-Рубрики

 -Цитатник

Василий Васильевич Верещагин (1842-1904) - (0)

Сказка о художнике, который объехал весь мир СКАЗКИ О ХУДОЖНИКАХ http://upyourpic.org/images/...

Эдвард Мунк - (0)

ЭДВАРД МУНК: СРЕДИ СЕРЫХ КАМНЕЙ МУНК ЭДВАРД МУНК: http://x-lines.ru/icp/jkW05/11593C/0/60/Rsre...

Граф Юлий Помпеевич Литта (1763 - 1839). - (0)

«В тридцатых годах на улицах Петербурга можно было встретить колоссальную фигуру величествен...

Иван Макаров (1822-1897) - (0)

Девушка со склонённой головой Ивана Макарова по пра...

Непейзажный Левитан - (0)

Несложно понять, на чём основано утверждение, будто человеческие лица и фигуры не дав...

 -Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»

 -Всегда под рукой

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Томаовсянка

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.04.2011
Записей:
Комментариев:
Написано: 49713

Эдуард Кочергин о Георгии Товстоногове

Пятница, 26 Мая 2017 г. 18:41 + в цитатник
Эдуард Кочергин
 
"МЕДНЫЙ ГОГА"

Вспоминание декоратора.

100 лет со дня рождения Георгия Александровича Товстоногова

Восьмая повиданка Ты снова утопаешь в снегу, Гога. Весь город завален им. Питер опять похож на блокадный Ленинград. Протоптанные людвой дорожки вдоль тротуаров окаймлены огромными, выше человеческого роста, горами снега. На крышах домов старого города висят гулливерские сосульки, под которыми погибают люди. Народ с испугу ходит по суженным сугробами проезжим частям улиц. Городские службы с нашествием снега не справляются. Свыше объявлено, что человечество города должно остерегаться “сосулей и обляди” (по-русски — наледь). По этому поводу на стенах домов вывешены объявления. Во до чего мы дожили, Гога! Ты помнишь, как еще в пятидесятые годы по городу ходили ватаги мужиков с профессиональным оборудованием для очистки крыш от снега, со специальными мотыжками на длинных палках для сбивки сосулек, одетые в брезентовые жилеты поверх ватников, с ремнями на них, крючками, кольцами, цепями и страховочными веревками. Куда все это подевалось? Кому мешало? Сейчас же ЖЭКи по дешевке нанимают жителей гор и песков, не знакомых ни с каким оснащением, и они, не имея ничего, кроме ломов, вместе с ними валятся с крыш. Мы что, перестали быть зимней страной? Сегодня в два раза дольше к тебе добирался из-за всей этой снежной дури. Ну, извини меня, Гога, отвлекся…



  Забыл с тобой вспомнить об одном конфликте в начальный период моей работы у тебя в театре. О надменном, самоуверенном типе, поставившем себя выше всех смертных за счет успеха твоих спектаклей, твоей славы, славы твоих артистов. О Борисе Самойловиче Левите — заместителе директора театра. Этот начальник над всеми билетами на спектакли, над охраной и пожарными стал преследовать меня буквально с первых дней службы. Он потребовал, чтобы я приходил в театр в определенные часы, как остальные работники. Такого абсурда в двух предыдущих питерских театрах, где я десять лет вкалывал до БДТ, от меня никто никогда не требовал. Во-первых, художник обязан быть свободным; во-вторых, декорации и костюмы изготавливаются не только в самом театре, но и на стороне — в городе; в третьих, и это главное, для сочинения декораций мне надобно собирать материал в библиотеках, музеях, на выставках, необходимо встречаться с консультантами по истории костюма и материальной культуры. Ежели я с 9:00 до 18:00 буду торчать в театре, что я соберу? Я категорически отказался подчиниться такой глупости. Левит взъерепенился и велел театральной вохре записывать, когда я прихожу и во сколько ухожу из театра. Мура какая-то!.. Кто он такой? В более резкой форме я заявил этому дуремару, что не намерен подчиняться его распоряжениям, что в театре подчиняюсь только главному режиссеру — по творческим делам и директору — по административным. Когда в третий раз Левит наехал на меня с нелепыми угрозами наказать за прогулы, я не выдержал и прямо в секретарской комнате, вспомнив свое нехорошее детство, обрушил на него тираду профессиональной воровской ругани, сказав в конце: “А теперь, потрох, беги и стучи высокому начальству на художника”. Он балданулся, вылупил на меня свои штифты и затрясся от ярости. Назавтра твой секретарь Елена Даниловна позвонила в макетную и попросила меня зайти после репетиции к тебе. Я притопал, не сомневаясь, что Левит разукрасил мою персону на все сто. Но если этот билетный барыга откачал права на меня перед тобою, то мотану из БДТ — ноги, руки, глаза на месте, без работы не останусь. Мой приход ты встретил спокойно, даже, как мне показалось, с некоторым интересом. Предложил сесть против себя в кресло и неожиданно спросил: “Эдуард, что на вашем языке означают слова “саловон” и “мандалай”, которыми вы обидели Левита?”. Во, подумал, я, что достало начальничка. “А он разве не перевел их, должен знать, коли служил ведомству”. — “Нет, не перевел”. — “Воры матом не ругаются, а эти слова — одни из самых обидных и грязных слов фени. Саловон — вонючее сало, мандалай — лающая женская писька”. Помню, что ты сильно хохотнул, а затем спросил: “И вы ими при всех обругали его?” — “Наверное, не помню, может быть, и покрыл, я был в штопоре — уж больно достал он меня, терпение лопнуло”. — “Да, Эдуард, а отчего же вы сразу не сказали мне, что он вас прессует?” — “Жаловаться я не обучен. Поначалу думал, что шутит, потом понял: он сдвинут на собственной власти, оттого сам с ним и обошелся”. — “Обошлись вы с ним серьезно, коли он донес до меня ваши никому не знакомые слова. Не опасайтесь, теперь вас Левит не тронет, наоборот, будет помогать. Я объяснил ему, кто такой театральный художник”. Затем ты сказал мне: “Давайте договоримся с вами, Эдуард. По сути вы правы, но за форму извинитесь перед ним, только этих слов, пожалуйста, не переводите”. С тех пор Борис Самойлович если не превратился в моего друга, то дрейфовал на пограничье — в товарищах. Но все-таки амбиции его подвели. Однажды он не пустил и не посадил в зале твоих личных, важных гостей, приехавших из Москвы или из Тбилиси специально на этот спектакль, но опоздавших из-за транспортных проблем в чужом для них городе. На другой день ты велел охране не пускать Левита в театр. Меня до перехода в БДТ пугали тобою разные людишки из всяких мест. Говорили, что стопчешь ты меня, используешь и выкинешь, заделаешь рабом, шестеркой и так далее. Оказалось все не так. Буквально с первых работ — “Людей и мышей”, костюмов к “Генриху IV” — отношения между нами возникли паритетные, уважительные. А после истории с Левитом ты, Гога, узнав мою биографию, стал намного ближе ко мне. Ты понимал важную роль художника в театре, ты знал характер этой нашей тяжелой работы. Ведь театрального художника руки кормят, ноги носят, глаза его кругом рыщут, а голова в четырех углах пятый ищет.

  Девятая повиданка. Что-то больно зябко в твоем сквере, Гога, правда, март в Питере всегда лютый, обманчивый. Хорошо, что солнышко залучилось — вон какая синяя тень от тебя на снегу. Ты ведь любил синий цвет. А сейчас давай поддадим водочки — согреемся. Я и тебе налью, ты же не рыжий. За то, что было хорошего в нашей прошлой житухе, за то, что не зря коптили здешний мир, за светлую память обо всех ушедших. Остаток же допьем — за то, что мы, как ты любил говорить, “двигали неподвижное”. Ты помнишь, пьесу Островского “На всякого мудреца довольно простоты” мы работали с тобой трижды. Первый спектакль делали в Хельсинкской национальной драме. Второй — в Шиллер-театре Западного Берлина. А затем у себя в БДТ. Все постановки получились замечательными, но для меня самой памятной стала работа в Хельсинкской национальной драме. Я не предполагал, что финские актеры эту вещь Островского так хорошо сыграют и что для их зрителя пьеса будет представлять большой интерес. Оказалось, наоборот. Актеры страны Суоми сыграли нашего Островского в твоей постановке блистательно. Спектакль шел в их театре с успехом целых четыре года, что для полумиллионного города редкостная неожиданность. Потрясающе точное распределение ролей, сделанное тобой, фантастически талантливые актеры хельсинкской труппы, сыгравшие в спектакле, — все это определило успех “Мудреца”. Оказалось, что наш юмор и абсурд не только понятны их зрителю, но и близки. Интересное открытие я сделал на этой работе. На выпускных репетициях я заметил, что ты останавливаешь артистов именно в те моменты, когда они играют не то и не так, и поправляешь их. Финского языка ты, естественно, не знаешь, переводчица не переводит текст дословно и сама удивляется, как ты точно улавливаешь, где актеры ошибаются. Я почти одновременно с удивленными финнами спросил: “Как вам удается без языка поправлять актеров там, где нужно?”. Ты спокойно, даже шутливо ответил: “Все просто: пьесу по-русски я знаю наизусть, а по мизансценам легко понять, где актеры врут или изменяют нашему Станиславскому”. Выходит, что пьесы, поставленные тобою в загранке, ты выучивал наизусть, — фантастика какая-то. Я работал “за речками” со многими нашими режиссерами, даже маститыми, но никто из них пьес наизусть не знал. То есть я такого честного отношения к своему делу, как у тебя, не наблюдал ни разу. Уверен, что твой успех постановок за границей связан и с этим твоим качеством. Теперь коротко о декорациях. Ты захотел иметь пространство, принадлежащее женщинам, где главный герой обольщает их и добивается своих целей. Еще ты требовал, чтобы смена декораций не останавливала действие. Я предложил сделать корсетные павильоны, вращающиеся на двух кругах, что позволяло менять картины на глазах у зрителей в несколько секунд. В Германии на выпуске “Мудреца” произошел забавный случай, связанный с изготовлением иконы Божьей Матери для иконостаса госпожи Турусиной. Постановочная часть Шиллер-театра долгое время не подавала икону на репетиции. Ты стал нервничать. На твои вопросы местные командиры отвечали, что все будет в порядке. Но проходили дни, а иконы все нет да нет. Начались выпускные репетиции, декорации давно на сцене, а иконы не видно. Я бросился искать ее по мастерским, но никто ничего не знает. Наконец случайно обнаружил в живописном зале лестницу, ведущую на антресоли, и поднялся по ней — там в малой комнатухе за ширмой натолкнулся на испуганного художника перед мольбертом, на котором стояла готовая Божья Матерь, только без зрачков — с пустыми глазницами. Художник стал мне что-то нервно объяснять на немецком, указывая на пустые глазницы. Наконец я понял, в чем дело. У него не получался отрешенный взгляд в никуда, то есть взгляд не человека, а божества — Божьей Матери. Вскоре пришла переводчица, а с нею и другие художники-исполнители. Они пожаловались мне, что сколько раз ни пробовали рисовать глаза Божьей Матери, они выходили у них людскими, а не божественно-отрешенными. Пришлось им открыть секрет древней русской иконографии и самому нарисовать в их присутствии зрачки в глазницах. К их огромному удивлению, у меня получилось все сразу. Дело в том, что, согласно православной традиции, иконописцы писали зрачки не по центру осевой линии, а выше нее — приблизительно на две третьих. И оба зрачка — параллельно друг другу. Попробуйте посмотреть, поставив свои зрачки параллельно, — у вас ничего не получится, а нарисовать так можно. При подъеме зрачка над осью глазницы взгляд Богородицы устремился выше горизонта, поверх людей — в бесконечность, а параллельность зрачков сделала его неземным, мистическим. В тот же день икону подали на вечернюю репетицию, и ты после моего рассказа о злоключениях немецких художников-протестантов простил их. После репетиции художники Шиллер-театра в честь открытия православного секрета устроили банкет с потрясающе вкусным берлинским пивом из бочки. В загранке в те времена работать было тяжко. Семьдесят пять процентов заработанных грошей, включая и суточные, министерство культуры отнимало у своих крепостных. На оставшиеся двадцать пять процентов валюты мы не могли пообедать ни в кафе, ни тем более в ресторане. Покупали продукты в магазинах и сами готовили себе еду, чтобы какую-то толику заработка потратить на дом-семью. Тебе, чтобы собрать денежку на подержанный “мерседес” — мечту всей жизни, пришлось откладывать валюту с нескольких зарубежных постановок, отказывая себе во всем. Ты все это помнишь, мой бедный Гога.

Десятая повиданка. Цыц вы, бомжи летучие. Вишь, как только солнышко тебя обласкало, так сразу эти пикассиные засранцы — голуби мира стали греть на тебе свои гадкие лапки и обделывать тебя пометом. Во отвратки какие! Трава зазеленела вокруг, завтра православная Пасха. С нею всегда в наш город тепло приходит. А я тебе яичко крашеное от своей католической Пасхи принес. Вот, видишь, очистил — птички с ним справятся и чириканьем помянут тебя. Гога, твой сын Сандро не уходит из моей памяти. Часто вспоминаю Сандрика и думаю о его печальной судьбе. Я оформил ему два спектакля: “Прощание в июне” Саши Вампилова для Театра имени Станиславского в Москве и “Фому” — “Село Степанчиково и его обитатели” Достоевского в нашем БДТ. “Прощание в июне” в Москве Сандро поставил замечательно. Спектакль пользовался у зрителя большим успехом. Видевший его Вампилов остался очень доволен и подружился с нами. Премьеру отмечали в Доме литераторов на улице Герцена. Это была большая победа твоего сына. Вскоре он становится главным режиссером Театра Станиславского. Поначалу, вроде, дело у него пошло хорошо, но со временем что-то произошло в театре. Я не ведаю, что, так как был занят нещадно в ту пору на боковых работах и с твоим сыном не общался. Затем он оказался в Тбилиси, где я ему повторил Вампилова на сцене Грибоедовского театра. После чего Сандрик остался там главным. Через некое время он надолго исчезает в Югославии. Из нее возвращается в Питер со следами хорошо пьющего человека. Лавров, слава Богу, после тебя ставший нашим художественным руководителем, памятуя о твоем давнишнем желании иметь Достоевского в репертуаре театра, позвал его работать “Село Степанчиково”. Помню, что решение “Степанчикова” мы с тобою начинали сочинять, еще работая в Германии. Помню, что ты почему-то представлял все происходящее на фоне золотой осени. Почему осени? У Достоевского события происходят летом. Я этот спектакль делал в Театре комедии с твоим давнишним учеником Вадимом Голиковым в 1970 году, кстати — лучший его спектакль. Но ты вообще любил осень, может, потому, что родился осенью. У меня сохранился эскиз осеннего фона, на котором я позже исполнил одну из картин для Сандро. Ее приобрел музей Достоевского, но они, наверное, не помнят, что действие в “Селе Степанчикове” происходит летом. А мы с тобою и не скажем им об этом. Но вернемся к “Фоме” и Сандро. С Сандро мы работали очень толково, нашли приличное пространственное решение. Рядовых репетиций с актерами я не видел — был занят производством декораций. Пришел в зал, когда все декорации были поставлены. Репетировался спектакль нормально, но несколько вяло. Перед выпуском, на одной из репетиций в костюмах и декорациях, на какое-то незначительное замечание Сандро своему дядьке Евгению Алексеевичу Лебедеву — Фоме — последний взорвался и поднял страшенный скандал. Стал кричать при всех актерах и всех народах на сцене и в зале, что Сандро — никто, не настоящий Товстоногов и прав на замечания ему — Лебедеву — никаких не имеет. Что Сандро — пигмей в режиссуре по сравнению с тобой и ставить что-либо в БДТ не может. При этом сам Лебедев прямо на глазах превратился в натурального Фому Фомича Опискина. Истерия Лебедева в таком духе продолжалась минут шесть-семь. Я сидел в зале рядом с Сандро — он молчал, только лицо у него побагровело. С этого дня Сандрик пошел вниз, началось его окончательное падение. Репетиции он доводил до конца, но уходил из театра сразу после них, а поутру появлялся в зале опухший. Роль Фомы не стала и победой Лебедева. После “Фомы” Сандрик кормился поденщиной, где-то что-то ставил и пил. Держал какие-то курсы ораторского искусства. Постепенно дошел до стадии бомбилы, ходил по местам со знакомыми и стрелял гроши на водочку. Ты к этому времени был уже в Александро-Невской лавре. Однажды в БДТ, в курилке у буфета, он подошел ко мне с каким-то газетным пакетом, сказав: “Денег тебе, Эдуард, не отдам, их нет — это вместо них”, — и протянул мне свой бедный сверток. В нем оказался простой глиняный кувшин из грузинской деревни, думаю, самое дорогое, что у него было. Он стоит у меня в Царском Селе на полке камина и в нашем доме зовется Сандриком. Сандро у тебя, Гога, был благороднейшим, добрейшим человеком, но напрочь не имел характера. После твоего ухода жизнь, поваляв, стоптала его окончательно. Ежели бы у него имелась хотя бы толика твоего железного характера, он не ушел бы так скоро. У тебя было две крови — древняя грузинская по матери и наша, казачья, дворянского разлива. А это смешение производило крепких мужиков. У Сандро — больше крови грузинской, его мать грузинка. Премьера “Фомы” состоялась в 1991 году, а через год скончался Евгений Алексеевич Лебедев, неуемная личность, великий артист, великий кентавр Холстомер. Извини, мой Медный Гога, нет более терпения — надо “отмочить штуку”, как ты говорил в таких случаях. Ближайшее царское место в парке Ленина, то бишь в теперешнем Александровском саду. Далеко от тебя бежать — побегу…

  Одиннадцатая повиданка. Смотри-ка, Гога, сквер твой весь в майских праздничных следах, даже флаг оставили ночевать в саду. В ногах твоих недопитая бутылка пива. Тебе что, предлагали бражничать? Пытались пивом тебя соблазнить? Вон, смотри, на скамьях закуски оставлены — народ славно погулял в эти дни. Он не ведал, что пива ты не пил, да и пьянство лихое не переносил. Погоди, я приберу вокруг тебя. Затем продолжим разговоры разговаривать. Тридцать спектаклей оформлены мною для тебя. Сейчас я удивляюсь и даже не верю, что такое количество работ сварганил в твоей режиссуре. Причем работ совершенно разных. Вспоминается неожиданная по тому времени постановка пьесы Островского “Волки и овцы”. Ты попросил меня найти откровенно театральное решение, где в начале и середине представления будут дивертисменты, как в старом театре XIX века, так как хочешь построить спектакль на открытом игровом приеме. И в результате нашей совместной работы на сцене БДТ возник театр в театре. Деревянный портал с большим набивным ситцевым занавесом, а за ним пространство, оформленное ситцевыми же ширмами-кулисами со старинной рампой на авансцене и раковиной суфлерской будки. Этот “ситцевый Версаль” — изящный ироничный лубок — снимал излишнюю тяжеловесность и позволял артистам более импровизационно, с юмором и более характерно исполнять свои роли. Блистательные актеры работали в нашем спектакле: Стржельчик, Попова, Крючкова, Богачев, Рыжухин и другие. Замечательно разыгрывались балетно-опереточные дивертисменты, пародирующие основные сюжеты пьесы. Декорации “Волков и овец” мастерские БДТ выполнили идеально. Все деревянные детали оформления расписывались отваром крепкого натурального чая. Это превратило обыкновенную сосну в дорогую, золотистого отлива породу дерева. Вспоминается и сработанная тобою постановка “Амадеуса” по пьесе Питера Шеффера в моем оформлении. Спектакль начинался с эпиграфа, которого в пьесе не было. “Гений и злодейство две вещи несовместные” — известное пушкинское изречение из “Моцарта и Сальери”. Это одна из идей постановки. Декорации к “Амадеусу” изготовили заранее во время отпуска труппы. Руководил работами последний из могикан постановочных дел, великий “планшетный крыс” Владимир Павлович Куварин, а из его рук выходили вещи только качественные. Я постарался присутствовать почти на всех выпускных репетициях и наблюдать весь процесс работы. Спектакль был со многими картинами и, соответственно, с многочисленными переменами декораций. Ты, как всегда, потребовал от меня, чтобы смена мест действия не останавливала течения спектакля. Выражаясь театральной феней — все перемены должны быть чистыми, то есть происходить на глазах у зрителя. Я решил смонтировать на подвижных фурах вращающиеся круги, а на них поставить старинные телларии. Интерьеры мгновенно превращались в экстерьеры, экстерьеры во дворец короля, и так по многу раз. Внутреннее пространство, отделанное зеркалами и украшенное роккалистыми бра со свечами, создавало эффект богатства и блеска венского двора, где плелись интриги против Моцарта. Проблему “художник и власть” ты не декларировал, но думаю, что она-то и была главной в спектакле. Ты сам недавно пережил грубое и тупое давление на себя, на свои принципы, свои идеи властей нашего славного Питера. Конфликт свободного, Богом данного Моцарта, прекрасно сыгранного Юрием Демичем, с закомплексованным богоборцем Сальери, умно и тонко исполненным Владиславом Стржельчиком, держал зрителей в напряжении весь спектакль. Ставший театральным бестселлером, “Амадеус” находился в репертуаре несколько лет. Тоска, тоска одолевает меня, Гога. Падение профессиональных навыков наступает в режиссуре. Сталкиваясь с теперешними постановщиками, обнаруживаю, что они не могут сказать, о чем они будут ставить спектакль, какой заряд должен получить зритель. Не умеют выстроить действие. Прямо какие-то профаны. Тебя вспоминаю часто, ты владел всем этим блистательно. Умел выстраивать как целиком спектакль, так и отдельные роли. Ты считал, что ежеминутно, ежесекундно, каждое мгновение на сцене должно происходить действие, конфликты, движение идей, противоборство их. Если такого не происходит, то зритель отрубается и перестает слушать артистов, начинает кашлять, ерзать в креслах, разговаривать. Твои репетиции в зале смотрело множество разнообразного народа, начиная с актеров и кончая уборщицами. Все с интересом наблюдали, как ты колдуешь, выстраивая действие. Как артисты постепенно начинают жить в драматургии. Как текст оживает. Нынешняя режиссура не любит сидящих на репетициях людей. А ты не боялся свидетелей, так как владел ремеслом в совершенстве. Тебе и нам с Владимиром Кувариным в семидесятые годы удалось поднять исполнительско-постановочную культуру на высочайший уровень. Все наши спектакли того времени, такие как “Ханума”, “Прошлым летом в Чулимске”, “Дачники”, “Жизнь господина де Мольера”, “Волки и овцы”, “Тихий Дон”, “История лошади” и многие другие имели блистательный “товарный” вид. Сейчас, к сожалению, добиться такого уровня исполнения декораций почти невозможно. Новое начальство постепенно выдавило наших мастеров из театра. Нет знаменитого скульптора-бутафора Толи Васильева, столяра-краснодеревщика Володи Тюхтяева. Нет искусной гримерши Иры Громадской, ушла опытная семья осветителей Абабурко, проработавшая в театре многие годы, выкинули из пошивочного цеха профессиональную закройщицу Нонну Шелагурову, которая кроила мужские и женские костюмы, часто выручала театр и устраивала тебя, Куварина и меня. Убрали ее втихую во время последнего отпуска, чтобы сразу не заметили. Им невыгодно иметь своих мастеров, особенно хороших, о них ведь надо заботиться, их надо уважать и здороваться с ними по имени и отчеству. Начальникам выгодно сдавать изготовление декораций и костюмов на сторону и получать откаты, ни за что не отвечая. Постановочная часть твоего театра находится теперь в руках так называемого технического директора, недавно ставшего заместителем художественного руководителя по постановочной части, некоего человека по театральной кликухе Негатив. Куварину такой статус и не снился. Этот начальник, не имея никакого юридического права и специального образования, не смекая в технологии изготовления декораций, руководит важной составляющей нашего театра уже не первый год. Фантастически феноменальная личность. Вот он есть, что-то говорит, что, трудно понять и запомнить, и, вместе с тем, его нет. Начиная с ним обсуждать ту или иную конкретику оформления, вдруг, через малое время, чувствую, что все мною сказанное куда-то исчезает, превращается в пыль, а в ответ звучит нагромождение нелепостей, какая-то абракадабра, произносимая убедительно-ласково, даже вкрадчиво. Фу-ты ну-ты, чур меня! Как будто присутствуешь на самопальном спиритическом сеансе, встречаешься с шаманствующим ловкачом и остаешься в дураках. Способности искреннего надувательства запредельные. Талант от дьявола. Интересно, что женское подчиненное окружение нашего начальника со временем теряет естественный цвет лица, становится задумчивым, вянет. Да и на его серо-зеленоватой физиономии с мертвенно-застывшими глазами нежити я ни разу не видел улыбки. Ну хватит о нем, он не стоит нашего разговора. Пока, Гога, пошел домой.



Четырнадцатая повиданка Притопал я к тебе сегодня с нехорошим предчувствием. Что произошло с тобою, Гога? Какой-то ты не такой, уж больно мрачен стоишь. Кто-то тебя обидел, каменьями побил ради забавы? Молчишь?.. Дай-ка я тебя отзырю подробно… Слушай, в руке твоей торчала сигарета, где она? Куда делась? Отняли, что ли?! Выломали из руки бронзовую сигарету… Отняли твой символ, твою слабость, твою любовь — сигарету. У беззащитного отобрать любимое могут только вандалы, нелюдь, бесами порожденная. Думаю, ты мучаешься сейчас. Если бы кто знал, что для тебя значила сигарета! Потерпи чуток. Мы сообщим Ивану-ваятелю об этом злодействе, и он отольет тебе новую, и ты закуришь, как прежде. Гога мой Медный, бедный Гога… Мне часто вспоминается и даже снится работа над нашим американским “Дядей Ваней” для принстонского Мак-Картер театра. Вспоминается двухэтажный старинный дом, снятый для нас с тобой. Каждый из нас жил в нем на собственном этаже. Тебе трудно было подниматься по лестнице, и ты поселился на первом. Там же находился холл с красивым камином, огромным телевизором, большим столом на точеных ножках, диваном и креслами. Слева от него в кухне-столовой мы завтракали и ужинали. Ты еле ходил из-за болезни вен на ногах, но каждый божий день репетировал утром и вечером. Визит в специальную клинику, который тебе устроил театр, ты оттягивал на потом, стараясь поначалу выстроить спектакль. Репетировать было трудно, но ты сам себя заводил, и твой азартный темперамент поднимал сухих англосаксов на чеховскую эмоциональность. Сцена Мак-Картер театра по зеркалу была схожа со сценой БДТ, и мы практически повторили на ней наше питерское решение. Оно объединяло в себе русскую дворянскую усадьбу с театром. Портал из старого теса — фронтон, стоящий на двух пилонах, оформленных пилястрами. За порталом три плана подвижных стенок-кулис тоже с пилястрами. На уровне человеческого роста тес стенок-кулис сплочен, а выше начинает прореживаться. Щели между досок, поднимаясь, постепенно увеличиваются. Сквозь них виден сад. Видно, как лето переходит в осень, видны дождь, гроза во втором акте. В финале все шесть стенок раздвигаются, за ними — старый заброшенный сад из подлинных голых стволов деревьев, поставленных на круг. Вся зелень сада — на воланах живописно-аппликационного фона. В конце спектакля во время известного монолога Сони круг с деревьями начинает медленно вращаться. Довольно многодельные декорации мастерские принстонского театра выполнили всего за месяц. Такое нам не снилось. У них совершенно другая, более рациональная организация труда. Большую часть времени они тратят на подготовку и логистику исполнения. Планируют и разрабатывают все до мелочей. Затем по отдельности изготавливают все части декоративного оформления, мебели, реквизита. Складируют заготовки на полу или верстаках, предварительно отмаркировав их. Потом, в конце работ, собирают все изделия. На последнюю стадию уходит пятнадцать процентов времени. После сборки всех частей декорации, мебели — фактурят и расписывают сделанное. Короче, работают по знаменитой формуле почтенного Форда — восемьдесят процентов времени на подготовку, двадцать — на исполнение. Нам незазорно было бы тому у них поучиться. Все, что сделали мастерские, имело отменный вид. Особенно замечательно столяры исполнили мебель. Только одна накладка произошла незадолго до генеральной репетиции. Ты прекрасно помнишь этот случай. Семь портретов старых владельцев усадьбы были привезены (их заказывали на стороне) и вывешены на дощатых стенах-кулисах согласно макету. Это делалось без меня, я тогда находился на примерке костюмов, и вдруг неожиданно слышу по трансляции твой испуганный голос: “Эдуард, где вы, где вы, Эдуард?”. Мне пришлось бросить актрису с закройщицей в примерочной и бежать срочно к тебе. Ты встретил меня расширенными гляделами со словами: “Посмотрите, Эдуард, это же атас! Как вы говорите: либо они не умеют рисовать, либо они свободные хулиганы!”. Оказалось, что в конторе, исполнявшей живописные работы для “Дяди Вани” по моим эскизам, скончался портретист. Найти нового в ближайшие дни они не смогли. Вместо него попытался нарисовать портреты несчастный маляр-декоратор левого толка. Мне снова пришлось встать на вахту и спать по пять часов в сутки. Остальное время вкалывать, рисуя эти несчастные портреты между световыми репетициями, монтировками и примерками костюмов. Для быстроты пришлось делать портреты акварелью на грунтованном холсте, обезжиривая его американским чесноком. Связующим, как в наших иконах, был яичный желток с уксусом — яичный лак. Американские мастеровые ходили вокруг каморки, где я шуровал портреты, и нюхали чесночно-уксусный запах, стараясь понять, как мне удается красить портреты по грунтованному холсту акварелью. Но посвящать их в тайны нашей иконописи у меня не было времени. Твой, наш “Дядя Ваня” в Принстоне имел колоссальный успех. Тридцать спектаклей шли подряд на сплошных аншлагах. Крупнейшие газеты, в том числе “Нью-Йорк Таймс”, посвятили принстонскому Чехову хвалебные статьи. Профессура знаменитого Принстонского университета устроила в твою честь прием. Постановка “Дяди Вани” совпала с эйфорией горбачевской перестройки. Все замечательно, но твои варикозные ноги уже еле двигались, и ты страшно уставал, репетируя денно и нощно в свои семьдесят три года житухи. Я видел, как ты задумчиво, не торопясь, собирался в клинику. За завтраком пожаловался на низкое давление, и я налил тебе рюмку коньяка. Тебя увезли почти на весь день. Привезли домой только к вечеру, бледного и чрезвычайно расстроенного. Мною был приготовлен обед, он стоял на столе, но ты к нему не прикоснулся. С трудом сел в кресло и объявил: “Эдуард, я видел сегодня самый страшный фильм в своей жизни. Фильм про себя, про свои ноги, точнее, про сосуды ног. Тамошние врачи уложили меня на специальный высокий белый стол под какой-то подвешенный надо мною аппарат, медленно-медленно передвигающийся по направляющим от моих ступней до мошонки и показывающий все снятое на вмонтированном в него телевизионном экране. Я рассматривал карту сосудов своих ног в увеличенном размере. Доктор через переводчика безжалостно комментировал весь показ этого жутковатого зрелища. Сосуды на ногах оказались забитыми напрочь. Кровь просачивается в редчайшие щели, и то с трудом. На обеих ногах нет ни одного чистого сосуда. Эдуард, они приказали бросить курево, иначе — хана. Так и сказали: ежели в ближайшее время вы не прекратите курение, то умрете через пару лет. Я почти на весь гонорар купил специальное лекарство, очень дорогое, которое должно помочь, но при условии — ни одной сигареты после его принятия. Вон видите, сколько коробок его привез. Деться некуда — придется бросить курить. Я решил, как только наш самолет приземлится в Москве, я не курю”. Дай Бог, подумал я тогда, возможно, и удастся бросить. Я ведь тоже курил почти тридцать лет, но настало время, взял да покончил с этой привычкой. Ты помнишь, принстонский театр после более чем успешной премьеры подарил нам целую неделю оплачиваемого отдыха. Причем мы с тобой могли выбрать два-три города в восточной Америке для ознакомления с музеями, галереями, театрами. Я сразу выбрал Бостон, Филадельфию, Нью-Йорк. Бостон — один из интеллектуальных и культурных центров Штатов, рядом знаменитый Гарвардский университет. В Филадельфийском музее искусства находится замечательная коллекция раннеренессансной итальянской живописи. А про Нью-Йорк и говорить нечего, там есть все — и знаменитые музеи, и театры, да и сам город чего стоит. Интересно, что в Филадельфийском музее я неожиданно для себя натолкнулся на замечательную картину “Триумф Амфитриты” Никола Пуссена, проданную по дешевке в пресловутых тридцатых годах Эсэсэсэрией. Картину уважительно повесили в специально для нее отведенном зале. На резной роскошной раме работы охтинских мастеров в овальном картуше красовалась надпись по-русски, с ятем — “Эрмитажъ”. Я предложил тебе отправиться со мною в вояж по этим славным городам, но оказалось, что ты уже нанят на какие-то лекции о современном советском театре в нескольких городах Америки и не сможешь воспользоваться роскошным принстонским подарком. Через день после премьеры в Мак-Картер театре мы расстались до встречи в аэропорту Кеннеди. Ты улетел читать лекции на запад, а я отправился в путешествие по восточным городам, которое завершил в Нью-Йорке, где замечательно отмузеился, отгулялся, отоспался и даже попал на одну из премьер известного мюзикла “Корус Лайн”. Утром в день отлета на родину мои нью-йоркские друзья привезли меня в аэропорт, где я увидел тебя и испугался твоего бледно-зеленого цвета лица и страшно болезненного состояния. Ты пожалился: “Эдуард, последние две ночи я не спал, а сегодня, после шести часов ночного перелета из Сан-Франциско, на больных ногах с пяти утра. Проклятый аэропорт, здесь негде присесть. Я не могу спать в самолетах, а этот урод-администратор спланировал мои лекции так, что перелеты из города в город приходились на ночи”. Ты бесконечно кидал в рот таблетки нитроглицерина. Похоже было, что с твоим сердцем происходит что-то неладное. Что такое инфаркт, я знал хорошо, он у меня был за четыре года до этого. Из своих лекарственных запасов я отдал тебе чистейший нитрат английского производства, от которого не болела голова, и замечательный немецкий кардикет. В аэропорту Кеннеди нет специальных залов для отдыха пассажиров. Сидеть можно только в кафе, но находиться там бесконечно неприлично. И ты на своих варикозных ногах маялся. Мне перед тобою стало даже неловко, я после отдыха в Нью-Йорке был как огурчик. В самолете тебе, слава Богу, удалось поспать и чуток отойти. Обещание не курить после приземления в России ты, по первости, выполнял. Действительно, не курил ни в Москве, ни по приезде в Питер. Не курил до репетиций спектакля “На дне”, зачаленного тобою еще до поездки в Америку. Ладно, Гога, утомил я тебя разговорами, да и сам устал. В следующий раз договорим. Уже темнеет, стой спокойно. Пока.

Пятнадцатая повиданка Я поздравляю тебя, мой Гога! Ты представляешь, где тебя поставили? Ежели удариться в историю, то в этих местах как раз и был первоначально заложен царем Петром наш город. Знатное место. Ты стоишь рядом с сохранившимся с тех пор знаменитым домиком Петра I. Короче, на этих славных землях в начальные годы Петербурга жил сам царь с соратниками, а вокруг них селились посланцы Англии, Нидерландов, Франции, Пруссии и размещались первые правительственные учреждения. Здесь же, на Неве, находилась стоянка нашего флота. Странно, что на открытии памятника никто из просвещенных чиновников об этом не вспомнил. Вот как у нас бывает, дорогой Гога. Не ведаю, показывался ли ты кардиологам по приезде “из-за речки”. Думаю, что показывался. Во всяком случае, по театру пошел слух, что ты на ногах перенес инфаркт. Но, несмотря на это, еще больной и пока не курящий, ты продолжал репетиции “На дне”. В спектакле занял почти всех своих звезд: Фрейндлих, Лебедева, Лаврова, Басилашвили, Попову, Стржельчика, Ковель, Демича, Крючкову. Доведя репетиции до третьего акта, ты вдруг остановился — перестал делать актерам замечания, сидел безучастно за своим режиссерским столиком, подперев рукой голову, и молчал. После репетиции ты признался своей Дине (Дине Морисовне Шварц, твоему неизменному завлиту), что совсем не можешь работать, что думаешь только об одном — “хочу курить, хочу курить”. На другой день врач-психиатр после беседы с тобою понял — ты не выдержишь такого напряжения, и, к твоей великой радости, разрешил тебе курить. Ты привык помногу курить за режиссерским столом, и у тебя возник рефлекс, с которым ты не смог справиться. В то время я был занят декорациями и встретился с тобой уже на сценических репетициях. Увидев удивление и упрек в моих глазах, ты заявил, что силой воли не обладаешь, а крепкий мужской характер в таких делах не помогает. Из двух ипостасей: либо курить и репетировать, либо не курить и не репетировать — ты выбрал первое. “На дне” — последний спектакль, поставленный тобой в БДТ, и моя последняя, тридцатая работа, выполненная для тебя. Ты попросил построить не московскую ночлежку, а петербургскую, некое обиталище в одном из домов-колодцев, окружающих Сенную площадь. Я построил сдвинутую с центра коробку-колодец с типичной для Питера стеной-брандмауэром. Передние две стены дома поднимались, открывая ночлежку со всей соответствующей атрибутикой и высокой лестницей, уходящей наверх, к единственной двери, ведущей на улицу. Пространство дома-колодца, скомпонованное по вертикали, — некий колодезный храм бедноты, в котором живут, копошатся персонажи. В этом храме брошенных людишек ощущается предчувствие трагедии. Спектакль выстроился очень профессионально, но тебе не хватило энергетики, чтобы зажечь бэдэтэшных гигантов истинностью жизни. Последний свой спектакль в БДТ ты поставил с больным сердцем, на больных ногах. Премьера “На дне” была ознаменована посещением тогдашней царствующей четой Горбачевых. Генсек с Раисой Максимовной сильно хвалили спектакль и после его окончания позволили неразгримированным артистам в костюмах сфотографироваться с ними прямо на сцене, на фоне моих декораций. Фотокартинка получилась зело забавной, даже нелепой. В центре круто загримированного племени артистов-бомжей с ультрасерьезными лицами стоит царствующая пара. Этот маскарад напомнил мне старинную картинку из журнала “Нива” — “Посещение императорской четой ночлежного дома в Петербурге”. Я не выдержал, глядя на такое зрелище, и улыбнулся, и оказался единственным среди всех с улыбкой на лице. Дирекция меня без ущерба для фотодокумента вырезала, так как стоял я с краю. В этом случайном эпизоде было что-то символическое для эпохи начавшейся перестройки-перестрелки, правда, Гога.



Шестнадцатая повиданка Видишь, Гога, я опять пришел к тебе. Закругляется лето, наступает осень. И скоро мы с тобой снова станем мерзнуть, не от стужи, а от нашей питерской сырости. Мне в этом сентябре исполнится семьдесят пять годков. За минувшие двадцать с лишним лет я превратился в абсолютно седого, старого пацана, да и ты уже покрылся патиной. За время твоего стояния в этом знатном месте проходящий местный люд стал тебя узнавать и величать Товстоноговым. Ты — памятник в Питере редкий, да, пожалуй, единственный, посвященный нашим театральным потрясателям. После твоего-нашего последнего спектакля в БДТ, горьковского “На дне”, я на твоих глазах успел оформить еще две пьесы — “Стеклянный зверинец” Т. Уильямса и “Визит старой дамы” Ф. Дюрренматта. Уильямса работал с приглашенным американцем Найглом Джексоном из принстонского Мак-Картер театра, где мы с тобою сотворили “Дядю Ваню”. Режиссура его “Зверинца” отличалась вялостью, и тебе пришлось деликатно ему помогать. Спектакль в результате пошел успешно и более двадцати лет не сходил со сцены. Найгл Джексон, ставший уже сам драматургом и приехавший в Санкт-Петербург через двадцать один год после премьеры “Стеклянного зверинца”, чрезвычайно удивился, что его спектакль идет и до сих пор собирает публику. Успехом “Зверинец” обязан замечательным актерам — Алисе Фрейндлих и Елене Поповой, Андрею Толубееву и Геннадию Богачеву. Другой спектакль, “Визит старой дамы”, оформлялся мною для твоего талантливого ученика Владимира Воробьева. К сожалению, режиссура Воробьева не соответствовала твоему вкусу и пониманию театра. Его работа оказалась слишком иллюстративной, набором отдельных шоу-приемов, не сцепленных единой идеей. Воробьев долгое время руководил Театром музыкальной комедии и, наверное, там адаптировался. Художественный совет БДТ после генерального прогона проходил бурно — спорили о коллажности воробьевской постановки, об эстетике театра, о разных направлениях в театральном искусстве. Ты активно участвовал в спорах и, как ни странно, защищал Воробьева, хотя не принимал его эстетику сердцем. Одним из ярых твоих оппонентов был Евгений Алексеевич Лебедев. По окончании художественного совета ты, расстроенный постановкой и спорами вокруг нее, бросив в рот горсть нитроглицерина, сел за руль своего “мерседеса”. На всякий случай справа от тебя администрация посадила бэдэтэшного водителя Колю, и вы двинулись на Петроградскую сторону — домой. Подле Троицкого моста через Неву, у козловского памятника Суворову в виде бога войны Марса, ты остановил свой “мерседес” на красный свет светофора, рухнул на руль, и тебя вдруг не стало. Ты мечтал умереть, как мужик с характером, по-мужски. Ты осуществил свою мечту. Это была твоя финальная талантливая режиссура на потрясающем пространстве нашего города — панораме Большой Невы, Петропавловской крепости и Троицкого моста. Слева от тебя — классический памятник великому военачальнику России, за тобой — знаменитое Марсово поле. Через несколько лет ты сам превратился в памятник и встал на другой стороне Невы, подле домика Петра Великого, почти против Суворовской площади, в небольшом теперешнем сквере, названном в твою честь. Справа от собственного дома, который питерский народ в советские времена именовал “дворянским гнездом”. Быть гением нелегко, и находиться рядом с гением нелегко. Ты сам мучился от самого себя и напрягал ближайших своих сподвижников как хозяин, как пахан дела, во имя процветания его. И в этом тяжесть твоя, твой эгоцентризм и миссия твоя! Ты ушел, и для многих из твоего букета, из твоей коллекции талантов, созданного тобою театрального мира БДТ, жизнь повернулась копейкой. Дина, преданная тебе, положившая жизнь на наш театр, стала мыкалкой после ухода твоего и не знала, зачем и для кого жить. Театр опустел, и все долго ходили в его пустом звоне в поисках тебя. Все превратились в воспоминателей, жили прежним, сравнивали всё только с тем, что было при тебе. И до сих пор эта круговерть воспоминаний преследует всех нас, оставшихся в живых. Ты заколдовал нас, Гога, наш Медный Гога.

Альбомы



Процитировано 1 раз
Понравилось: 3 пользователям



 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку