-Рубрики

 -Цитатник

Павел Дмитриевич Шмаров (1874-1950). - (0)

Работы до эмиграции.Анализ стиля. -ч.4. Крестный ход 1898 Несколько работ художника...

О Сергее Судейкине - (0)

  Судейкин Сергей Юрьевич (1882, Санкт-Петербург — 1946, Найак, штат Нью-Йорк,...

Памяти Елены Образцовой - (0)

В Мариинском театре пройдет вечер памяти Елены Образцовой В Мариинском театре пройде...

Шильдер Андрей Николаевич (1861-1919). - (0)

Зимние пейзажи. Зимние лесные пейзажи стали настолько каноническими, что сегодня ручьи и п...

Легендарная балерина Тамара Туманова - (0)

Черная жемчужина русского балета: как эмигрантка из Тифлиса покорила Ла Скала, Ковент-Гарден и Голли...

 -Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»

 -Всегда под рукой

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Томаовсянка

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.04.2011
Записей:
Комментариев:
Написано: 50320

О переводах Бориса Пастернака. Продолжение

Суббота, 19 Ноября 2016 г. 18:09 + в цитатник

осенние цветы названия и фото

Особую страницу в переводческом наследии Пастернака составляют его ранние переводы из немецких и австрийских экспрессионистов (Гейма, Ван Годдиса, Бехера, Верфеля), к сожалению, представленные в наших изданиях с немалыми пробелами. Этих поэтов влекла дерзость и заведомая новизна образов, они стремились воссоздать особую атмосферу большого города. Все это было созвучно собственным устремлениям Пастернака в начале двадцатых годов. Самые впечатляющие переводы в этом небольшом цикле — это, несомненно, стихи трагически погибшего незадолго до первой мировой войны Георга Гейма (1887—1912). Сами их названия — «Демоны городов» и «Призрак войны» (у Гейма — просто «Война», «Der Krieg») — говорят о предчувствии близящихся войн и мощных социальных катаклизмов.

Не меньшее место, чем немецкая, заняла в жизни Пастернака и английская поэзия, прежде всего Шекспир. В издании «Радуги» «Макбет» напечатан целиком. Перевод не всегда передает сложные риторические ходы подлинника, зато редко когда возникает в такой первозданности впечатление мощи и образного богатства шекспировского текста, как при чтении этого перевода Пастернака. Особенно сильно передана мрачная фантастика, народные поверья и заклятия ведьм. Значительны и переводы из Шелли и Китса, особенно «Ода западному ветру». Космический пафос и неудержимый стихийный порыв английского поэта воссозданы здесь с исключительной энергией.

Суровый дух, позволь мне стать тобой!
Стань мною иль еще неугомонней!
Развей кругом притворный мой покой
И временную мыслей мертвечину.
Вздуй, как заклятьем, этою строкой
Золу из непогасшего камина.
Дай до людей мне слово донести.
Как ты заносишь семена в долину.
И сам раскатом трубным возвести:
Пришла Зима, зато Весна в пути!

Однако любовная лирика Шелли не всегда, на наш взгляд, передана с подобной же равноценностью. Одно из стихотворений Шелли начинается в подстрочном переводе такой строфой: «Есть слово, которым злоупотребляли слишком часто, чтобы я им стал злоупотреблять, одно чувство презирали слишком часто, чтобы ты презирала его». У Пастернака парадоксальность этих высказываний сглажена и русский текст звучит более обыденно:

Опошлено слово одно
И стало рутиной,
Над искренностью давно
Смеются в гостиной.

Среди пастернаковских переводов Китса выделяется знаменитая «Ода к осени». Надо было быть загородным жителем, как Пастернак в свои зрелые годы, чтобы так зорко и конкретно передать в переводе множество примет «поры плодоношенья и дождей», все изобилие осени. Чрезвычайно смело Пастернак вводит в текст перевода совершенно необычную для переводной словесности просторечную или областную крестьянскую лексику. Осень у него «храпит, подобно жнице», несет «снопы одоньев от богатых», умеет «вспучить тыкву и напыжить шейки лесных орехов». Здесь как бы стирается ощущение переводности, создается впечатление знакомства с яркими оригинальными стихами. Хорошо перевел «Оду к осени» и С.Я. Маршак, но его более застенчивые акварельные краски бледнеют, на наш взгляд, рядом с поистине фламандской щедростью пастернаковских строф.

Значителен вклад Пастернака и в дело перевода славянских поэтов; к сожалению, вклад этот не всегда должным образом представлен в наших изданиях — из-за фрагментарного и не совсем оправданного отбора текстов. Кроме выдающихся переводов польского романтика Словацкого, о которых речь впереди, надо особо отметить переводы двух самобытных поэтов-новаторов нашего столетия: поляка Болеслава Лесьмяна и чеха Витезслава Незвала.

Особую проблему составляют отбор и принципы издания переводов Пастернака. Его переводческое наследие обширно и включает немало несправедливо забытых переводных произведений (например, переводов в журнале К. Чуковского и Е. Замятина «Современный Запад»). Читатель вправе рассчитывать, что для новых изданий будет отобрано лучшее, в том числе и менее известные переводы, что он найдет в таком издании хорошую статью и дельные, вдумчивые примечания. (Оба последних условия полностью соблюдены в издании «Радуги», где есть краткое, но содержательное вступление Е.Б. Пастернака, ценное и богатое фактами послесловие Л.М. Аринштейна и подробные пояснения по отдельным вопросам, что позволяет увидеть работу поэта в четко определенном литературном контексте.)



Настало время разграничить в переводческом наследии Пастернака то, что останется непреходящим достоянием русской поэзии, и то, что имело характер опыта, не всегда совершенной пробы. Приведем один пример. Известно, каким ошеломляющим открытием стал Шекспир в переводах Пастернака. Но относится ли это к любой переведенной им шекспировской строке? В комментариях к изданию «Радуги» дана чрезвычайно восторженная оценка выполненных Пастернаком немногих переводов шекспировских сонетов, которые без обиняков сравниваются даже с пушкинскими вольными подражаниями терцинам Данте. Между тем, читая напечатанный здесь же перевод известного 73-го сонета, мы убеждаемся, что имеем дело чуть ли не с черновиком:

Во мне ты видишь бледный край небес,
Где от заката памятка одна,
И, постепенно взявши перевес,
Их опечатывает темнота.

Смысловая расплывчатость здесь дополняется и явной неточностью рифмы («одна» и «темнота»). Читаем дальше:

Во мне ты видишь то сгоранье пня,
Когда зола, что пламенем была,
Становится могилою огня...

Что за «пень», который сгорает? В оригинале ничего подобного нет. По смыслу, несомненно, должно быть «сгоранье дня» (у Шекспира: «On me thou see’st the twilight of such day...»).

И, напротив, ничем не оправдано явно недостаточное внимание к вершинным поэтическим достижениям Пастернака, к которым, без сомнения, принадлежат переводы из Юлиуша Словацкого (в большинстве изданий Пастернака, включая и собрание его сочинений, печатается лишь небольшая их часть). Словацкому принадлежит законное место в плеяде великих романтических поэтов, таких, как Байрон, Лермонтов, Леопарди. Но высокий эмоциональный накал его поэзии до появления переводов Пастернака русским читателям был недоступен: здесь нужен был поэт равной силы. Такое открытие и было сделано Пастернаком. Примечательна история этих переводов, выполненных еще во время войны в эвакуации, затем утерянных и случайно найденных лишь через тридцать лет: многие до сих пор помнят, какое незабываемое впечатление произвели эти переводы, когда часть их в 1973 году впервые напечатал журнал «Новый мир». Вот как звучит «Мое завещание» Словацкого в переводе Пастернака:

Я прощаюсь со считанною молодежью,
С горстью близких, которым я чем-либо мил.
За суровую долгую выслугу божью
Неоплаканный гроб я с трудом заслужил.
У какого другого хватило б порыва
Одиноко, без всякой подмоги чужой,
Неуклонно, как кормчие и водоливы,
Править доверху душами полной баржой.
И как раз глубина моего сумасбродства,
От которой таких навидался я бед,
Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство
И забросит в грядущее издали свет.

Эти рыдающие строфы невозможно читать без волнения. Воистину здесь состоялась встреча двух великих поэтов. Переводя эти стихи в годы войны, в заснеженном Чистополе, недалеко от Елабуги, где незадолго до того мученически погибла Марина Цветаева, Пастернак еще не мог предвидеть, что в этих строфах польского романтика как бы дан ключ и к его собственной судьбе и гибели. А сегодня музыка этих ритмов дает нам «снова почувствовать наше сиротство», ощутить, как осиротела наша поэзия без Бориса Пастернака. После его ухода и последовавшей шесть лет спустя кончины Анны Ахматовой у нас не появлялось поэтов подобного масштаба. Тем более важно сохранить живое, а не архивное отношение к их наследию — и прежде всего для того, чтобы побуждать к работе ныне живущих поэтов и не утратить мерила подлинных поэтических ценностей.

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 1996, 12

 

Джон Китс
«Ода к осени»

Пора плодоношенья и дождей!
Ты вместе с солнцем огибаешь мызу,
Советуясь, во сколько штук гроздей
Одеть лозу, обвившую карнизы;
Как яблоками отягченный ствол
У входа к дому опереть на колья,
И вспучить тыкву, и напыжить шейки
Лесных орехов, и как можно доле
Растить последние цветы для пчел,
Чтоб думали, что час их не прошел
И ломится в их клейкие ячейки.

Кто не видал тебя в воротах риг?
Забравшись на задворки экономии,
На сквозняке, раскинув воротник,
Ты, сидя, отдыхаешь на соломе;
Или, лицом упавши наперед
И бросив серп средь маков недожатых,
На полосе храпишь, подобно жнице,
Иль со снопом одоньев от богатых,
Подняв охапку, переходишь брод;
Или тисков подвертываешь гнет
И смотришь, как из яблок сидр сочится.

Где песни дней весенних, где они?
Не вспоминай, твои ничуть не хуже,
Когда зарею облака в тени
И пламенеет жнивий полукружье,
Звеня, роятся мошки у прудов,
Вытягиваясь в воздухе бессонном
То веретенами, то вереницей;
Как вдруг заблеют овцы по загонам;
Засвиристит кузнечик; из садов
Ударит крупной трелью реполов
И ласточка с чириканьем промчится

Перевод: Б. Л. Пастернака

Рубрики:  Пастернак
Метки:  

Процитировано 1 раз
Понравилось: 11 пользователям