-Рубрики

 -Цитатник

Павел Дмитриевич Шмаров (1874-1950). - (0)

Работы до эмиграции.Анализ стиля. -ч.4. Крестный ход 1898 Несколько работ художника...

О Сергее Судейкине - (0)

  Судейкин Сергей Юрьевич (1882, Санкт-Петербург — 1946, Найак, штат Нью-Йорк,...

Памяти Елены Образцовой - (0)

В Мариинском театре пройдет вечер памяти Елены Образцовой В Мариинском театре пройде...

Шильдер Андрей Николаевич (1861-1919). - (0)

Зимние пейзажи. Зимние лесные пейзажи стали настолько каноническими, что сегодня ручьи и п...

Легендарная балерина Тамара Туманова - (0)

Черная жемчужина русского балета: как эмигрантка из Тифлиса покорила Ла Скала, Ковент-Гарден и Голли...

 -Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»

 -Всегда под рукой

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Томаовсянка

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 20.04.2011
Записей:
Комментариев:
Написано: 50320

Алик Ривин: прозревающий время

Воскресенье, 27 Сентября 2015 г. 16:49 + в цитатник

Поэт Алик Ривин,  всплывший на поверхность русской поэзии словно ниоткуда  в середине семидесятых годов, стал легендарной фигурой, весь сотканный из вымыслов, полуправды, легенд и невероятных историй о полусумасшедшем поэте, больше напоминавшего юродивого.

Личность невероятная, неправдоподобная, совершенно  не типичная для тех мрачных тридцатых годов: времени разгула доносов, запретов, разгромов, посадок, почти полностью оголивших ленинградский интеллектуальный пейзаж.

Нереальный персонаж из реального советского Ленинграда, зачищенного от всякой «интеллигентской сволочи». Алик Ривин  явился в этот абсурдный мир как являются пророки, чтобы возвестить  о грядущей страшной трагедии, которая уже на пороге.

Вот придет война большая,
Заберемся мы в подвал.

Тишину с душой мешая
Ляжем на пол, наповал.
Мне, безрукому, остаться
С пацанами суждено,
И под бомбами шататься
Мне на хронику в кино.
Как чаинки вьются годы,
Смерть поднимется со дна,
Ты, как я, - дитя природы
И прекрасен как она,
Рослый тополь в чистом поле,
Что ты знаешь о войне?
Нашей общей кровью полит
Я порубан на земле.
И меня во чистом поле
Поцелует пуля в лоб,
Ветер грех ее замолит,
Отпоет воздушный поп.
Сева, Сева, милый Сева,
Сиволапая свинья...
Трупы справа, трупы слева
Сверху ворон, сбоку - я.
1940

"...В редакции появился какой-то скрюченный, небритый, запущенный юнец и отрекомендовался: Алик Ривин. ... Но этот странный юноша оказался поэтом. Говорил он сбивчиво, горячо, необычно. Каждая фраза состояла по крайней мере из трех языков — русского, французского и идиш, еврейского разговорного языка".

Так описывает Т.Ю. Хмельницкая свое знакомство с одним из самых таинственных поэтов Ленинграда за все его шестидесятисемилетнюю историю.
     Русская поэзия — это такая поэзия, что если ты остался в ее высшем слое хотя бы с парой стихотворений, да хотя бы и только с одним, то можешь смело почитать себя причисленным к сонму богов.

Алик-сумасшедший, как он себя называл, никому не был нужен, даже блюстители порядка его не трогали: что с него взять – сумасшедший.

Однако этот сумасшедший умел видеть  сквозь землю  и сквозь время, прозревая страшное будущее. Он перепевал на свой, трагический, лад самые знаменитые  песни обласканных властью поэтов и композиторов, вещавших, как хорошо в стране советской жить.

В перепевах Ривина вставала совсем иная реальность, чем у Лебедева-Кумача или романтика Михаила Светлова: страна Советов оказывалась кораблем, плывущим в глухой ночи в никуда, кораблем, опоздавшим на поезд судьбы.

Капитан, капитан, улыбнитесь,
Кус ин тохес – это флаг корабля.
Наш корабль без флагов и правительств,
Во вселенной наш корабль – Земля.
Мы плывем, только брызжем звездами,
Как веслом мы кометой гребем,
Мы на поезд судьбы опоздали,
Позади наш корабль времен.
Так над жизнью, над схваткой, над валом,
Над жемчужными жабрами звезд
Улыбнись капитан над штурвалом,
Наступи этим волнам на хвост.
Раньше взлета волны не поймаешь,
Раньше света не будет звезды,
Капитан, капитан, понимаешь,
Раньше жизни не будет судьбы.
Так над жизнью, над схваткой, над смертью
Над разбрызганным зеркалом звезд
Улыбайся, товарищ, бессмертью,
Наступи ему сердцем на хвост.

Или  перепев на известную песню "Крутится вертится..."

Крутится, вертится стих над судьбой,
крутится вертится век молодой. 
падает, просит пощады, горит
и не сгорает, и снова творит.
Где эта улица, эта судьба,
где эта молодость, что так слаба,
так непонятно-спокойна к себе,
так аккуратно-безвольна в борьбе?
Где эта хватка, житейский закал,
где эти деньги, что каждый алкал,
где эта улица, где этот дом,
где эта курица, что в мой бульон?
Крутится, вертится век молодой,
все обессмертится, станет судьбой,
станет кусочком бумаги. Потом
тихо истлеет, и дело с концом.

rivin5

И.Клюн. Кубофутуристическая композиция

Алик Ривин был из числа бродячих поэтов, которых во Франции называли проклятыми. Он жил поэзией и стихами в прямом и переносном смысле, как когда-то жил бродячий поэт Том из Бедлама. И вспоминается Грейвс, утверждавший, что настоящий поэт – всегда сумасшедший.

Свои стихи Алик  пел, то тихо, то громко, то переходя совсем на крик, раскачиваясь в такт рифмам. Он не выговаривал «р» и «л», произнося вместо них «х» и «у» («кхутится, вехтится век моуодой»), к тому же  гнусавил и шепелявил, но в его чтении была какая-то магнетическая сила, затягивавшая и оглушавшая, по воспоминаниям современников, всех его слушателей.

Чтобы продолжать, когда его просили, Алик выпрашивал совсем по-детски: «Дай рублик», «Гиб гелд»» (дай денег – евр.), «Дай тесак!», «Дай темак!», что на его языке значило рубль (темак) или пятерку (тесак). Стихами этого юноши, которому в начале тридцатых годов было максимум двадцать лет, восхищались и профессора, и молодые студенты, и литературоведы.

Но Ривин никогда не думал о том, чтобы печататься, ему было достаточно  того, что стихи уже есть, их кто-то слышит и даже записывает, а будут они напечатаны или нет – это неважно.

Моя судьба - большой сюжет.
Я рад душой ему служить.
Есть фабула от А до Z
и только нечем жить.

У меня есть руки, ноги, небеса,
сердце, выскочившее вперед
вашего бессмертия на полчаса,
и ловивший время рот.

Кто я? Тантал? Я жить хочу,
а время льется мимо губ.
Когда я лицо ваше кислое вижу,
улыбку детей и живот муравья -
о как я природу тогда ненавижу:
зачем это сделал не я, не я?

Зажег я солнце над землею,
луну из льдины я сковал
и звезды колкою золою
на небеса нацеловал.

Но кто я? Цапля-однонога,
стоящая на облаках?
Я человек, кусочек Бога -
и ветер сжат в моих руках.

О жизнь моя, о жизнь моя...
О слепой восторг бытия!
Кто я? Где я? Не надо. Не знаю.
Но чувствую, чувствую - есть я.



Последние строки "Поэмы сверкающих рыб"

Если счастья нет,
пускай хоть горе
будет нашим счастьем, рыбий нос!
У меня на сердце, как на море,
ходят рыбы длинных слез.

Плещут слезы,

шевелят хвостами,

трутся теплой головой.
У меня на сердце, под часами,
кто-то плавает...

живой...

Живем всю жизнь низачем,
а умираем насовсем.

Все течет,
все бежит,
сказал великий Гераклит...

Преклонялся Алик Ривин только перед Велимиром Хлебниковым. Томик его стихов он всегда носил с собой, записывая свои - на полях.

Пророк! Со скатерти суконной
режь звездный драп тем поперек,
как математики учебник,
как тригонометр Попперек,
как тот историограф Виппер,
ты взял и прахи чисел выпер,
суставом истин пренебрег.
............
И ухо тонкое, резное,
как переливная лощина,
как колыбель ребят — прибоев,
казнимому прошевелило:

— Я ухо, ухо, ухо, ухо,
русло ума и уйма слуха,
врата познанья и забвенья,
седло Орфея и Морфея.
Я ухо, ухо, ухо, ухо, —
ты не лишишься слуха духа.
(Казнь Хлебникова. Отрывки)

Часто стихи Алика были импровизациями к случаю, которые за ним записывались его друзьями и слушателями. Иногда он приносил друзьям замызганные и грязные школьные тетрадки, в которых корявым почерком, который трудно было разобрать, были написаны стихи и дневниковые записи.

Бывало, что приносил  Алик какие-то замусоленные клочки бумаги, которые у него выпрашивались или покупались  благодарными слушателями. К настоящему времени сохранилось всего тридцать два стихотворения поэта, в том числе несколько уцелевших отрывков.

В том саду-аду где в душу
пляска смерти и огня,
дух зажатый в сердце-грушу
давит слезы из меня.
Мое сердце, что пантера
черное обугленное
я стою у Англетера,
жизнь моя загубленная.

Моя милка что бутылка,
сломанная темная,
и от горла до затылка
судорогой порванная.

Сердце мое ты — карета,
запертая красная
счастье кучером одето,
а кобылка частная
частная несчастная.

Мой миленок что теленок
время дай нам молочка
по ножу ходил цыпленок
как по музыке рука.

Ходит по небу монета
прет по площади карета
и пантера не потеря
жуй теленка для комплекта.

Ах, частушка частая,
ах, каретка красная.
время кучером одето,
а кобылка частная.

Тридцать два стихотворения - всё, что осталось от большого поэта, наследника по прямой Хлебникова и обэриутов, хотя и этого оказалось достаточным, чтобы встать на вершине русской поэзии рядом с кумиром.

Но если от Хлебникова остался довольно солидный том стихов, прозы и научных расчетов, при всем том, что он постоянно забывал свои наволочки где угодно; от обэриутов – остались томики, пусть и не такие большие, как от Хлебникова, то от Ривина – лишь небольшие крохи, которых не наберется и на маленький сборничек.

Сохранившиеся стихотворения в большинстве своем  существуют  в разных редакциях, ни одна из которых не может считаться авторской и окончательно верной в силу того, что автора уже нет в живых и спросить, как надо, не у кого. Впервые стихи Алика Ривина появились в семидесятые годы за границей, в России они появились лишь в 1989 в журнале «Звезда», №11,  потом - в 1994 - в журнале «Новый Мир», № 1.

Кроме трагических и философских стихотворений у Ривина много хулиганских с жаргонизмами и арго.

Имя Ривина  то ли Алик, то ли Алек, то ли Александр. И с отчеством тоже не совсем ясно: пишут Иосифович, но рядом - знак вопроса. А уж с годами рождения и смерти - вовсе сплошная чехарда: то ли 1913, то ли 1914, то ли 1915 и тоже – со знаком вопроса. И пропал без вести то ли в 41, то ли  в 42; умер то ли от голода, то ли покончил жизнь самоубийством, то ли уехал куда-то на Кавказ.  И ни одной фотографии…

Еврейский юноша Алик Ривин, приехал в Ленинград поступать в ЛИФЛИ. Отец и мать развелись, отец женился второй раз, не ладил с сыном, помогал ему лишь время от времени. Мать рано умерла, похоронена в Москве на Дорогомиловском кладбище. Ей поэт посвятил стихотворение «Дорогомиловка».

Вот ты, Москва моя, моя упрямая,
как вкрадчивое торжество,
вот столь за мамою, вот столь без мамы я,
вот столько разом прожито.

На пепельной скатерке кладбища
зачокаются чаши лип.
Шоссе по-пьяному осклабится,
улыбкой чащу пропилив

застав, шлагбаумы заламывая,
метя аллейною листвой, —
к тебе, Москва моя, моя упрямая,
как вкрадчивое торжество.

Для поступления в институт  требовался производственный стаж. Пошел работать на завод. Несчастный случай, остался инвалидом, оторвало пальцы на правой руке (кто-то говорит – на левой). Поступил в институт, но после первого курса попал в психиатрическую больницу с диагнозом шизофрения, где пролечился три или четыре месяца.

После больницы в институт не вернулся,  начал вести бродяжническую и нищенскую жизнь, живя на случайные заработки от переводов (он хорошо знал французский и идиш) и пенсию по инвалидности. Когда не хватало ни того, ни другого, ловил кошек и продавал их в институт для опытов или собирал и сдавал бутылки.

Вот что пишет Генрих Сапгир: "..в 30-40-е Алик Ривин, ленинградский «проклятый поэт», чьи стихи дошли до нас лишь в обрывках, в зачастую неточной устной передаче. Но легенда, окружавшая его при жизни и после смерти, обладала огромной притягательной силой даже для таких вполне благополучных советских поэтов, как Давид Самойлов. Пророческие строки Ривина, написанные до начала войны вспоминали и цитировали многие поэты военного поколения".

Исчез Алик Ривин также внезапно, как и появился. Когда началась война, хотел пробраться к румынскому фронту, наняться переводчиком, но не случилось. Он верил в победу, но знал, что достанется она дорогой ценой, о чем и написал в последнем стихотворении, почти завещании.

От тревоги к тревоге мечась,
Тихо заживо в яме сиди.
Помни: Гитлер — рыцарь на час,
Но весь этот час — впереди.
22 июня 1941

В 1961 о странном поэте, который однажды приезжал в предвоенную Москву, вспомнил Давид Самойлов и написал стихотворение памяти Алика Ривина.

Жил в Ленинграде странный малый.
Угрюмый, мрачный и больной.
Был у него талант немалый.
Я знал его перед войной.
Вел счет неведомым обидам,
Нес груз невидимой вины.
Он был убогим инвалидом
Не бывшей, будущей войны.

Мы ждали славы и победы,
Лихого грома медных труб.
А он провидел только беды.
Он видел свой убогий труп,
Его шатали бомбовозы
Своею воющей волной,
Блокады будущей морозы
Его покрыли сединой.

Читая странные баллады,
Мы не угадывали в нем
Провидца будущей блокады,
Что приближалась день за днем.
Где он погиб? В каком подвале?
Как он окончил бытие?
Какие люди подавали
Ему последнее питье?
Какую страждущую строчку
Он дописать уже не мог?
Какой несчастный по листочку
Его стихи в печурке жег?

Стихи, наверное, сгорели,
Не много было в них тепла.
А люди эти постарели.
А может, жизнь их утекла.
И сгинул он. На белом свете
Он не оставил ничего.
И мы не судим о поэте.
Как будто не было его.

Тина Гай  http://sotvori-sebia-sam.ru/rivin-2/



Ривин столь же притягателен и непонятен для публикаторов, как и его современники ОБЭРИУты – Хармс, Введенский или Олейников. А еврейские и тем более иудейские обертоны его творчества остались для них так же недоступны, как заумь. Между тем Ривин занимает в нашей антологии совершенно особое место. Ведь он не только переводчик сложных стихов Кульбака с идиша, но и сам, оказывается, еврейский поэт в самом что ни на есть прямом смысле.

Это было под черным платаном,
на аллее, где жабы поют,
там застыл купидон великаном,
там зеленый и черный уют.

Там лежала в растрепанных косах
золотистая харя лица,
а в глазах удивленно-раскосых
колотились два черных кольца,

а потом они стукнулись дружно
и скатились под веков белки,
ничего им на свете не нужно,
ни любви, ни стихов у реки.

Я поднял равнодушную ручку,
нехорошие очи поднял,
подмахнул на листе закорючку
и судьбу на судьбу променял,

и меня положили в угол
с лужицей лицом к лицу,
черный хлеб черепахой смуглой
и бумаги снегунью мацу.

Это было под черным платаном,
там уже меня больше нема,
где луна кулаком-великаном
за нее отомстила сама,

где летают блестящие мухи,
где безлицые камни лежат,
где с козлами в соитьи старухи,
в черном озере желтые звезды дрожат.

Только ночью в заречном колхозе
прогрохочет винтовка как гром,
и луна вся оскалится в морде,
ухмыльнется, как черный колодезь,
и раздвинется синим зевком.

Изо рта ее узкого очень
Тихо вытечет нож, как слюна,
И под черной улыбкою ночи
Он уколет меня из окна.

Это будет под черным платаном,
где кровавые жабы поют,
где луна кулаком-великаном
разрубает зеленый уют.

Отнесите меня, отнесите,
где дрожит золотистая нить,
у жестокой луны попросите
желтым светом, что медом, облить.

После смерти земные убийцы
отправляются жить на луну,
там не надо работать и биться
И влюбляться там не в кого... Ну?

Желтый ад каменистый, бесплодный,
звезды, пропасти, скалы, мосты,
ходит мертвый слепой и голодный
и грызет костяные персты.

Никогда ему больше не спится,
но слепые зеницы в огне,
шел он узкой и рыжей лисицей
по широкой и голой луне.

Вечный жид никогда не усталый
на бесплодной бессонной луне
голосами царапает скалы
и купает лицо в тишине.

Рубрики:  Серебряный век/Хлебников
Метки:  
Понравилось: 7 пользователям



Svetlana-k   обратиться по имени Воскресенье, 04 Октября 2015 г. 16:31 (ссылка)
Да... Очень своеобразен Алик Ривин....
Ответить С цитатой В цитатник
Перейти к дневнику

Воскресенье, 04 Октября 2015 г. 20:54ссылка
И сгинул он. На белом свете
Он не оставил ничего.
И мы не судим о поэте.
Как будто не было его.
 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку