколько скажешь, только не решай сейчас» - говорил он. Я, конечно, обещала серьезно подумать, понимая, что ему было очень больно, но от его помощи категорически отказалась. На его письма я не отвечала.
Я была полна любви и счастья с Николаем. Очень хорошо было и то, что Подосенков работал в Нижнем Новгороде, и мы совсем не виделись, что облегчало его переживания. Надо сказать, что он был очень благородным человеком и умел владеть собой. Все обошлось без оскорблений и угроз. Была только просьба: «Не спеши». Как гора с моих плеч упала. Я почувствовала себя свободной, и сама решала свою личную жизнь. И стало нам с Николаем очень легко и хорошо.
Однажды Николай привез из Ленинграда не только продукты для сыночка. Он купил гитару - для души. У Коли был очень приятный голос, похожий на голос популярного в то время певца Бернеса. Он пел песни из кинофильмов и фронтовые песни, которые в его исполнении звучали очень душевно а я пела старинные романсы и арии из опер. И начались наши музыкальные вечера. Уложив деток спать, я садилась на еще теплую плиту и слушала его, а потом мы менялись, и я играла и пела, а он слушал. Так как мы оба пели и играли на гитаре, то очень часто мы пели дуэтом. Это были незабываемые концерты в моей жизни, а их потом было много. В них звучали не только наши голоса, звучали горячие влюбленные сердца, которые сливались в неповторимую гармонию. Какое это было счастье!
Так мы проводили долгие зимние вечера. С тех пор в нашем доме всегда звучали гитара и песни, и даже пляски. Дело в том, что Николай в молодости закончил танцкласс студии при Ленинградском оперном театре и прекрасно плясал чечетку, танцевал вальс и другие танцы. С ним всегда было весело, тепло и уютно. Это был человек с большим юмором. Николай начал учить Стасика игре в шахматы.
Дети очень с ним подружились, и доченька даже называла его папой. Всем нам было уютно, радостно. Но зима все больше причиняла нам неприятностей. Надо было опять где-то достать сухих дров, и мы решили привезти их из леса.
И вот однажды в февральский вечер мы отправились в лес, вооружившись топором и пилой, взяв веревку и финские санки. Трудно себе представить красоту финского леса. Была тихая лунная морозная ночь. Кругом белым-бело. Белоснежный снег в лучах луны сверкал изумрудами. Вековые деревья от земли до верхушки все были покрыты снежным покровом и смотрелись, как сказочные. Дорога в лесу четко выделялась, несмотря на глубокий снег, и по ней было легко идти и везти санки. Недалеко от дороги на снегу лежало бревно длиной в два - три метра и диаметром примерно двадцати пяти см. Оно было без коры, белое и выглядело совершенно сухим. И мы приступили к работе. Хотя был сорокаградусный мороз, нам не было холодно. Согревал нас жар влюбленных сердец. Нам было весело и радостно. Мы были в восторге от окружающей нас красоты и от нашей работы. В наших душах пылал костер любви, бушевала и цвела весна. Нам все было под силу. Эта ночь чарующей сказкой вошла в мою жизнь.
Бревно мы распилили и привезли домой. Какое же было разочарование, и как мы смеялись, когда выяснилось, что эти дрова тоже сырые. Но зато теперь у нас был большой запас сырых дров, которые мы подсушивали в ящике у плиты. Так что мы потрудились не напрасно.


Бары ...

ПЕРЕЕЗД ВО ЛЬВОВ

Среда, 26 Октября 2011 г. 23:03 + в цитатник


До войны мои родители, брат Валентин и сестра Лена с семьями жили в Донецке. А брат Боря со своей семьей жил во Львове, куда он был направлен по комсомольской путевке в 1939 году. После окончания войны я писала в Донецк, но ответа не получила. Так как Донецк был в оккупации в годы войны, то все могло случиться…
И вот такое счастье!!! Пришло письмо от родителей. Папа написал письмо в Москву в Министерство путей сообщения и получил все сведения обо мне. Ему сообщили и о гибели моего мужа. Папа писал мне, что они живут во Львове, и очень просил меня перевестись работать на Львовскую железную дорогу, чтобы жить с ними в одном городе. Во Львов они переехали к сыну Борису, куда он вернулся после войны на свою работу. Вместе с родителями во Львов переехала и сестра Лена с детьми. Когда ее муж демобилизовался после войны, то он приехал к семье уже во Львов.
Нсемья (700x494, 39Kb)

Наше решение с Николаем было единодушным: просить Министерство путей сообщения о переводе на Львовскую железную дорогу. Несмотря на трудности с кадрами после войны министерство пошло нам навстречу и сделало перевод во Львов, чтобы я могла жить рядом с родителями.
В мае 1946 года мы с Николаем зарегистрировались в Ленинграде. В Выборге в то время ЗАГСА еще не было.
И вот в июне 1946 года вся моя семья – 4 человека в товарном вагоне приехала на станцию Клепаров во Львове. Путешествие наше было прекрасным. Детки чувствовали себя хорошо. Всем было удобно, так как мы везли мебель, которую я приобрела в Выборге. Погода стояла чудесная.
Нас никто не встречал, хотя ждали со дня на день. Ведь мы ехали из Выборга грузовыми поездами несколько дней и точное прибытие во Львов сообщить не могли. Оставив в вагоне мужа и сыночка, мы с доченькой отправились в город искать дом моих родителей на улице Снопковской. Чтобы туда добраться, надо было пройти весь город. Тогда с транспортом во Львове было очень плохо. Никакой транспорт на Снопковскую не ходил. Пока мы добрались до дома родителей мы с доченькой очень устали. Встреча была такой трогательной, теплой, сердечной и душевной, что все невзгоды нашего путешествия казались пустяком. Мы с братом, папой и всеми родственниками отправились машиной на станцию Клепаров. Отпраздновав в вагоне встречу шампанским, работники станции опечатали вагон с нашими вещами, а мы все уехали на Снопковскую. Это был предел моего счастья! Я опять была в кругу родных людей.
Руководство Львовской дороги приняло нас с мужем очень радушно. Сразу же нам дали двухкомнатную квартиру и назначили на работу в Управление Львовской железной дороги. Николая назначили на ту же должность, на которой он работал до войны в Ленинграде, а именно дежурным по дороге. А я была назначена старшим инженером секретной службы дороги и получала добавку за секретность. Меня это, конечно, устраивало. Работа была очень интересная. Моей задачей были проверка и создание реальных схем всех станций Львовской дороги, а также расчеты их пропускной способности поездов на время воинских перевозок. Я тогда объездила с комиссией все станции Львовской дороги, корректируя и составляя новые схемы путей и технических сооружений. После этого я производила расчеты. Эта работа меня настолько увлекла, что я даже не заметила, как прошла моя боль расставания с прежней работой и самым любимым городом Ленинградом, в который мне больше было не суждено вернуться работать.
Все было хорошо. Стасичек пошел в первый класс, Людочка - в детский садик, мы – на работу. И дом, и садик, и школа, и моя работа - все было рядом на одной улице – коротенькой улице Гоголя в два десятка домов.

Я уже писала, что до войны Николай работал дежурным на Октябрьской железной дороге в Ленинграде. Тогда, перед войной, Советский Союз заключил мирный договор с фашистской Германией о ненападении и по этому договору мы посылали в Германию тысячи тонн золотой отборной пшеницы. И вдруг Германия вероломно нападает на нас! Это чудовищное злодеяние не могло никого оставить равнодушным! Уже враги были на нашей территории, а наши составы мирно направлялись по расписанию в Германию…
И вот в первые же дни войны Николай после очередного дежурства в восемь вечера отправился с коллегами в кафе пообщаться. В разговоре Николай бросил такую фразу: «Мы им золотую пшеницу, а они нам бомбы». В туже ночь в 3 часа он был арестован и осужден «тройкой». Это был такой орган власти, который без суда и следствия вершил судьбы миллионов невинных людей, которых за одно только неугодное слово или по наговору осуждали как политических преступников и высылали на Колыму или в Сибирь. Вот и Николай в ту же ночь был осужден на 10 лет ссылки без права переписки и отправлен на Колыму. Ни он о семье, ни семья о нем больше ничего не знали.
В 1943 году правительство решило использовать этих невинных людей, организуя из них «штрафные» батальоны, отправляя их на самые опасные участки фронта, чтобы первый шквальный огонь они принимали на себя. Попав в такой батальон, Николай не хотел жить и сам рвался под пули. Это просто чудо, что ни одна пуля, ни осколок не попали в него. Кругом падали бойцы, а он шел, как свеча, и за него в бою даже прятались бойцы.
Так до конца войны он провоевал на самой передовой линии фронта и остался цел и невредим. Очевидно, сама судьба его берегла и не сломила – он и после всех жизненных невзгод остался человеком в лучшем понимании этого слова.

Таких чудесных людей за всю свою долгую жизнь я больше не встречала. Он был очень добрым, отзывчивым человеком ко всем окружающим его людям и всем, чем мог, старался помогать. Часто вину своих коллег он брал на себя. Коллеги его обожали. К тому же он обладал феноменальной памятью, за что его очень ценило руководство, с которым он непосредственно работал. Он прекрасно помнил расположение и назначение путей на всех станциях дороги и поэтому легко руководил работой всех станций. Неоднократно он демонстрировал друзьям свою зрительную память, запоминая шестизначную нумерацию вагонов проходящих поездов. Потом они сверяли эти номера с натурным листком поезда и были поражены таким дивным явлением. Ведь состав имел до 30 вагонов с такой нумерацией, и идентичность была полная. Это было чудо, но чудо живое с добрыми глазами, милой улыбкой, прекрасной чистой душой и неисчерпаемым юмором.
Он был замечательный работник, муж, друг и отец моим детям. Моих детей он любил так, как многие родные отцы не умеют любить своих детей. А Стасик и Людочка его просто обожали. Бывало, усадит он на оба колена сыночка и доченьку, и играет им на гитаре разные смешные песенки, корчит рожицы или с невозмутимым лицом рассказывает разные небылицы. Им смешно и весело. Он научил сына играть в шахматы. Он помогал детям делать различные, довольно сложные игрушки, много им читал и рассказывал. Он привил моему сыночку истинно мужские качества: выдержку, смелость, уход за собой, любовь к спорту. И Стасик в юности имел первый разряд по шахматам, плаванью, бегу, боксу, стрельбе и по зимним видам спорта.
Стасик очень привязался к Николаю, они были большие друзья.
Коля очень уважал всю мою большую семью, особенно маму и папу. Мои родители отвечали ему тем же.
В 1947 году во Львове при консерватории проводился набор в хор мальчиков для подготовки будущих солистов оперных театров. Принимали деток с абсолютным музыкальным слухом и красивым голосом. Конкурс был колоссальным, но Коля все ходил со Стасиком на все экзамены. И вот из 1200 претендентов было отобрано только 30 человек, в том числе и мой сын.
И начались репетиции. Стасичек успешно учился. Дети уже выступали перед преподавателями консерватории и родителями. Мой сыночек уже солировал в хоре несколько песен, в том числе песню: «Прощайте, скалистые горы». Я была счастлива за сыночка. Но через год правительство Украины распорядилось организовать такой хор мальчиков при Киевской консерватории и при этом ликвидировать хор во Львове, а лучших ребят со Львова забрать в Киев. Там они будут жить в пансионе в комфортных условиях, учиться в школе и петь в хоре. Нескольким мальчикам из Львовского хора, в том числе и моему сыну, предложили переехать в Киев, но я не согласилась отпустить любимого сыночка. К тому же Стасичек отлично успевал по всем предметам в школе.
Когда хор мальчиков был ликвидирован, Николай пошел со Стасиком в музыкальную школу, где сыночек успешно сдал экзамены и был принят учеником по классу скрипки. Уже через полгода мы с Колей ходили на концерты, и я со слезами на глазах слушала, как мой сыночек играет колыбельную Моцарта и многое другое. Занятия шли успешно.
Но в феврале 1952 года Стасик прыгал с трамплина на коньках и сломал правую руку. С тех пор он перестал играть на скрипке и никакие уговоры не помогли. В музыкальную школу Стасик больше не пошел.
Но музыку он не оставил. Научился играть на гитаре и петь все романсы и песни, которые пела я. У него абсолютный музыкальный слух и очень приятный лирический тенор. Он всегда душа любой компании. И поныне он любит романсы. К сожалению, поет сам редко, но зато слушает концерты по российским телеканалам, пересылает нам диски с русскими романсами в исполнении молодых певцов. Меня это очень радует. Душа его осталась такой же нежной, романтической и музыкальной.
Оставив музыкальную школу, Стасик увлекся детальным изучением шахматных игр и часами просиживал с книгами, разыгрывая шахматные партии. Дома в моем присутствии играл на скрипке романсы и отдельные этюды. Бывало, я аккомпанировала на гитаре, а он играл романсы. Особенно нам нравился романс Глинки «Сомнения». Это было очень мило и трогательно.
Я очень хотела, чтобы у моего музыкального сыночка с приятным лирическим тенором музыка стала частью его жизни. Когда сын женился, я мечтала, что в его доме будет часто звучать музыка. Ведь его жена окончила музыкальную школу по классу фортепиано, имеет хороший слух и приятный голос, а в доме были и пианино, и гитара, и скрипка. К моему сожалению, музыка в доме звучала редко. Но в компаниях он всегда брал в руки гитару и становился кумиром.

Николай очень любил меня. Все заботы он готов был взять на себя. Когда он первое время работал посменно, а я работала ежедневно и приходила домой только после шести вечера, он сам ходил на базар, готовил обед, кормил детей и меня, когда я забегала домой на обед. Он не давал мне вымыть посуду после обеда. «Я сам все сделаю – говорил он – Ты лучше посиди со мной». В те годы у нас был только один выходной – воскресенье. Можете представить, сколько домашних дел ждало меня в выходной. Фактически в этот день приходилось больше работать, чем на работе. Коля это понимал и меня жалел, во всем мне помогал. Чтобы нам помочь приглядывать за детками в 1949 году приехала моя свекровь Анастасия Евдокимовна – мать первого мужа. Они с Колей очень подружились. Он, как и я, стал называть ее мамой. Теперь нам было легче, дети были присмотрены и вовремя накормлены, как и мы с Колей.
Я жила как в сказке. Началась мирная жизнь. Все у нас было прекрасно: любимый и любящий муж, большая чистая любовь. Но счастье не бывает долгим. В августе 1950 года вдруг пришло письмо в Управление дороги на имя моего мужа. В нем сообщалось, что его жена и дети живы, находятся в тяжелых условиях и им нужна помощь. Это известие для нас обоих было как гром среди ясного неба. Казалось бы, нужно радоваться, что они живы. Но для нас это был удар. В тот же день я попросила Николая не приходить домой, а уйти в общежитие и просить у руководства дороги квартиру для его семьи, которую он должен забрать во Львов. Пока он не устроит семью, мы вместе не будем. Так я это объяснила своей семье. Трудно передать мое душевное состояние. Расстаться с любимым, дорогим мне человеком было равносильно смерти - так чувствовало мое сердце, но разум твердил: «На чужом несчастии не построишь свое счастье». Я представляла, сколько было пережито этой семьей ужасных потрясений, когда его арестовали и когда они были в неведении, где он и что с ним все эти годы. И вдруг оказывается, что он живой и невредимый, но с другой семьей.
«Твое решение правильное, он должен быть со своей первой семьей» - твердила я себе. Но сердце замирало и стремилось к нему. Николай переживал то же самое, с той лишь разницей, что он и не думал со мной расставаться. И, несмотря на то, что мы уже не жили вместе, мы ежедневно как сумасшедшие летели навстречу друг другу, чтобы хоть часок побыть вместе. Я от родителей держала втайне наши встречи, так как мое решение вернуть его первой семье было ими одобрено. Чувства наши оказались сильнее любых обещаний и запретов. Мы продолжали встречаться.
Когда во Львов приехала его семья, жена Николая предъявила в ЗАГС свидетельство об их браке, которое автоматически аннулировало наш брак. Я стала свободна.
Так как мы с Николаем уже не жили вместе, меня с работы стал поджидать мой коллега – инженер связи некий Шепелинский. Это был стройный, подтянутый, словоохотливый холостой поляк, моложе меня на шесть лет. Раньше я на него никакого внимания не обращала, хотя он часто заходил в наш отдел. Теперь он стал провожать меня до дома – это было буквально 200 – 300 метров от моего дома. Я тогда жила в доме, который был во дворе Управления дороги, где я работала.
Однажды он под каким-то предлогом зашел к нам и познакомился с моей свекровью. А я еще тайно встречалась с Николаем, часто после работы задерживалась, а он меня ждал у нас дома и завоевал симпатии моей свекрови. Мне он говорил, что я ему давно нравлюсь, но так как была замужем, то он не смел даже подумать о каких-то наших отношениях. Теперь, когда я стала свободна, он осмелился мне сказать: «Давай поженимся и уедем в Польшу. Я обещаю тебе и твоим детям хорошую жизнь. Я все сделаю, чтобы ты меня полюбила, и уверен, что когда меня узнаешь поближе, то полюбишь». Вот такое было объяснение и предложение.
Тогда полякам разрешали уезжать в Польшу, тем более что он был офицер Войска польского, воевал в Отечественную войну, хотя родился и вырос на Украине. В Польше у него было много родственников. Ему, как офицеру, обещали в Польше жилье и хорошую работу. Его старшая сестра, с которой он жил, уговаривала меня уехать с ними. Я понимала, что он хороший, порядочный человек, надежная опора в жизни, но я еще очень любила Николая. Сердцу не прикажешь! Вскоре он один уехал в Польшу. Мы очень тепло простились. Я пожелала ему счастья в новой жизни.
Прошло еще какое-то время, и к нам домой стал приходить незнакомый мужчина, обычно днем, когда дома была одна свекровь. Он никак не представился, а просто спросил меня и расспрашивал обо мне и моих детях. Первые годы, как я приехала, я работала в секретном отделе железной дороги, поэтому этот визит меня очень насторожил и заставил нас со свекровью очень поволноваться. Мало ли что? Наконец он мне назначил встречу и просил меня его ждать, Конечно, я ждала его с замиранием сердца. Он оказался очень любезным и предложил мне с ним пройтись. Простившись со свекровью, мы вышли из квартиры. На мой вопрос, куда мы идем, он уклончиво ответил, что скоро мы будем на месте. У меня подкашивались ноги, но я держалась спокойной. Когда мы подошли к дому областного управления Министерства государственной безопасности – МГБ, я все поняла. Миллионы мыслей проносились в моей голове: что будет с детьми, что будет со мной, с близкими, родными и так далее…
Когда мы вошли в серое здание, и за мной захлопнулась железная дверь, у которой стояла охрана с непроницаемыми лицами, у меня оборвалось сердце. Я шла как в угаре вслед за своим спутником по коридорам, поднималась на этажи, опять шла по длинным коридорам. Они мне показались бесконечными. Наконец мы остановились у какой-то двери. Он мне сказал подождать, а сам вошел в кабинет. Вскоре меня пригласили в этот кабинет, а мой спутник ушел. Когда я вошла, мне навстречу поднялся пожилой мужчина в военной форме с погонами, видимо, большой чин. Он сразу обратился ко мне по имени, отчеству и предложил сесть.
«Подайте ее дело» - сказал он помощнику. Я похолодела. Значит, на меня заведено «дело». Я сидела ни живая, ни мертвая. Он открыл мою папку, достал лист бумаги, на котором было что-то нарисовано. Оказывается, это был план моей квартиры с указанием выходов на три стороны. Он показал мне листок и спросил, правильно ли нарисован план моей квартиры. Я подтвердила. Тогда он любезно и спокойно сказал, что им подходит моя квартира для их работы, и они хотят сделать ее явочной. Я с тревогой сказала, что у меня двое детей, и я очень боюсь за их жизнь. Но он доброжелательно уверил меня, что ни мне, ни моей семье ничего не угрожает. После оформления всех формальностей уже под утро меня на машине с сопровождающим привезли домой.
Встреча со свекровью была трогательной. Мы обе плакали. Она боялась, что больше меня не увидит. К нашему счастью, все обошлось. Так начались в моей квартире встречи посторонних людей. Обычно они приходили днем, когда дома была только свекровь.
Однажды, когда я приболела и была дома, на встречу пришел мужчина лет сорока, выхоленный, с усиками, прекрасно одет, вежливый и очень любезный – местный украинец. В ожидании своего коллеги он разговорился со мной, сказал, что он профессор геологии и работает во Львовской Академии Наук, в войну потерял жену и двое детей. Он заходил еще пару раз, когда я была дома. И начал этот Владимир Иванович – так его звали, а фамилии даже не знаю – наведываться к моей свекрови и рассказывать ей о своих чувствах ко мне. Свекрови он нравился и она ему обещала повлиять на меня. Но мое сердце все еще принадлежало Николаю, и никто мне был не нужен.
Тогда Владимир Иванович избрал более, как ему показалось, «эффектный» способ ухаживания. Ему, как местному украинцу, казалось, что любимую женщину можно задобрить подарками. Видя нашу послевоенную бедность, а на мне была только железнодорожная форма и шинель, он стал приносить мне чудесные польские отрезы на пальто, на костюм, на платья, Стасику на костюм… И все это в мое отсутствие. Он оставлял их для меня моей свекрови. Я запретила ей брать эти подношения, но она сказала, что она не может ему отказать в любезности, не может его обидеть. Оказывается, моя свекровь обещала ему, что я буду с ним, только нужно время. И он ей верил. Я уже точно не помню, было ли это на 8 Марта или 1 Мая, когда он заранее пригласил меня на вечер к ним в Академию. И хотя он мне совсем не нравился, я пообещала ему пойти. Мне было интересно побывать в их обществе. Но я потом забыла о своем обещании.
На праздник у меня собрались друзья, было шумно и весело. Когда раздался стук в дверь (звонка у меня, как у многих в то время, не было), я открыла и, увидев его, стоя на пороге, весело сказала: «Я вышла замуж». Этим я хотела дать ему понять, что с ним никогда не буду. Он, не промолвив ни слова, пулей помчался по коридору и исчез.
После этого болел полгода и не появлялся. Когда он пришел, спустя полгода, свекровь его не узнала. Он очень похудел и изменился. Он рассказал свекрови, что три месяца лежал в больнице с инфарктом. Теперь свекровь отдала ему отрезы и извинялась, что так получилось.
За использование моей квартиры я получала приличную сумму, которая мне была очень кстати. Ведь нас было четверо, свекровь получала маленькую пенсию, и пенсия на детей была маленькая, я одна работала. Так продолжалось до 1953 года, до моего замужества с Голубенко.
Возможно, мы были бы вместе с Николаем, если б не пришла большая беда: Николай пристрастился к спиртному. Когда я его об этом спрашивала, он говорил, что выпивает после работы: «Приду домой, выпью стакан водки и мне безразлично, кто рядом со мной». Но, к моему сожалению, он уже и на встречу со мной стал приходить выпившим. Это меня окончательно убедило в том, что без водки он уже жить не может, и что прежнего Николая никогда уже не будет. Мне с ним было не по пути. Надо было думать о своем будущем.
В марте 1951 года я перешла работать преподавателем специальных предметов во Львовский техникум железнодорожного транспорта. Техникум находился в другом районе города, я работала в две смены и приходила домой поздно, поэтому наши встречи были все реже и реже. За это время Коля превратился в алкоголика. На его неоднократные просьбы вернуться ко мне я отвечала отказом.
В техникуме я встретила одинокого мужчину, который предложил мне руку и сердце. Он уже был кандидат технических наук, писал докторскую диссертацию. Он должен был ее защищать в Ростове летом 1953 года. После расставания с Николаем, которого я безгранично любила, но с болью вычеркнула из своей жизни, мне было все равно, с кем я буду, лишь бы это был порядочный, хороший человек. Поэтому я и дала согласие на наш брак, но только после нашего переезда в Ростов. Но моему сыну не понравился мой жених. Вернее, невзлюбила его моя свекровь за то, что он не уделял ей внимания, и прозвала его «лошадиной мордой». Свою неприязнь к нему она внушила моему сыну. Стасик мне сказал: «Если ты будешь с ним, я уйду из дома». Этих слов было достаточно, чтобы навсегда закрыть путь ко мне этому человеку. Когда он в 1953 году вернулся из Ростова, я уже была замужем.


Бары ...



Продолжение.

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:41 + в цитатник
НОВОЕ ЗАМУЖЕСТВО

Весной 1953 года моя коллега по работе знакомит меня с другом своего мужа – вдовцом Голубенко Петром Ивановичем – зам. директора типографии «Атлас» г.Львова. Он был моих лет, рослый, мужественный, крепкого телосложения, с открытым лицом, приятной подкупающей улыбкой и рыжей курчавой шевелюрой. У него было два мальчика: Миша одиннадцати лет и Женя шести лет. Он произвел на меня приятное впечатление, к тому же вызвал уважение тем, что сам воспитывал сыновей в течение шести лет. В первый же день знакомства он предложил мне быть хозяйкой в его доме. В ответ я просто рассмеялась. Мы стали встречаться. Ежедневно к концу моей работы он приходил к техникуму с цветами и провожал меня домой. Свекрови он понравился. В воскресенье мы вместе со всеми детьми выезжали на природу. Все было хорошо. Моя свекровь и дети были не против того, чтобы мы были вместе. Через два месяца после знакомства 20 июля 1953 года мы поженились, и я с детьми переехала в его шикарную двухкомнатную квартиру люкс. Дом находился в лучшем районе города рядом с моим техникумом и прекрасным Стрыйским парком, в котором было озеро с лебедями и редкой породы деревья.
До этого замужества мы жили в доме управления дороги на первом полуподвальном этаже в квартире со всеми удобствами. Но в нее никогда не попадали лучи солнца, потому что окна выходили во внутренний небольшой двор пятиэтажных домов. Поэтому солнечные комнаты в новой квартире и прекрасный воздух были спасением для моих детей с их слабыми легкими. После нашего переезда к Голубенко свекровь уехала к дочери в город Житомир, а я свою квартиру оставила сестре Ниночке.



Бары ...



О СВЕКРОВИ

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:39 + в цитатник

Большой помощницей, советчицей и подругой была в моей жизни моя свекровь, которая, имея двух обеспеченных детей – дочь и сына, жила со мной двадцать два года, отдавая всю себя и тепло своего сердца любимым внукам, помогая мне их поставить на ноги.

Яссын (700x494, 23Kb)

Она вела весь дом в то тяжелое время, испытывая с нами лишения, но никогда на это не жаловалась и не покинула нас, хотя могла жить прекрасно, без всяких хлопот, у сына или дочери. Наоборот, она все свои копейки, пенсию за погибшего сына, отдавала нам. На приглашения своих детей она ездила к ним в гости с моими детками – сиротами, не покидая их ни на день.
Я была кормилица семьи, она – хозяйка дома. Все скорбные дни и трудности страшного времени, все тяготы жизни и лишения после войны она делила с нами, отдавая нам теплоту своего доброго большого сердца, любовь и заботу. Это был прекрасный, умный, бескорыстный, красивой души русский человек, с которым меня, к счастью, свела судьба. Мне даже страшно подумать, чтобы я делала без нее.
В моих детях немало ее прекрасных черт, чему я очень рада.
Светлая память о ней, моей дорогой свекрови – маме, Анастасии Евдокимовне - всегда живет во мне, и безграничное чувство благородности никогда не покинет меня до конца моих дней! АМИНЬ!

Так как мы с мужем оба работали, то для ведения хозяйства нам пришлось взять приходящую домработницу. Это была профессиональная прислуга, которая всю жизнь работала у богатых людей. Нас она вводила в большие расходы, пришлось с ней расстаться. Муж был очень хозяйственным, трудолюбивым, заботливым. Кроме того, он имел еще кулинарное образование и избавил меня от всех хозяйственных дел. Он сам готовил и всех нас кормил, так как я работала в техникуме в две смены.
Дети наши хорошо подружились. Миша меня сразу стал называть мамой, и мне с ним было легко. А вот с младшим было непросто. Дело в том, что муж шесть лет был вдовцом, в дом женщин не приводил, сам воспитывал своих детей. Жене было всего десять месяцев, когда он остался без матери, и папа был для него всем на свете. Женя безумно любил папу, и папа отвечал ему тем же. И вдруг в доме появилась женщина, да еще с двумя своими старшими детьми. Конечно, Жене было трудно к этому привыкнуть. Он очень ревновал папу ко всем нам. Мне было понятно. что такое сирота, поэтому я очень старалась дать ему тепло, ласку и заботу матери. Женя это принимал очень настороженно, но время сделало свое, и он постепенно привыкал ко мне и стал называть меня мамой. Это была моя большая победа.
Никогда не забуду праздник 8 Марта 1954 года. Квартира Голубенко, где мы жили в то время, была двухкомнатной. Одна комната была детской, а вторая была и гостиной и нашей спальней. В гостиной стоял мой концертный рояль – подарок папочки и его клавиатура выходила к изголовью нашей тахты. Я по нотам не играла, но по слуху аккомпанировала любые песни и мелодии, и ни одно застолье не обходилось без моих песен и аккомпанемента. Накануне праздника моя драгоценная доченька скопила деньги от завтраков в школе. За день до праздника, втайне от домочадцев, она купила корзину с живыми цветами и оставила ее у подруги.
Раненько утром 8 Марта, когда мы все еще спали, она тихонечко принесла корзину и поставила ее на рояль. Когда я открыла глаза, я думала, что я во сне: на рояле стояла корзина с живыми цветущими цикламенами разных цветов! Моему удивлению и радости не было конца. Такое могла придумать только моя любимая, нежная, добрая и заботливая доченька.
Такое поздравление никогда не забывается. Я счастлива, что у меня такая доченька. Каждый раз, просыпаясь 8 Марта, прежде, чем открыть глаза, я вижу эту корзину с цветами. Это самый дорогой подарок в моей жизни.
Но появилась Беда…
Муж стал ревновать своих детей ко мне. Их хорошее ко мне отношение вызывало у него раздражение и злобу. Он не мог понять, почему его дети тянулись ко мне, старались быть всегда со мной, где им было душевно, тепло и интересно.
Весной 1954 гола. я заболела острым ларингитом, в результате чего у меня пропал голос, и я могла читать только первую пару лекций, а их раньше было четыре пары в первую смену и еще три пары во вторую смену- это фактически одиннадцать часов. Я уходила в семь утра, приходила в одиннадцать ночи. Я читала лекции по четырем специальным предметам: «Путь и путевое хозяйство», «Общий курс железных дорог», «Проектирование станций и железнодорожных узлов» и «Правила технической эксплуатации железных дорог СССР». Я читала лекции на всех курсах и на всех отделениях. Лекции проходили с таким интересом, что аудитория буквально замирала и, даже когда звенел звонок об окончании занятий, никто не спешил скорей уйти.
Работа в техникуме меня очень материально поддержала. Наконец-то я смогла одеть себя и своих детей.
Спустя годы многие мои ученики работали потом на станциях Львовской дороги и при встрече со мной с радостью вспоминали дни учебы в техникуме, особенно мои интересные лекции, которые пригодились им на работе.
Несмотря на мое усиленное лечение, врачи запретили мне много говорить и читать лекции. И пришлось мне осенью этого же года вернуться на работу в Управление дороги.
Так как нашей семье из шести человек было тесно в двухкомнатной квартире, то муж в 1955 году поменял квартиру на трехкомнатную в центре города на улице Глубокая, напротив политехнического института. Там уже учился мой сыночек Стасичек, и мне было ближе к моей новой работе.
Казалось, все хорошо, но чем больше мы жили вместе, тем я больше убеждалась в том, что мы совершенно разные люди. Я почувствовала полное отсутствие взаимопо-
нимания во всем. А тут еще началось его рукоприкладство к своим детям, порой совершенно незаслуженное. Мы такого никогда не видели, и нас это приводило в ужас. Стасику и мне не раз приходилось защищать его детей от отцовских побоев за их малейшую провинность. Мы не могли этого выносить и я просила его отпустить нас – мы хотели уйти по доброму. Но он был неумолим, просил у нас прощения и обещал быть сдержанным. Мы верили, но проходило время, и все повторялось, но теперь уже в наше отсутствие. Мы с дочкой возненавидели его и даже побаивались его гнева. Правда, он никогда не позволил себе обидеть моих детей. К ним не было никаких претензий. Но он угрожал расправиться с нами, если мы уйдем. Казалось, уйти при нем было невозможно.
И вот в 1958 году в августе он уехал в санаторий. Мы воспользовались его отсутствием и ушли от него к моим родителям.




Бары ...



РАЗВОД

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:38 + в цитатник

Когда я сказала своему руководству, что мой муж уехал, и я хочу уйти от него, начальник Львовского отделения дороги - генерал Мельник и председатель районного профсоюза железнодорожников – Бессмертный сказали мне: «Уходите от него. Мы вам поможем и дадим квартиру». Они дали мне машину и рабочих, которые перевезли нас к моим родителям.
Когда муж возвратился из отдыха, он каждый день после работы встречал меня около управления дороги. Умолял вернуться, но убедившись в том, что я не вернусь, стал угрожать, писать ужасные письма о расправе со мной. Я была в страхе и за себя, и за детей. Зная гнев этого человека, от него всего можно было ожидать… Боясь его ежедневных угроз мой папа всю осень 1958 года встречал и провожал меня на работу.
А в апреле 1959 года я получила однокомнатную квартиру от своей работы в новом доме на улице Богуна почти в центре города недалеко от работы и рядом с чудесным парком культуры и отдыха имени Богдана Хмельницкого.
И опять началась счастливая и спокойная жизнь. Стасик заканчивал институт, а Людочка работала и готовилась к поступлению в институт. У Стасика уже была девушка, за которой он ухаживал со школьной скамьи уже четыре года. В ноябре 1959 года они поженились и Стасик переехал к жене. Остались мы с доченькой, у которой тоже был жених еще с 10-го класса. В июле 1960 года Стасик отлично защитил диплом инженера-энергетика и получил назначение в Белоруссию в министерство энергетики, в столицу Белоруссии – город Минск. В августе Стасик уезжает в Минск, а уже в ноябре ему дают однокомнатную квартиру. Его жена заканчивала педагогический институт и, получив диплом математика, поехала к нему.
В ноябре 1961 года моя доченька вышла замуж и уехала с мужем в Горловку, где ее муж уже год работал после окончания Львовского политехнического института в фирме ОРГРЭС, которая занималась строительством и наладкой тепловых электростанций. Людочка устроилась работать там же, а заодно училась на заочном отделении радиофакультета во Львовском политехническом институте.
И вот я осталась одна в сорок пять лет. Трудно передать словами мое состояние. Достаточно сказать, что я неделю жила у родителей, не заходя домой, так мне было одиноко. Душа моя волком выла от тоски, и я решила заняться самодеятельностью. Я на работе создала коллектив музыкальных талантливых людей, которые пели соло и дуэты, и получился замечательный хор. Нас было 26 человек, из них 12 мужчин: и тенора, и баритоны, и басы. Мы пели хором в основном патриотические песни о Родине, фронтовые и лирические. Мужчины пели украинские песни. Великолепно звучали их голоса в дуэтах при исполнении «Дэ ты бродыш, моя долэ», «Дывлюсь я на нэбо», «Мисяць на нэби» и других народных песен.
Я от папы унаследовала способность различать голоса по партиям и сама разучивала каждую партию хора - для дискантов, теноров, альтов и басов. Я сама руководила хором, и мы пели песни из репертуара капеллы, которой в молодости руководил мой папа. Исполнялась и классика – дуэт Полины и Лизы из «Пиковой дамы» Чайковского, «Соловей» Алябьева и, конечно, современные песни.
В основном мы давали концерты для своих работников отделения и управления дороги. Иногда выезжали на крупные станции: Самбор, Красне, Стрий и другие. Наши концерты проходили с колоссальным успехом, на них приходили целыми семьями. Зал не вмещал всех желающих, был заполнен и весь коридор. После концертов к нам подходили, благодарили, дарили цветы, а люди старшего поколения целовали руки в знак благодарности. Руководство шло мне навстречу. Оно премировало всех участников самодеятельности и создавало условия для репетиций, особенно перед концертами, отпуская участников на генеральные репетиции на несколько часов в рабочее время. Такие вечера сплачивали коллектив, вызывали уважение и теплое отношение друг к другу. Так продолжалось до 1963 года.
Это было счастливое время.
Большой радостью в моей жизни было появление первого внука. Так как Стасик с семьей жил в Минске, то рожать невестка приехала во Львов к своим родителям. Итак, 14 января 1962 года появился внучек Витенька – здоровенький, хорошенький, красивый мальчик. Спустя два месяца невестка с Витенькой уехала к мужу в Минск.
В 1967 году они поменяли минскую квартиру и переехали во Львов.
К сожалению, Витенька заболел острым бронхитом. Когда я его показала врачам нашей железнодорожной больницы, которая тогда была лучшей в городе, они сказали, что во время такого сильного кашля, как у Вити, может лопнуть пленка легких и что ему нужно серьезное лечение. Они предложили поместить его в специальный детский санаторий Львовской железной дороги, где он будет получать необходимое питание, лечение и будет много бывать на воздухе, что при его болезни очень важно. Естественно, что все это было в те годы бесплатно. И отвезли мы нашего маленького чудесного Витеньку в этот санаторий, который был в семидесяти км от Львова. Вначале мы очень волновались и переживали, но, убедившись в том, что там деткам хорошо и они чувствуют себя лучше, терпеливо ждали полного его выздоровления. Витенька пробыл там почти полгода: осень и зиму. И только весной мы его забрали домой. Он окреп. Поправился и чувствовал себя хорошо. Так как Витенька был несадиковым ребенком, то бабушка Броня – мама невестки, которая уже была на пенсии, взяла заботы о внуке на себя. Перед поступлением в школу Витенька перешел жить к родителям. Школа была рядом с домом. Там работала его мама учителем математики. Учился Витенька хорошо, что всех нас радовало.


Бары ...




ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМУЖЕСТВО

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:36 + в цитатник


Осенью 1961 года мои друзья познакомили меня с мужчиной старше меня на пятнадцать лет, вдовцом Тумановым Герасимом Никоновичем, который жил в Свердловске и от своего обкома партии курировал на Украине, Литве и Белоруссии заготовку фруктов для Свердловской области. Он был прекрасным собеседником, с ним интересно было общаться. В первый же вечер, когда он проводил меня до подъезда, то записал мои телефоны – и рабочий, и домашний. На второй день он позвонил мне на работу и пригласил в оперный театр. Так началось его ухаживание.
Это был высокий, широкоплечий, статный мужчина, выхоленный, со вкусом одет. Настоящий сибиряк с открытой щедрой русской душой и ухарским характером: «Любить - так любить, гулять – так гулять». К сожалению, на третий день он срочно улетел в Ригу. Он мне часто звонил по телефону, но на Украину больше не приезжал.
Весной 1962 года доченька приехала ко мне во Львов на сессию в Политехнической институт. По случаю ее приезда ко мне пришли все мои родственники. И вдруг раздается телефонный звонок. Я снимаю трубку и слышу: «Я только что прилетел и очень хочу встретиться с вами». Я ему разрешила придти, указав номер квартиры. И вот он на пороге моего дома с тортом, шампанским и цветами. Еле отдышавшись от быстрого подъема на четвертый этаж, довольный и улыбающийся, он представился.
Вот так мой будущий муж познакомился со всей моей семьей сразу. Гости уже ушли, а он все помогал нам убрать, перемыть посуду. И наконец признался, что приехал во Львов для того, чтобы увезти меня в Свердловск или остаться со мной во Львове. Я это посчитала шуткой.
Теперь мы с ним встречались ежедневно. Ухаживал он очень красиво. Без цветов, торта, конфет и шампанского он никогда не приходил ко мне. Но чаще мы бывали в парке в ресторане, где он заказывал самые изысканные блюда. Теперь, уезжая в командировки, он обязательно заезжал ко мне с подарками. За мной так красиво еще никто не ухаживал.
Когда Людочка, сдав сессию, уезжала в Горловку, я решила поехать с ней, посмотреть, как дети устроились в новой однокомнатной квартире. Нам Туманов устроил грандиозные проводы. Принес закуску, выпивку, сладости и попросил собрать всех моих родственников. Все пришли. Мало того, что дома шампанское «лилось рекой», так продолжение было еще на вокзале в ресторане. Вот тогда он и показал доброту и щедрость русской натуры…
Не успела я приехать в Горловку, как на второй день получаю от него телеграмму с объяснением в любви. И так каждый день он присылал телеграммы. На пятый день он вызвал меня на переговоры и сказал, что он уже купил нам путевки для путешествия по Закарпатью и что через два дня он встречает меня во Львове.
Для меня это было, как дивный сон. Явился человек, который беспокоился о моем отдыхе. Таком, какого у меня еще в жизни не было – комфортном и с неограниченными финансами, да еще с таким видным мужчиной…
Я тут же взяла билет на Львов и на второй день выехала. Поезд во Львов прибывал в шесть утра. На перроне встречающих было мало. Еще из окна я увидела его с огромным букетом цветов. На такси через 15 мин мы были дома. Зайдя в комнату, я в изумлении остановилась: стол был накрыт на двоих, полон закусок, выпивки и фруктов. Это было как в сказке. Он мне объяснил, что накануне он все это принес моей соседке и попросил ее накрыть стол к моему приезду. Я соседке ключи оставляла, чтобы она поливала цветы. После завтрака он ушел к себе в гостиницу, а я стала собираться в дорогу, так как в 16 часов мы выезжали в Карпаты. Я чувствовала себя королевой, хотя у меня тогда было единственное платье из сатина либерти, которое я сама сшила.
Устроив дочке грандиозную свадьбу, я имела много долгов. К тому же, имея взрослую дочь, я хотела прежде всего прилично одеть ее и не думала о себе. Поэтому на момент встречи с Тумановым у меня ничего, кроме долгов, не было. Я ему в этом призналась, на что он ответил: «У вас будет все, если вы согласитесь быть моей женой». Конечно, он мне нравился, а потом я его полюбила.
Туманов был человеком, который с первой встречи вызывал к себе уважение. Его богатырская стать, искренность и правдивость речи располагали к себе. К тому же он обладал очень редким приятным тембром мужского низкого голоса, который усиливал веру в сказанное им. Я впервые в жизни слышала такой мужественный голос, хотя всю жизнь работала среди мужчин. Он понравился всем моим родным и знакомым, но сомнений было немало. Главное – это разница лет: мне – сорок пять, ему – пятьдесят девять. Тогда это считалось большой разницей. К тому же я очень молодо выглядела и рядом с ним смотрелась чуть ли не дочерью. Но когда я была с ним, я себя чувствовала как за каменной стеной.
Мои родители и сестры были категорически против него, но мои знакомые и сваты убеждали меня в том, что это для меня хорошая партия. Им он очень понравился как солидный, положительный человек, который сможет дать мне счастье.
Так и было. Впервые в жизни я почувствовала себя слабой женщиной рядом с ним – сильным, добрым, любящим мужчиной.
Наше путешествие было для меня сказочным. Мы объездили все города Закарпатья. Были в Черновцах, Ивано-Франковске, Мукачево. Из города в город мы передвигались на разных видах транспорта: самолетами, такси, автобусами. Я впервые в жизни летала самолетами. Когда мы заходили в магазины, он мне говорил: «Выбирайте, что вам нравится». Мне было неловко, а глаза разбегались, и я себе выбирала материалы на платье, халат, костюм, обувь, даже посуду и вещи в дом. И за все он с радостью платил.
Во Львов мы возвратились комфортабельным поездом «Стрелой» Львов – Черновцы. Как потом он мне говорил, вспоминая нашу поездку, его очень радовало, что я выбирала красивые вещи и он с удовольствием покупал их для меня. Теперь он просил моей руки и сердца. Я дала согласие. Он полетел в Свердловск за расчетом и снятием с партийного учета. Но до нашей регистрации ему пришлось заплатить за мой развод с Голубенко, так как я еще состояла с ним в браке. После получения документа о разводе мы зарегистрировались в январе 1963 года и я взяла фамилию Туманова. Когда он расплатился со всеми моими долгами, то радостно вздохнул и сказал: «Пока я жив, у тебя больше никогда не будет долгов».
И началась моя новая жизнь в любви, заботе и достатке. Это был прекрасный, добрый, трудолюбивый, заботливый, любящий муж – мой хранитель и утешитель. С большим уважением он относился к моим родителям и родственникам.
С первого года замужества мы каждое лето отдыхали на юге, сначала «дикарями», а с 1965 года по путевкам – в пансионате Львовской железной дороге на берегу Крыма в Судаке. С 1974 года мы отдыхали в Одессе – в 12 часах езды поездом от Львова.
Все праздники мы проводили в кругу родителей, родственников и друзей. Часто ходили в театры, особенно в оперный, русский драматический. Гуляли по чудесным паркам Львова, а их было четыре в разных концах города. Больше всего мы бывали в самом красивом Стрыйском парке. Так как я еще работала, муж часто сам готовил обеды и встречал меня с работы в парке Костюшко, который находился рядом с управлением Львовской железной дороги. Так счастливо и спокойно мы жили до весны 1965г.


Барре ...



ЮБИЛЕЙ МАМОЧКИ

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:35 + в цитатник
Большим событием в нашей семье был 90-летний юбилей мамочки.
Это был июль 1964 года.
Я помню это яркое солнечное воскресенье! Солнце щедро заливало своим светом столовую, играя на люстре, мебели и на шикарном праздничном столе.
Да! Это незабываемый день в жизни всей нашей семьи. На торжество собрались все дети со своими семьями и друзьями. Правда, многие внуки уже были самостоятельными и жили в других городах. Но все, кто имел возможность, постарались порадовать бабушку своим присутствием и лично поздравить. Кто не смог приехать, прислали поздравления.
Помню, как мой сыночек Стасик, уже проживающий в городе Минске, приехал во Львов и со своей женой Ларочкой пришел поздравить бабушку с юбилеем. Они преподнесли мамочке огромный букет белоснежных гладиолусов, цветенье которых только началось. Как мамочка – бабушка была сердечно тронута их приходом и как трепетно принимала их поздравления, любуясь их красотой и молодостью.
Можно себе представить ту уйму цветов, которыми была уставлена столовая комната. Ведь все приходили с цветами. Цветы были всевозможные, какие цвели в этот период. Столовая утопала в цветах.
Все мы – дочери, а нас было во Львове четыре - со своими мужьями хотели принять непосредственное участие в подготовке этого торжества. Несмотря на то, что мы, дочери, все уже опытные хозяйки, всю основную подготовку – приготовление всяких яств и десерт мамочка взяла на себя. Ее богатейший опыт в приеме гостей был неоспорим, и мы только старались ей во всем помочь.
Еще полная энергии, жизненного огня, имея светлый ум и прекрасно сохранившуюся память, мамочка предусмотрела все необходимое, охватив все нюансы приготовления к такому торжеству, вплоть до мелочей: где какие поставить цветы, как расставить закуски, выпивку, когда что подать к столу и так далее.
Стол был накрыт в столовой, причем длиной от зеркала между окнами до двери в прихожую. Белые скатерти ослепляли глаза. На солнце сверкали хрустальные рюмки, бокалы, шампанки, серебром отливали мельхиоровые ножи и вилки, столовый сервиз с букетами цветов на тарелках дополнял эту ослепительную красоту. Зрелище было поразительным!
Помню, как мы с папочкой стояли у двери, ведущей в столовую, и я, любуясь столом, сказала: «Какая красота, как на свадьбе»!
На что папочка мне ответил: «Нет! Свадьба бывает у всех! Это событие – гораздо торжественнее. Это человек прожил 90 лет, а это далеко не всем дано».
Счастью и веселью не было конца! Одно сознание того, что мы еще имеем мамочку, делало всех нас безгранично счастливыми.
Несмотря на свой возраст, мамочка во время трапезы внимательно следила за гостями, а их было около сорока, чтобы они всего откушали, чтобы не пустовали рюмки, чтобы всем было весело. Ее доброта, душевная теплота и гостеприимство окружали каждого, кто бывал в нашем доме. Ее жизненная активность всех поражала. В ней была неиссякаемая энергия, несмотря на нелегкую долгую жизнь.
Источником ее жизненного огня была любовь к мужу – другу, та большая земная любовь, которая не каждому дана, Но счастлив тот, кто ее познал! Мамочка пронесла эту любовь через все перипетии жизни и сохранила ее до конца своих дней!



Барре ...

ПОТЕРЯ РОДИТЕЛЕЙ

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:34 + в цитатник

И вдруг 8 марта 1965 года в 5 часов утра раздался тревожный телефонный звонок. Это звонила моя сестра Лена, которая жила с родителями, и сказала, что ночью у папы случился тяжелый приступ, он потерял сознание и скорая помощь увезла его в клинику мединститута. Утром мы с мужем пошли в клинику и дежурные врачи нам сказали, что они подозревают рак желудка. Анализы подтвердили диагноз. И началась наша тревожная жизнь, полная переживаний и страданий.

В такое печальное время в апреле1965 г приехала из Горловки моя дочь рожать своего первенца. Пробыв неделю у нас, она поехала навестить родителей мужа и осталась там ночевать. А уже утром стало ясно, что начались роды. Это был 29 апреля. Свекровь довезла Людочку на скорой помощи до нашей железнодорожной больницы и, сославшись на срочную работу, уехала, оставив ее одну в приемной. Там ее, иногороднюю, приняли очень холодно. Я с утра в этот день уехала на станцию Дрогобыч проводить производственное совещание. Только я закончила доклад, как один из работников поздравил меня с внучкой. Я тут же пошла на вокзал. Поезд уже тронулся, но дежурный по станции, видя, что я бегу, остановил поезд для меня.
Во Львове меня уже ждал муж. Он уже успел сходить в больницу, поздравить Людочку и поговорить с врачами. Сразу отношение врачей и сестер к дочери изменилось. Они ведь думали, что она приехала сама как мать-одиночка. Я сразу же пошла в больницу и мы даже пообщались с дочкой. Несмотря на болезнь папочки для меня рождение внучки было большой радостью. Я хотела забрать дочь с внучкой к себе. Но приехал зять и настоял на том, чтобы Людочка с дочкой переехали к его родителям, там ей будет удобнее в двухкомнатной квартире. Я согласилась, тем более, что мы часто перезванивались.
Через три дня после того как они пробыли у родителей мужа, ребенок простыл. Ребенка положили в городскую детскую больницу. Матери не разрешили быть с маленькой крохой, а только разрешили приходить кормить. Днем дочь мне позвонила и со слезами сообщила, что ребенку поставили диагноз: двустороннее воспаление легких - и врачи опасаются за его жизнь. Я тут же позвонила начальнику детского отделения своей железнодорожной больницы и договорилась, что я привезу сейчас ребенка. Девочку сразу положили в кислородную палатку и начали колоть всеми необходимыми лекарствами. Мать оставили в больнице, потому что при воспалении легких ребенка надо как можно чаще держать в вертикальном положении на руках. И пошла внучечка на поправку. Только через месяц выписали их из больницы. Внучечка была теперь совершенно здоровой. Теперь они жили у нас. Через месяц они уехали в Горловку.

Папе о его диагнозе ни врачи, ни мы не сказали. Тогда врачи об этом диагнозе больным не говорили. Ему сказали, что у него язва желудка. Мамочка тоже правду не знала. Папочку прооперировали, и он себя почувствовал лучше. Мы – дети, а нас было три семьи, договорились, что каждый день после работы будем приходить к родителям, чтобы побыть с ними, пообщаться, сделать приятными вечера. О болезни в их присутствии никто никогда не говорил. Никакого уныния не должно быть. Так мы договорились и строго выполняли уговор.
Входя к ним в дом, каждый из нас сдерживал свои переживания и казался веселым и беззаботным, и нам это удавалось. Но уходя, достаточно было перешагнуть порог, как слезы лились, а сердце разрывалось от бессилия чем-то помочь, зная о скором неизбежном исходе. Так папочка радовал нас целый год. Но болезнь делала свое непоправимое губительное дело.
14 июля 1966 года в 14 часов перестало биться доброе, дорогое сердце папочки. Это неописуемое безысходное горе может понять только тот, кто потерял добрых, любимых, дорогих родителей. Для всех нас папочка был прекрасным, добрым, заботливым отцом, учителем, другом, наставником, советчиком до последних дней жизни. Мы его обожали и гордились им. Он был всеми уважаемый человек. Его ученики, став уже взрослыми, увидев своего учителя, чувствовали себя учениками и бросали сигарету, чтобы поздороваться с ним. Вот такое было уважение к таким учителям, как мой отец.

Бондар (700x494, 17Kb)


Раньше такие учителя, как мой отец, были духовными наставниками и воспитателями молодого поколения. За долголетнюю безупречную работу папа был удостоен почетного звания «Заслуженный учитель Украины» и это при том, что он не был коммунистом, а просто человеком с большой буквы. Когда папа уходил на пенсию в возрасте семидесяти двух лет, учителя средней школы 14 г.Львова, где он работал завучем с 1946 г., избрали его Почетным членом педагогического совете школы. К сожалению, таких учителей почти не осталось. А очень жаль. Несмотря на то, что оба кладбища - Лычаковское и Яновское – для похорон уже были закрыты, Львовский горисполком разрешил похоронить папу на центральном Лычаковском кладбище, которое теперь является мемориалом и охраняется государством.
Но горе одно не приходит… После сорока поминальных дней заболела мамочка. Не пережив смерти самого любимого человека, тринадцатого октября умирает наша дорогая, любимая, несравненная мамочка.
Похоронили мы их рядом и поставили один большой памятник на двоих, на котором всегда на нас смотрели их дорогие лица. Как и всю жизнь, они опять вместе.

Трудно себе представить, как бы я пережила это безысходное горе – смерть родителей, не будь рядом со мной такого доброго. заботливого, любящего человека, как мой муж. Я благодарю судьбу за появление его в моей жизни.
В 1968 году моя дочь перешла с четвертого курса заочного факультета учиться на третий курс стационара Львовского политехнического института и приехала к нам со своей трехлетней дочерью Танечкой. Для нас это была большая радость, особенно для моего мужа. Очень мало родных дедушек таких добрых, ласковых, любящих, как был дедушка Гера. Он ежедневно ее водил в детский садик, и гордился этим. Определил ее в танцевальную группу, водил ее туда и радовался ее успехам. Танечку он безумно любил и исполнял все ее прихоти и капризы. Называл он ее своим солнышком или «золотой» - она была рыжеволосая. Она называла его «дедуленька» и он просто таял от счастья. Когда ей исполнилось 6 лет, он купил ей коньки, определил ее на фигурное катание. Конечно, сам ее туда и возил.
Живя в однокомнатной квартире, муж был лишен удобств и нормального отдыха. Он говорил: «Лишь бы хорошо было ребенку». А я все четыре года спала с ней, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не нарушить ее безмятежный сон.
Когда мой внук Витенька учился в политехническом институте на радиофакультете, который был недалеко от нашего дома, он часто забегал к нам, и если меня не было дома, то дедушка Гера и накормит его и примет как родного.
В 1972 году моя дочь закончила институт и возвратилась на работу в Горловский ОРГРЭС. Наша внучка Танечка в Горловке пошла в первый класс английской школы.
Мы с мужем остались одни. Теперь мы могли жить только для себя. Но с годами Герочку начала мучить бронхиальная астма. Ему стало трудно подыматься на четвертый этаж, мучила одышка при быстрой ходьбе, начало болеть сердце. Прежде каждый год он летал в Свердловск к детям. Теперь лететь один он не решался. А тут еще в 1976 году такой удар – скоропостижно скончался его единственный сын. Я думала, он этого не переживет.
В июле 1977 года мы вместе поехали поездом в Свердловск. Эта поездка оказалась роковой. Когда мы возвратились домой, он сразу попал в больницу. Выйдя из больницы, он хотел больше быть на воздухе – ему так было легче дышать, и он купил нам путевки в дом отдыха в пригороде Львова – Брюховичи. Первые дни погода была прекрасная, но потом пошли дожди, земля не просыхала. В течение всего дня парк был окутан туманом, похолодало. Врачи уговаривали его немедленно уехать домой, оставаться дальше было опасно для здоровья, но он остался.
11 ноября ему стало плохо и скорая увезла его во Львов в больницу. Положили его в общую палату, я с ним пробыла три часа, и врачи сказали мне придти завтра до обхода врачей в шесть часов утра. В шесть утра я уже была в больнице, он спал. Когда я захотела его умыть и тихонько позвала, он не отвечал. Я стал его будить, он не просыпается. Зову сестру, прошу его разбудить. Но она, посмотрев на него, опрометью бросилась из палаты, и тут же в палату вошла группа врачей. Посмотрели на него, и вмиг распахнулась дверь в реанимацию; его увезли прямо с кроватью. Мне сказали – «Ждите». Через два часа врачи вышли из палаты и разрешили мне быть с ним постоянно.
Когда я вошла в палату, он меня узнал и спросил, почему он здесь один. «Здесь больше воздуха и спокойнее» - сказала я. Он стал заговариваться, говорить что-то несвязное, и я поняла, что у него нарушен рассудок. Мне поставили в палате вторую кровать и я находилась рядом с ним дни и ночи. С каждым днем ему становилось все хуже. Я телеграфировала его детям о его состоянии. На второй день прилетела его старшая дочь. Отец узнал ее, но уже не говорил. Он взял руки дочери и мою и соединил их у себя на груди, как бы говоря: «Дружите и после моей смерти». Это было его последнее усилие. Через несколько минут он скончался. 19 ноября 1977 года его не стало.
Мои переживания может понять только та женщина, которая имела такого доброго, заботливого, внимательного и любящего мужа. Для меня померк белый свет. Счастье, что рядом со мной были мои дети, они поддерживали меня. Все заботы по организации похорон взяла на себя партийная организация домоуправления.
В то время кладбища в пределах города уже были закрыты, а новое было расположено очень далеко. Только благодаря тому, что мой муж был персональным пенсионером союзного значения, горисполком разрешил похоронить его на Яновском кладбище, которое было в нашем районе.
Хоронили его со всеми почестями из Красного уголка домоуправления. Венков было так много, что моя невестка привела свой класс, чтобы помочь нести венки и цветы. Я все это время была как в тумане, плохо сознавала, что происходило. Сразу после похорон я уехала вместе с дочкой в Горловку, где прожила почти год.
В ноябре 1978 года дочь с мужем и детьми уехала в Болгарию, куда направили зятя в служебную командировку на один год, как оказалось потом - на четыре года. Тогда я возвратилась домой во Львов.


Барре ....




ВОЗВРАЩЕНИЕ ВО ЛЬВОВ

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:32 + в цитатник
ДРУЗЬЯ БУРЕНКОВЫ

Мне 61 год и опять я одна. Родные и друзья меня встретили очень тепло, окружили вниманием и заботой. Особенно мне помогла чудесная семья Буренковых.
Когда я приехала во Львов в 1946 году, Константин Буренков работал начальником технического отдела службы движения Львовской железной дороги, а я была назначена работать у него старшим инженером. С его женой я познакомилась намного позже и мы очень подружились. Нашу дружбу мы пронесли десятилетиями, точнее - пятьдесят лет, вплоть до моего отъезда в Горловку в 1995 году.
Это были замечательные культурные люди, в обществе которых всегда было тепло, уютно и интересно. Мы жили в разных районах города и поэтому, когда я у них гостила, они не отпускали меня домой и оставляли у себя на два – три дня. Так было зимой и осенью. А весной и летом они каждую неделю на своей машине выезжали на свою дачу, брали меня с собой, и мы там, когда уже были на пенсии, жили по неделе, приезжая домой только принять ванну, запастись продуктами или их переработать. У них на даче был домик с двумя комнатами, одну из которых они отдавали мне.
Так мы жили все годы до моего отъезда к дочери. Они всегда старались меня чем-то порадовать, так как материально они жили гораздо лучше меня. Все заготовки варений и даже яблочное вино я делала из фруктов их сада. Но все это было позднее, а лето1979 года я посвятила установке памятника мужу. Я все дни проводила на кладбище. Ко второй годовщине смерти памятник уже стоял.

КРАДЕЦКИЙ


Вернувшись домой из Горловки от детей осенью 1978 года, я перевелась в партийную организацию пенсионеров управления дороги. Меня выбрали в партийное бюро – это актив организации и назначили редактором стенной газеты. Спустя некоторое время я заметила повышенный интерес ко мне некоего Крадецкого Александра Александровича.
Он каждый раз провожал меня с собраний домой, рассказывая по дороге о своей жизни и своих увлечениях. Большой эрудит, любитель музыки и поэзии – он был пушкинистом, он вызывал у меня уважение и удовольствие с ним общаться. Во мне он имел благодарного слушателя.
Он дружил с хранителем Пушкинского заповедника в Михайловском – Гейченко Семеном Семеновичем и даже имел книги о Пушкине с его автографами. Две книги Гейченко он подарил мне: «У Лукоморья» и «В стране, где Сороть голубая».
Мне стихи и поэмы Пушкина Александр Александрович читал наизусть. Возможно, его влекло ко мне то, что он был поляк и почувствовал во мне польскую родную кровинку, а, может, моя любовь и интерес к творчеству Пушкина. Он мне очень помогал в выпуске стенной газеты, а позже и в домашних делах. У нас была интересная теплая дружба… Так прошла зима, а весной, в апреле, я поехала с друзьями Буренковыми на их дачу.
И какая неожиданная встреча… Крадецкий оказался соседом по даче с моими друзьями. Теперь все лето и осень мы проводили вместе с его семьей. Мое появление на даче очень сдружило их семьи. Раньше они были просто соседи, теперь стали друзьями. Мы устраивали общие обеды, ужины. Днем шла дачная работа, а в часы отдыха звучала прекрасная музыка из магнитофона, который был тогда только у Крадецких. Мы слушали и классику, и романсы, и русские народные песни. Его милейшая, обаятельная жена Галочка была такой же приятной собеседницей и компанейской в общении. Мы с ней очень подружились.
Когда они узнали, что я пою и играю на гитаре, они упросили меня приехать на дачу с гитарой. В очередной раз, провожая меня домой после партийного собрания, Крадецкий сказал, что получил команду от жены и моей подруги Тани Буренковой без меня и гитары не приезжать на дачу. Пришлось выполнить их просьбу – ультиматум.
Хотя на дачу мы приехали поздно, потому что заезжали за гитарой, нас уже ждали с ужином. Мое пение им очень понравилось. Они просили меня петь еще и еще русские и цыганские старинные романсы. Александр Александрович записывал их на магнитофон и подарил мне кассеты. Потом эти кассеты переписали и увезли с собой дети, внуки и друзья моих детей.
И началась наша музыкальная дружба. Крадецкий доставал мне записи старинных русских и цыганских романсов, которые он записывал по телевидению, радио. Каждая встреча на даче была для всех нас настоящим праздником. Все чувствовали себя уютно, спокойно и тепло. Теперь зимой все мы с нетерпением ожидали весны и лета, ждали приятного общения.
Мой ежегодный отъезд в Горловку на месяц к детям огорчал моих друзей, особенно Александра Александровича. Для него это была тяжелая разлука. Он даже стихи сочинил по этому поводу и записал на кассету с моими романсами.
Крадецкие очень любили цветы. У них на даче была настоящая оранжерея. Каждый раз, когда я уезжала с дачи в город, он срезал мне самые красивые цветы, и я увозила домой роскошные букеты. Когда я входила в городской транспорт, мне сразу уступали место, нет, не мне, а этим чудесным букетам, которые всех восхищали.
Весна начиналась букетами изумительных гиацинтов, а осень заканчивалась пышными хризантемами всех цветов и чудесными розами. Александр Александрович мне старался во всем помочь, сделать что-то приятное, чем-то порадовать.
Моя внучка Мариночка все лето 1990 года гостила у меня и мы вместе с ней жили на даче у Буренковых.
В июле 1990 года Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта организовал встречу выпускников 1940 года. Оказывается, Крадецкий заканчивал этот же институт и тоже в 1940 году. Ему прислали приглашение на встречу. Я об этом ничего не знала, так как я была на другой фамилии, и меня найти не могли. Только благодаря Крадецкому, который уже сообщил в институт мою новую фамилию, я получила приглашение на эту встречу. Мы поехали вместе – он и я с внучкой Мариночкой. Спасибо Александру Александровичу, он обо всем позаботился сам. Пока мы сидели в сквере в Ленинграде, в шесть утра Александр Александрович уже устроил нас в центральное общежитие института в отдельную комнату. Конечно, со всеми удобствами и столовая рядом. Мы приехали на все готовое. Он устроил нас отлично.
Выпускников всех факультетов пригласили в Ленинскую аудиторию, где прошла встреча профессоров с выпускниками. Встреча была теплой и трогательной. Из моей группы на встречу приехало только 7 человек. Многие погибли на войне, как мой муж Степанов, многие в блокадном Ленинграде. В этот день я показала внучке достопримечательности любимого города. Сам город в это время выглядел очень неприглядным. Все еще после войны был грязным, неуютным.
К 300-летинему юбилею города, который снова стал Петербургом, он был полностью обновлен и снова засиял, поражая всех красотой и величием. Благо, сохранились дворцы, музеи, памятники, каналы и мосты.
На второй день были организованы экскурсии по городу, в Петергоф и на новую дамбу в Финском заливе. Мы с внучкой побывали в Петергофе. Конечно, получили море чудесных впечатлений и удовольствий. Закончилась встреча банкетом в лучшем ресторане Ленинграда. Все было прекрасно организовано, мы остались очень довольны.
В 1991 году Крадецкий похоронил свою любимую жену и очень тяжело перенес этот удар судьбы. Музыка и мои песни больше в саду не звучали, но наши теплые отношения остались. Вскоре вслед за Крадецкой умер Буренков – опустели их сады навсегда.
В 1993 году я перенесла тяжелую операцию и в сад больше не ездила. Теперь Александр Александрович больше бывал у меня дома, приносил орехи, ягоды, фрукты и, конечно же, букеты цветов и записывал новые песни и романсы. Он очень трепетно относился ко мне, боялся лишиться моей дружбы. Я очень его уважала, жалела и была рада его визитам.

КЛУБ ВЕТЕРАНОВ

Как-то осенью 1980 года мои друзья по техникуму пришли ко мне и пригласили на вечер в клуб ветеранов педагогического труда, который находился в Доме учителя рядом с моим домом. Это были ноябрьские праздники. Отмечали праздник застольем, концертом силами клуба и танцами. Я со своей семиструнной подругой-гитарой легко влилась в коллектив. С гитарой я была одна да еще с репертуаром старинных русских романсов.
Меня сразу избрали членом совета клуба и поручили работу по подготовке вечеров. Я попала в свою стихию и растворилась в ней. Все с удовольствием принимали участие в концертах. Читали юморески, пели соло, дуэты, частушки, танцевали народные танцы. Отмечались дни рождения каждого члена клуба. Всем хотелось выступать. Никто не чувствовал себя пенсионером. С моим приходом работа в клубе оживилась и потянулись к нам пенсионеры, и врачи, и артисты.
Семья артиста Кашнера и его жены – Алферовой, бывшей солистки балета театра оперетты, придала нашему клубу больше театральности. Ставились водевили и сценки из драматургии Чехова: «Чайка», «Вишневый сад», «Три сестры», а также из «Трех мушкетеров» и «Бременских музыкантов». Теперь коллектив увеличился до 120 человек. Это был расцвет нашего клуба.
Брем (700x494, 34Kb)


На областном конкурсе самодеятельности клубов Львовщины наш клуб получил первую премию. Нас неоднократно приглашали выступать в другие клубы Львова.
Украшением клуба был наш цыганский ансамбль «Чавелы». Организатором его был Кашнер - всесторонне одаренный артист. Он пел, играл на фортепиано, аккордеоне, сочинял тексты к мелодиям, даже учил нас танцевать. Я с гитарой была ведущей этого ансамбля. Кашнер создавал прекрасные сценки из пушкинских «Цыган», мы пели на цыганском языке и плясали. Мы все – а нас было 9 человек в ансамбле – сами шили себе цыганские яркие костюмы и зал всегда встречал нас взрывом аплодисментов. Это было незабываемое зрелище.

Чаве (700x494, 36Kb)


Так продолжалось до 1993 года. В девяносто третьем я перенесла тяжелую операцию и попросила освободить меня от этой работы. Я продолжала только петь свои романсы.


ЗОЯ ВЕНЕДИКТОВНА ЛАЗУКОВА

Однажды летом 1980 года я в магазине встретила женщину моих лет, которая предложила мне свою дружбу. Я ее не знала и была удивлена. Но она утверждала, что знает меня. Оказывается, мы в одно время отдыхали в пансионате Львовской железной дороги в Судаке, в Крыму. Она видела там меня с мужем в окружении моих друзей, где всегда звучали песни, смех, было весело и интересно. «Я с завистью смотрела тогда на ваших друзей, жалея, что я не ваш друг» - сказала она - «И очень хочу с вами дружить». Оказалось, что мы живем рядом. Нам очень повезло.
Это была Зоя Венедиктовна Лазукова. Она работала в Дорпроекте Львовской железной дороги.
Зоя пригласила меня в гости, познакомила с мужем – полковником инженерных саперных войск, которому в Отечественную войну с фашистами был вручен орден «Красная звезда» под номером один. Я видела этот Орден.
Они вырастили трех сыновей. Старший живет в Санкт-Петербурге и работает ректором Военно-морской Академии. Средний сын был главным инженером Львовского завода металлоконструкций, а младший работал много лет во Львовском ОРГРЭСе бригадным инженером.
Так как я много была занята в клубе, вначале мы встречались редко. Спустя год после нашего знакомства у Зоечки умер муж. Чтобы нам чаще видеться, Зоя поступила в мой клуб ветеранов. Мы много времени проводили вместе. Такая наша дружба длилась 15 лет до моего отъезда в Горловку. Теперь мы переписываемся, перезваниваемся, говорим по телефону, шлем друг другу свои фото, но такой подруги ни у нее, ни у меня больше нет.
Такая дружба редко встречается. Мы рады, что провели вместе столько лет. Наша дружба была искренней, теплой, сердечной, приятной. Мы дополняли друг друга.
Зоя много читала, много видела, объездив с мужем пол-Европы и Советский Союз, много знала. Она обладала хорошей памятью, красивой русской речью, чувством юмора, редким ныне чувством порядочности и верности. Мы с ней часто гуляли в парке имени Богдана Хмельницкого. Он был рядом с нашими домами. Несколько раз от клуба ездили на экскурсии по Закарпатью, выступали в клубе.
Она была в курсе всех моих сердечных дел, вместе со мной переживала и радовалась. Она говорила, смеясь: «Давай введем в компьютер всех твоих поклонников, и пусть он определяет, с кем из них тебе встречаться». Нам всегда вдвоем было уютно, интересно и весело.
Ирония судьбы. Когда мой Стасик уехал к сыну в Америку, Зоечка, как бы сожалея, сказала, что ее сын никогда бы не покинул Родину. И вдруг через два года после моего отъезда в Горловку она мне с тоской сообщает, что ее любимый сын Олег, с которым она жила, уехал со всей семьей в Америку в Чикаго, и они там очень довольны. У меня внук раньше уехал, а у нее раньше внучка вышла замуж за американца, а потом и родители к ней переехали. Вот как бывает.

ИГОРЬ НИКОЛАЕВИЧ

В самый расцвет нашего клуба к
нам пришел бывший конферансье Львов-концерта некий Володин. Он был мастер художественного слова и читал нам Пушкина, Блока и стихи разных авторов. 20 февраля 1982 года он позвонил мне и предложил спеть несколько романсов под аккомпанемент моей гитары в концерте самодеятельности студентов мединститута, который студенты давали в санатории ветеранов Отечественной войны. Руководителем концерта был самодеятельный композитор Иванов Игорь Николаевич.
На другой день меня с гитарой встретил Володин и мы поехали к месту сбора участников концерта. Нас посадили в автобус и повезли в санаторий.
Я там спела 4 романса. Концерт прошел успешно, и мы собрались домой. Это было в пятом часу вечера и чтобы на морозе мне не держать гитару, Иванов передал ее студентам. Молодежь, не дожидаясь автобуса, пошла пешком с моей гитарой. А мне надо было завтра давать концерт в своем клубе. Иванову сообщили, что автобуса не будет, и нам пришлось идти пешком. Тем временем молодежь с моей гитарой уже скрылась за горизонтом. Игорь Николаевич, извинившись, бросился догонять студентов. Забрав у них мою гитару, он дождался нас и мы трамваем №2 поехали домой. Он сказал, что ему со мной по пути. Проводив меня до дома, он поблагодарил за участие в концерте, вручил мне гитару, попрощался и ушел.

Яконц (700x494, 24Kb)



Его внешность мне вначале не понравилась, но в общении чувствовалось его польское воспитание, полное уважения и деликатности в обращении с женщинами.
Он был русский поляк. Его отец - офицер русской армии – в первую мировую войну женился на польке и навсегда остался в Польше. У родителей детей было двое – он и сестра Яна, которая жила в городе Ровно. Он знал русский, польский, английский и французский языки. Но его с детства влекла только музыка. Окончив музыкальную школу по классу фортепиано, он стал руководителем музыкальных коллективов при Львовских институтах и стал писать музыку для песен, слова к которым сочинял он сам или другие поэты, в том числе и польские.
Он являлся самодеятельным композитором – песенником. Его песни с удовольствием пели в самодеятельности на Западной Украине и в Польше, в Карпатах.
Первые признаки его внимания ко мне, совсем для меня неожиданно, проявились на третий день нашего знакомства. Через Володина он передал мне «презент» - аккорд нейлоновых струн для гитары. Тогда это была большая редкость, их в продаже у нас не было. На следующий день он позвонил и поинтересовался, натянула ли я их и как понравилось их звучание. Я еще не меняла струн и ответила, что не могу судить, какие лучше звучат. Он спросил разрешения зайти и самому поменять струны, так как это для меня длительная процедура, и я согласилась. Когда струны были заменены и настроены, мне их звучание понравилось. Оно было мягкое, приятное, но мне для аккомпанемента они были слабыми. Пришлось снова натянуть мои струны. Он был очень огорчен, свои струны оставил и пообещал что-нибудь придумать, чтобы гитара лучше звучала.
Спустя некоторое время он принес мне красавицу гитару – светлая дека с черной перламутровой инкрустацией. Звучала она превосходно. Она мне очень понравилась. Но, увы! Она была очень большая для меня, тяжелая и шестиструнная. Гриф был очень широкий, обхватить его я не могла. Для него это было большим огорчением. Он так хотел, чтобы у меня была красивая гитара! Но я ее не взяла.
Наконец он принес аккорд серебряных струн, которые привез из Польши. Я тогда понятия не имела, что есть гитарные серебряные струны. Когда он их натянул, моя старенькая гитара зазвучала серебристым перебором. Я была довольна, а он был счастлив, что наконец угодил. Три его струны и поныне на моей гитаре прекрасно звучат.
Его роман начался с конкретного предложения быть моим другом. Я ответила, что у меня есть друг, правда немного старше меня, на что он сказал: «А я буду моложе». Он был моложе меня на одиннадцать лет. Тогда мое сердце было свободным. Мне было легко и радостно жить, занимаясь творчеством, концертами, имея массу друзей, окружающих меня. Я была к нему совсем равнодушна. Он попросил меня быть судьей его новых песен. Мы пригласили артистов Кашнеров.
Игорь Николаевич играл на пианино, а мы были судьями и ставили оценки. По нашим оценкам он определял свою лучшую песню и делал для нее аранжировку. Так как наши с ним вкусы совпадали, то в дальнейшем только я стала судьей его новых песен.
Он очень любил музыку, знал ее, сам писал песни и всю жизнь посвятил музыке. Мне с ним было интересно. Он приносил мне песни и старинные романсы, которые подходили к моему голосу, разучивал их со мной, готовил меня к выступлениям. Его чувства ко мне выражались только в поцелуях каждого моего пальчика и не больше. Он просто боялся меня, мое отношение к нему сдерживало его.
Но вот в один из таких творческих вечеров последовало робкое признание в его чувствах ко мне. Не знаю, почему у меня – вольной, независимой, счастливой женщины, к тому же в годах - появилось ответное чувство.
Теперь я опять закружилась в вихре чувств, которых давно не испытывала. Но эти чувства совсем не были похожи на мои прежние. Его необыкновенная, совсем мне незнакомая любовь, полная нежности, ласки и внимания, вызывала во мне ответные чувста. Душа моя пела, я летала под облаками, мне было так легко; и в природе и в моей душе бушевал май. Его телефонный звонок утром будил меня и три таких знакомых слова дарили мне радость и счастье на весь день. В его душе творилось то же самое. Мы были счастливы.
Вспоминаю, как я каждое лето от любящего меня человека и от друзей на даче летела в город на свидание с Игорем Николаевичем, как был огорчен Александр Александрович, срезая мне очередной букет цветов, а я цвела от счастья. Хотя мне уже тогда было за семьдесят, я не чувствовала своих лет, я была молода, полна сил и энергии. Вот что делает с нами любовь!
Моя соседка по площадке, улыбаясь при встрече, говорила мне: «Один носит гитару, другой – цветы и фрукты. Хорошие у вас друзья!» «Да!» – отвечала я, смеясь. Ничто не омрачало наших отношений, разве только мои ежегодные отъезды в Горловку к дочери на один - два месяца. Но после разлуки встречи были еще жарче.
Он много писал песен для польских певиц, они часто давали концерты во Львове в польской школе. Я неоднократно бывала на таких концертах, где аккомпанировал он сам. Мне было очень интересно, так как песни исполнялись на польском и русском языках. Ему выражали большое уважение и благодарность за творчество для польских певиц и, конечно, дарили цветы.
Он часто ездил в Польшу с авторскими концертами польских песен. О нем с благодарностью писали в польских газетах. Одна из них со статьей о его концерте хранится у меня.
Когда после операции я не смогла пойти с ним на вечер в оперный театр, с ним пошла моя внучка Мариночка, которой тогда было лет тринадцать. Я была рада, что она может побывать в таком интересном обществе. Когда они с Игорем Николаевичем пришли домой, он с восхищением рассказывал о поведении Мариночки в его среде и был нею очень доволен.
Так продолжалось годами до весны 1995 года.

Я ВСТРЕТИЛ ВАС, И ВСЕ БЫЛОЕ В ПОТУХШЕМ СЕРДЦЕ ОЖИЛО…

Встреча с Георгием - моим первым женихом

Летом 1981 года позвонил мой брат Валя из Донецка и попросил приехать. Его жену положили с инфарктом в больницу. Я поехала и помогла брату в это тяжелое для него время. Ежедневно на машине брата я ездила в больницу и ухаживала за его женой, пока ей не стало лучше.
Однажды вечером я решила разыскать своих старых знакомых по телефонному справочнику. Интересно встретиться с ними после войны и долгих лет разлуки. Увы! Фамилий моих знакомых в справочнике не было. Единственная оказалась в дополнительном списке фамилия сестры моего молодого человека – первого моего жениха Георгия.
Я позвонила и…, о радость! Я услыхала знакомый голос Галочки. Она была так обрадована, что назначила встречу на утро следующего дня. Галочка встречала меня на троллейбусной остановке. Встреча была очень трогательной. Когда мы вошли в ее квартиру, я увидела в конце коридора Георгия, который шел ко мне навстречу с распростертыми объятиями. Галочка мне ничего о нем по телефону не сказала. Я не знала, жив ли он после такой войны, и боялась спросить ее о нем. И вдруг такая встреча!
Встретились мы, как будто никогда не разлучались. И началось продолжение нашего романа через сорок семь лет разлуки! Мы опять чувствовали себя молодыми, полными сил, энергии и чувств. Мы оба оказались одинокими. Он жил со своей дочерью и ее семьей. И начались наши встречи. Встречались мы у Галочки и вместе ходили гулять, слушали оперу, бывали в кино и прогуливались по тенистым бульварам имени Пушкина и Шевченко.
Если в молодости я с упоением слушала его умные интересные речи, то теперь он просил меня: «Говори, говори, рассказывай о своей непростой жизни во время и после войны. Я хочу тебя слушать и слушать». И я с удовольствием ему исповедовалась, так как чувствовала его искренность, понимание и полное сочувствие к моей нелегкой судьбе. А рассказывать было что… Нам просто не хватало времени наговориться.
У него была машина и мы часто ездили в Мариуполь к морю и в окрестности Донецкой области. Так продолжалось больше месяца. Но меня ждали во Львове и я уехала. Теперь началась наша теплая, искренняя переписка. Каждую неделю я получала замечательные письма и тем же платила ему. Теперь нам это нужно было, как глоток того юного свежего чистого воздуха прошлых лет. Мы ждали встречи!
Летом 1982 года мои дети вернулись из Болгарии, и я ежегодно гостила летом у них. Хотелось помочь доченьке хоть немного отдохнуть от кухни. Старшая внучка уже училась в институте, младшая пошла в школу.
Теперь в выходные дни я имела возможность встречаться с Жорой и Галей в Донецке. Мои дети были рады, что у меня есть друзья, с которыми можно пойти в театр или кино, пообщаться и отдохнуть от домашних дел. Зять меня с радостью провожал каждую субботу в 7 утра на донецкий автобус.
Так было в течение ряда лет.
И в Донецке и во Львове меня ждали друзья, с которыми мне было тепло, легко и радостно. Это большое счастье – знать, что тебя любят, ждут и всегда тебе рады.
К сожалению, Георгий страдал гипертонией и у него уже бывали гипертонические кризы. Конечно, с годами его здоровье слабело и в 1985 году мне даже пришлось навещать его в больнице. Но он выписался до моего отъезда во Львов и уже чувствовал себя нормально. Я за него очень переживала. Когда Жора не мог писать мне, то писала его сестра Галочка и заверяла, что у них все хорошо.
Последняя наша встреча была в 1986 году. Весной 1987 года Галочка сообщила мне, что Георгий умер. Мы с Галочкой продолжали переписку. Но в 1991 году не стало и Галочки.



Бары ...




СТИХИ Л.Ф.ТУМАНОВА

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:29 + в цитатник
Бары ...

Я прожила большую жизнь.
Волей судьбы похоронила
Я четырех мужей своих.
С тех пор прошли десятки лет,
Но каждый раз с благоговеньем
Я вспоминаю их.

Так горькая судьба моя
Со мной все годы поступала:
Любовь и счастье мне дарила
И снова быстро отнимала.

Хоть зло судьба со мной шутила,
Но даже в самый горький час,
Любовь мужчины мне дарили,
Чтоб легче боль переживать!

Я замуж больше не хотела,
Любви я больше не ждала.
Ее мне дети заменили
Радость и счастье мне дарили,
На них любуясь, я жила!

Таких детей на свете мало,
Сама судьба лишь их дарит.
Им души ангелов вселяет,
Чтоб счастье людям приносить!

И от рожденья и поныне
Они лишь радуют меня:
В детстве - успехами в учебе,
Отличниками были оба,
И благородством поведенья,
И теплотою отношенья
К людям, что окружали их.

Теперь заботой и любовью
И нежной сердца теплотою,
Хоть семьи есть у них свои,
Они продляют дни мои!

После тяжелых этих лет.
Разлуки вечной с мужем и родными,
Настал восьмидесятый год,
Который дни мои
Сделал отрадней и совсем иными.

Опять вернулась я к своим друзьям,
С которыми десятки лет общалась,
В клуб ветеранов педтруда пошла,
Где с новыми друзьями повстречалась.

Подруга юности – гитара
Давно висела не звеня.
Я осторожно пыль сняла
И робко по ладам прошла!


И вновь гитара зазвенела
В руках немолодых моих,
И голос вырвался на волю,
Чтоб радовать друзей своих!

И полились романсы, песни,
Не уставая, пела я
Романсы русские, цыганские
И те, что пела мать моя!
И множество прекрасных песен
Впервые исполняла я.
И каждый раз цветов букеты,
Были наградой для меня!
Больше всего мне по душе
Старинные Руси романсы,
Где столько чувства и тепла,
Любви тончайшие нюансы.
И выступления мои
Под струнные переплетенья
Дарили людям умиленья,
И вспоминались юные дни,
Любовь и радость увлеченья.
Но зажигали души всем
Цыганские мои напевы
И иногда припевы к ним
Мы вместе с публикой все пели.
И после исполненья их,
Улыбками благодарили,
Кричали « браво!» и всегда
Цветов букеты мне дарили.
И был у нас ансамбль цыган
«Чавелы» мы его назвали.
Я там ведущею была
С подругой верною, гитарой.

Наряды красочны цыган
Всех восхищенье вызывали.
Гитара, бубен и баян
Эту картину дополняли.

Веселой шумною толпою
«Чавелы» заходили в зал:
С цыганской песней, шумом, пляской
Весь зал собою зажигал.
И выступления «Чавел»
Всегда восторженно встречали,
Так как веселости заряд
Мы зрителям передавали.

И после каждого концерта,
Как продолжение его,
Мы собирались у друзей,
Где пили, ели, песни пели,
Стихи читали, танцевали –
«Капустниками» - мы их звали.

Какие это были встречи!
Горячи дружеские речи :
Сколько любви в них было и тепла,
Сколько сердечного огня!
На них мы, как бы, молодели
И души, кажется, светлели,
И жизнь нас к творчеству звала,
Прибавив силы и огня!

Приятнее, чем выступленье,
На репетициях общенье,
Где анекдоты, смех, веселье
И чай с печеньем в заключенье.
Пианино было у меня.
И я тогда жила одна.
Дуэты, трио и квартеты
Разучивались у меня.
И репетиции «Чавел»
Мы, в основном, здесь проводили,
Сколько душевного тепла
Друг другу мы тогда дарили.

Друзьям всегда я была рада -
Радушно принимала их.
Гитара, музыка, веселье
В мой дом влекла друзей моих!
Здесь было всем тепло, уютно,
Свободно, радостно творить
И здесь готовились концерты,
Чтоб людям радость приносить.
Мы выступали в клубах Львова,
Куда нас часто приглашали,
И каждый раз цветы в награду
От зрителей мы получали.
Так началась моя вторая жизнь:
В среде друзей, поклонников, искусства.
Полна энергии и творческих побед,
Веря – былому больше не вернуться!
И время понеслось, как вихрь,
То в подготовке вечеров, концертов,
То в повторении романсов и стихов,
То в посещении театров и балетов!

И как привыкла слышать я
Аплодисменты, крики «браво!»,
С улыбкой принимая похвалы,
И комплименты и цветы,
И сознавать, что ты живешь не даром!
Какое счастье чувствовать себя
Еще полезным людям человеком,
Как хочется творить, искать, дерзать,
Идти, как молодые, в ногу с веком!

Мой гордый и веселый нрав
Мужчин немало привлекал
И каждый проявлял желанье,
Как мог, мне выразить признанье:

Одни стихи мне сочиняли,
они хранятся у меня,
Другой - одаривал цветами,
Тот - весь концерт моих романсов
Магнитофоном записал
И мне на память даровал.
Их было много очень милых,
Приятных, умных, горделивых,
Но не один из них не смог
Снять с сердца моего замок.

Со всеми я была мила:
Играла, пела, выступала.
Мне было так легко всегда,
Как птица, вольно я жила!

И, вдруг, судьба любовь дарит!
Как сон, несбыточной мечты.
В награду за пережитое,
Как искупление вины!

Любовь земную, но такую,
Какой не знала никогда,
И даже думать не могла,
Что может быть такой она!


Ее словами не опишешь,
Лишь сердцем чувствовать дана,
Цветов весенних ароматом
Меня окутала она!

Любви звонок будил меня,
Чтобы сказать одно лишь слово,
Но так кружилась голова,
Как будто – бы она мне нова!
Но после этого звонка
Для нас весь день солнце сияло!
Не важно – дождь или пурга –
Мы этого не замечали!
В душе у нас цвела весна,
Сердца любовью наполнялись,
И в унисон бились сердца,
И пеньем птиц мы наслаждались!
Весну дарил мне человек,
Которого я обожала,
Хоть годы мчались – я цвела,
Весну в душе своей храня,
И лет своих не замечала.
И так бурлила жизнь моя,
Как реки горные весною,
И каждый день, и каждый час
Нес жизни радости с собою

Так продолжалось много лет.
Счастье меня не покидало!
Прекрасно было у детей,
Ничто меня не огорчало!

Но в девяносто пятом грянул гром:
Нет – ни небесный, а земной,
Но сильный и чудесный
Для блага сына моего:
За океан он собирался,
Чтобы с сыночком повстречаться.
И там остаться у него.
Весть эта потрясла меня
И душу вмиг мне охладила,
И потемнело все вокруг…..
И жизнь остановилась вдруг!

Меня, как громом поражало,
Когда нам миг воображала
Разлуку с сыном навсегда -
Сыночком милым и родным,
Любимым невообразимо,
Несказанно мне дорогим!

И поселилась в моем сердце
С тех пор тревога и тоска
И больше ничего на свете
Не стало радовать меня.
В клубе бывать я перестала,
Гитара снова замолчала,
В доме друзей не принимала,
Любовь моя тот час увяла.

Так почти год жила во Львове
В тоске, заботе и тревоге.
С одним желанием дожить,
Чтобы сыночка проводить.

Я счастлива, что у меня
Еще есть доченька моя -
Нежна, внимательна, добра,
Полна душевного тепла.
Всю жизнь она мне помогала,
Заботой, лаской окружала
И с того света возвращала
В мой трудный без исходный час.

Теперь опять она со мною,
Оставив мужа и семью,
Приехала любимца- брата,
Проводить в далекую страну.


И так мне с ней тепло, уютно,
Хотя мне душу жжет тоска,
И не было б ее со мною
Я, кажется, сошла б с ума!

Лишь в конце года, в декабре,
В день 25-го числа
Сыночка я благословила
И в путь далекий проводила.

А в ноль часов 27-го
Того же года, декабря,
Я с доченькой и зятем внучки
Львов покидала навсегда!

Я уезжала вместе с ними
В их город Горловку – Донбасс,
Где собиралась доживать
Свой долгий век, и ждать свой час.

И, вдруг, в 14 часов 26-го, в день отъезда,
Звонок Америки позвал:
Сыночка голос сообщал,
Что прибыли благополучно.

Что их сынок с женой, встречал,
Что он звонит уже из дома,
Где Витя им квартиру снял.
Лос – Анджелес их жарким летом
И ярким солнцем принимал.

И стало мне немного легче,
Что переезд уж позади,
Но волновало, что же дальше?
Как там устроятся они?
Теперь сыночек сообщает,
Где рады жизнью все они,
Часто звонит и присылает
Нам фотографии свои.

Свой долгий век я доживаю
С чудесной доченькой своей.
Окружена теплом и лаской
Родных и дорогих людей!

Семья у нас не так большая,
Но уникальная она –
Четыре поколения женщин
Объединила здесь судьба.
Родоначальница - Лариса,
Людмила – доченька моя,
Младшая внученька – Марина.
И всех главней в семье – ОНА,
Анечка, правнучка моя.

Двое мужчин у нас – зятья:
Муж доченьки любимой – Саша,
И младшей внученьки муж – Артем.
С ними светлей, теплей наш дом.

Имею комнату свою,
Где я сама себе хозяйка,
Ауру создала в ней я.
Подобно – львовской у меня.

Те же предметы, та же мебель,
Картины, люстра и ковры.
И все здесь мне напоминает
Счастливой жизни дни мои.

Здесь мне уютно и тепло,
Хотя везде мне здесь чудесно.
В гостиной, где мы все, обычно,
Проводим вместе вечера,
Прежде, чем нам предаться снам;
В комнате Анечки, где можно
Часами забавляться с ней,
Или на кухне, где, конечно,
Всегда дела есть поважней!
Здесь в доме царствует добро,
Тепло, забота, уваженье
И безграничная любовь
К нашей Анюточке – царевне.

Она здесь царствует везде
И все, что есть, - ее владенья.
9-го апреля - годик ей.
Мы будем праздновать ее рожденье.

Милее всех ее владений
Прабабушкина спальня ей.
Здесь ей особенно интересно
Cреди прабабушки вещей.

Картины и детей портреты,
В том числе, Анечки самой.
И безделушки, и гитара,
Что так звучит, лишь тронь рукой!

Она особо музыкальна,
Умеет ритмы различать,
Услышав музыку для танца,
Тот час пытается плясать.

Свои ручонки шаловливы
Приводит в действие тот час,
А голосочек ее милый
Старается всем подпевать.

Кем она вырастет – не знаю,
Но кем бы ни была она,
Я об одном судьбу прошу,
Чтоб счастлива она была.

1985 год

Барре ...

Дорогому другу

Как часто ты при нашей встрече
Стихи читаешь про любовь,
И хоть они слова поэтов,
Хочу их слушать вновь и вновь…

Когда я слышу их звучанье,
Я вспоминаю те года,
Когда я слушала признанья
Из уст влюбленного в меня!

Как много было их…
Теперь мне трудно вспомнить…
Но каждый раз эти слова
Дарили радость умиленья
И, им внимая, я цвела!

И ярко мне светило солнце,
И бушевал весенний май,
И счастье душу наполняло
Под шепот сердца: « Повторяй !»

Моя душа поет поныне
И счастьем светятся глаза!
Мой друг мне часто повторяет:
« Люблю, люблю, люблю тебя !!! «

В мои солидные года
Счастливая, как прежде, я!

12 апреля 1994 года



Бары ...




Друзьям клуба Ветеранов педагогического труда при Львовском Доме учителя

Друзья мои! Волей судьбы
Я навсегда вас покидаю
И в память о минувших днях
Частицу сердца оставляю!
Ведь это счастье –
Знать, что там
Друзья всегда вас ожидают.
Улыбки, доброта сердец
Пусть души ваши согревают!
Сколько прекрасных лет моих
Прошло в прекрасном коллективе,
Где радость, горе и успех
Мы, как родные, все делили!
Звучали песни и стихи,
Плясали «Еньку» мы с задором,
И пляску русскую вели,
И гопака еще в ту пору!
Мы пели соло и дуэты,
И трио пели и квартеты,
И хором пели песни мы,
Полны веселья и мечты.
Мне и не счесть,
Сколько старинных
Романсов спела я друзьям.
И сколько песен, полных жара,
Цыганский табор здесь слыхал!
«Чавелы» - наш цыганский табор –
Всегда желанный был друзьям.
В нем столько страсти,
Столько жара –
Он всем здесь души согревал!

Но беспощадно мчатся годы
И все уносят за собой:
Здоровье, молодость, задорность…
И вот уж старость пред тобой.

Мы уступаем место новым,
Не говорю я молодым,
Но тем, кто еще полон жизни,
Кто много лет еще сумеет
Приятным быть друзьям своим

Творите! Радуйтесь! Дерзайте!
Поверьте, стоит того жизнь,
Чтобы ее остаток ярко
С друзьями вместе разделить!

Прощайте, милые друзья!
Не поминайте меня лихом!
Всем вам желаю долгих лет,
Здоровья, радости великой!

Август 1995 года Л.Ф.Туманова


Бары ...

СТИХИ ДОЧЕРИ ПОГИБШЕМУ ОТЦУ

Он мог бы жить,
Все было б по другому,
Когда бы вдруг не грянула война …
Он верен был и Родине, и долгу,
Когда его послала в бой страна.

Погиб он в октябре того же года
И перед смертью, может, вспоминал
Свою семью: жену, сыночка, дочку,
Которую лишь раз поцеловал…
Его семья в голодных пунктах тыла
О нем не забывала никогда,
И как святыню, бережно хранила
Его рубашку, фото, два письма …

Мне не пришлось узнать
Отцовской ласки.
Я никогда не видела отца,
И часто горло сдавливали спазмы
При горьком слове «полусирота».

Таких росло немало на планете,
Так много горя принесла война,
Что до сих пор залечивает раны
Моя многострадальная страна.
Во имя всех погибших, нерожденных,
Во имя всех живущих на земле
Я призываю всех беречь свободу,
Я заклинаю « НЕТ !» сказать войне.

Май 1965 года


1320940207_87128966 (235x341, 95Kb)

P.S.

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:21 + в цитатник
Я считаю себя очень счастливой мамой, бабушкой и прабабушкой. Дети делали все, чтобы я поехала погостить в Америку и Израиль, оформили заграничный паспорт, но те страны мне не разрешили приехать даже на месяц, увидеться с внуками и правнуками. Я это уже пережила. Лишь бы все мое потомство было счастливо.
Я и здесь живу как в раю. Спасибо всем Вам, мои родные! Ваша доброта, тепло душ, забота, нежность и внимание укрепляют и продлевают мою старческую жизнь, сделав меня долгожительницей. Желаю всем Вам здоровья, счастья, радости и любви от своих детей, внуков и правнуков и долгих, долгих, долгих лет счастливой светлой жизни!!!



ЖИЗНЬ В ГОРЛОВКЕ

Среда, 26 Октября 2011 г. 22:16 + в цитатник


ОКОНЧАНИЕ

Воскресенье, 23 Октября 2011 г. 22:57 + в цитатник



Пицца от Илларионовны!!

Четверг, 20 Октября 2011 г. 22:22 + в цитатник
Сегодня я не буду помещать фрагменты из книги Л.Ф.Тумановой, а подарю Вам свой любимый рецепт пиццы. Уверяю Вас - восторг и восхищение Ваших гостей Вам гарантированы.
И так:
1. 50 гр. дрожжей + 1/3стакана теплой воды;
2. 150 гр. маргарина растопить в кастрюле и влить 1 стакан кефира;
3. Миска: 2 яйца + 0.5 чайной ложки соды ( не гасить) + 2 столовые ложки сахара + 1 чайная ложка соли + пункт 1 + пункт 2. Все взбить и добавить 650 гр. муки.
Тесто месить 5 минут. Лист смазать растительным маслом. Разложить тесто на лист и полить томатным соусом.Сверху :
+ 2 соленых огурца( без кожуры) мелко порезать
+ 2 небольших луковицы (можно слегка обжарить)
+ 300гр. грибов (слегка обжарить)
+ 400гр. фарша с добавлением специй (слегка обжарить)
+ 100-150гр. колбасы
+ 100гр. майонеза
+ 100гр. потертого сыра.
Оставить на 1 час, чтобы подошло тесто, и в нагретую духовку на 30 - 40 минут.Выпекать при t=180 градусов.
Приятного аппетита!

Любимый торт "Пища Богов"

Вторник, 18 Октября 2011 г. 22:42 + в цитатник
Тесто:
2 яйца;1ст.сахара;1/2ч.л.соды;2/3ст.сметаны;100гр. сливочного масла;1,5ст.муки.
Крем:
1 банка сгущенного молока;200гр. сливочного масла.
Прослойка:
3 больших яблока;1/2ст.орехов.
Глазурь:
2ч.ложки какао;2ст.ложки молока;3ст.ложки сахара;50гр.сливочного масла.

Приготовление
1. Яйца растереть с сахаром и маслом.Добавить сметану,муку,соду(по-гасить уксусом).Замесить тесто.Выпечь 2 коржа(25 минут, при 180 гра-дусах).Разрезать каждый корж вдоль. 2 части поломать в крошку.

2. Сгущенное молоко взбить с маслом. Яблоки и орехи пропустить через мясорубку.

3. Коржи смазать кремом,выложить смесь яблок с орехами,затем крошку. Сложить коржи друг на друга.

4.Для глазури все ингредиенты смешать (кроме масла), растворить до однородной массы и закипятить.Добавить масло.Варить, постоянно помешивая, 2-3 минуты. Торт полить глазурью, украсить по вкусу.

Дневник Илларионовна

Воскресенье, 16 Октября 2011 г. 23:10 + в цитатник
Мне бы хотелось посвятить этот дневник удивительной женщине- Ларисе Федоровне Тумановой, которая написала книгу о своей жизни . Называется она -"Мои воспоминания". Появилась эта книга в 2009 году, в компьютерном варианте. Книга разошлась среди родных, друзей и знакомых. Некоторые фрагменты из этой книги я и хочу отобразить в этом блоге ( с автором согласованно).


Поиск сообщений в Илларионовна
Страницы: [1] Календарь