-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Валерий_Гаевский

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.01.2011
Записей: 97
Комментариев: 21
Написано: 143

Все гениальное только кажется простым

Фанданго на ЕВРОКОНЕ

Воскресенье, 19 Мая 2013 г. 12:18 + в цитатник
Участие в ЕВРОКОНЕ – событие для любого фантаста и фэна, мы думаем, уникальное и, конечно, надолго запоминающееся. Во-первых, масштаб и сознание того, что ты на несколько дней становишься частью мирового литературного процесса в сферах любимого жанра, приобщаешься к творческому потоку высокого уровня, не может не волновать.
Украина, принявшая эстафету Европейского конвента в этом году, встречала в своей столице гостей более чем из двадцати стран. Древний и вечно молодой Киев, монументальный, фантастический, пёстрый, едва успевший растопить снег последнего в этой весне снегопада, но уже устремлённый к теплу и цветению, радовал и настраивал на предполётные чувства. Душа предвкушала встречу с друзьями, новые знакомства и открытия.
Когда почти два месяца до начала события наши Клуб и редакция получили письмо от Ираклия Вахтангишвили, председателя ВОЛФ, с предложением войти в число информационных спонсоров Еврокона, мы согласились с величайшей радостью. Ещё не был готов к выпуску наш очередной альманах (18 номер), шла обычная подготовка издания, редактура, вёрстка, обдумывание идеи обложки, но мы уже знали, что часть тиража должна будет отправляться на конвент и раскладываться в оргпакеты участникам. Ещё через несколько дней после этого позвонил Юрий Шевела и сообщил, что «Фанданго» выдвигается в номинационный список от Украины как лучший фэнзин (безгонорарное издание с тиражом до 1000 экземпляров), барометр нашего волнения подскочил до отметки «теперь держитесь».
Мы держались. Номер был выпущен и прошёл традиционное клубовское посвящение и благословение. Благословляла нас, по большому счёту, та самая крылорукая девушка, что поддерживает семилучевую звезду магов и чей лёгкий и возвышенный образ мы сегодня предлагаем международному Фэндому считать прототипом музы всех фантастов, музы Воображения – Имагинации. Её изображение на титуле альманаха существует с самого начала выхода «Фанданго», с его первого номера, увидевшего свет ещё в 2005 году (см. Меморандум Имагинации на сайте).
Не все знают, что Клуб Фантастов Крыма отмечает в конце апреля этого года своё десятилетие – хорошую дату для получения «аттестата молодости». Да, наверное, можно и нужно подвести уже некоторые клубовские итоги, и мы непременно это сделаем в одной из ближайших публикаций. Шлейф событий Клуба достаточно протяжённый, и мы надеемся, что в нём уже сверкают свои небольшие, но дорогие для нас звёзды, а «навигационная карта клуба» продолжает создаваться не только прошлым, но и настоящим временем. И, разумеется, пишется она теми талантливыми авторами и сподвижниками, друзьями, которые смело вступили на «танцпол» крымского фантастического объединения, не пожалев об этом.
А кто пожалел всё-таки, то следы их сейчас далеко от нашего лагеря. Мы всегда желали успеха тем, кого печатали, кому вручали экземпляры «Фанданго» как своеобразную и престижную авторскую «визитку», с которой им будет не стыдно говорить заветное: «я – фантаст». Быть фантастом по духу, по судьбе и, если угодно, по мировоззрению – наша цель. Цель Клуба – искать таких же «безумцев», увлечённых творчеством, поиском яркого слова и идеи. Мир полон идей, считаем мы, и поэтому он фантастичен. Мир полон сюжетов, и поэтому он фантастичен. Мир также полон Любви и Света, и поэтому он фантастичен. Раньше говорили, что поэзия – это не жанр литературы, а состояние души. То же самое можно сказать и о фантастике. Причём в некоторых своих лучших образцах фантастика и поэтична, и философична, и романтична, и научна, и человечна, и вообще многомерна, как душа, как целостное единство. И ради неё стоит жить. И воображать.
Мы воображали. Впрочем, без самомнения. Приехав на 35-й по счету ЕВРОКОН 11 апреля, влились в круг общения. Козырей в рукаве не держали, поскольку все наши козыри уже были открыты и рассекречены. Неясной оставалась только последняя интрига: какой вердикт вынесет Клуб европейских игроков.
Евроконвент, действующий под эгидой European Science Fiction Society (ESFS), а точней совет Европейского Общества Научной Фантастики (в составе 24 стран) и был этими игроками-судьями. Но до дня объявления результатов (в субботу, 13 апреля) по номинациям ещё было немало времени.
Безумно приятно было встретить на конвенте наших соклубников и друзей по Крымкону «Фанданго» и киевскому «Дивосвиту»: Виктора Калюжного, Наташу фон Киртан, Олесю Русалёву, Виталия Карацупу, Владимира Ларионова, Юрия Иванова, Яну Косаковскую, Владимира Гусева, Юрия Шевелу, Анну Андронову. В эстафете знакомств и рукопожатий вскоре оказались и другие участники: донетчане Владислав Русанов (номинант от Украины как лучший переводчик), Евгений Белоглазов (автор крепкого НФ-романа «Принцип суперпозиции», вышедшего в издательстве «Снежный ком» в 2012 году), Антон Первушин (петербургский критик, редактор и ведущий мастер-классов по НФ-жанру на конвенте «Созвездие Аю-Даг») и многие другие.
Разумеется, охватить все мероприятия программы Еврокона было невозможно. Нам приходилось выбирать. В том числе мы попали на встречу с известным английским фантастом Кристофером Пристом.
Автор более пятнадцати романов, многочисленных книг, среди которых критика, биографии и новелизации, сегодня Кристофер Прист обладатель мемориальной премии Джона Кэмпбэлла, премий Артура Кларка и Британской Ассоциации Научной фантастики, всемирной премии фэнтези (за роман «Престиж», 1996), наград Еврокона «Лучший писатель» (1983), «Гранд Мастер» (2009), вице-президент международного общества Герберта Уэллса. Замечательно и знаково, что Прист – один из немногих европейских писателей, который не устаёт напоминать фантастам мира (научной и социальной направленности) об ответственности за своё творчество и идеи, прописываемые в литературе.
Тему ответственности фантастов, особенно в части футурологических проектов, начал развивать ещё в начале 20-го века Герберт Уэллс, которого до сих пор по праву считают одним из самых последовательных классиков-антиутопистов. В литературе, особенно в такой как фантастика, – считает яркий гуманист Прист, – нельзя создавать вакуум социальности и светлого воображения. Вакуум непременно заполнится тиранами и монстрами. Тогда мир превращается в кошмар, и этот кошмар будет самовоспроизводиться на всех уровнях. То же касается и самой жизни.
Приятно было узнать, что Прист уважает творчество братьев Стругацких. Известно, что они не были угодны ни советской, ни современной власти, полемизируя с тираническими тенденциями на высочайшем уровне эрудиции и искромётности. В кулуарах Еврокона мы слышали от некоторых российских участников, что после ухода Бориса Стругацкого начнётся намеренное забывание творчества великого братского дуэта. Печально. Печально и возмутительно. Тем не менее, пока что их помнят во всём мире.
Всех не забыть. Всего не вымарать и не пустить под жернова бездушия и политической целесообразности.
Ведь на вопрос, не исчезнет ли бумажная книга, не превратится ли в архаический артефакт в ближайшем будущем, Прист оптимистически заявил: «Книга вечна».
Прекрасным напоминанием этого тезиса и подарком от луганского издательства «Шико» (ещё одного номинанта от Украины на Евроконе, как лучшего издательства фантастики) стали сигнальные экземпляры нового романа Валерия Гаевского «Ангелы времени». Антиапокалиптический по духу и смыслу роман близок к жанру масштабной и авантюрной космической оперы, плюс он наделён сложными философскими космологическими и этическими аспектами, актуальность которых, как считает автор, будет волновать «фантастические умы» ещё многие десятилетия. Что ж, остаётся дождаться выхода в свет тиража книги, презентаций и критических отзывов.
На второй день конвента мы получили приглашение на рабочее заседание совета ESFS, где должны были состояться официальные презентации номинантов Еврокона. Украинский список представлял знаменитый писательский тандем Генри Лайон Олди. Погружённые в атмосферу вкрадчивой серьёзности события, внимательно вслушиваясь в разноакцентный (без постоянного переводчика), иногда забавный английский язык участников (благодаря лингвистическому таланту Аны Дао удалось-таки понять примерно 60 процентов из всего сказанного), мы с нетерпением ждали, когда, наконец, дадут слово Олди. Харьковские писатели начали своё выступление с присущим им артистизмом, однако секретарь совета сократил время «промоушна» до трёх минут. В результате список украинских номинантов полностью оглашён не был. Несколько огорчённые тем, что не удалось услышать название «Фанданго» вживую, мы отправились на поиски «утешительного» кафе, каковое и было найдено на одной из улиц, примыкавших к территории Киевского политехнического института, в здании библиотеки которого и происходило конвентное событие. В студенческом кафе готовили английские сэндвичи и французский бульон. Посчитав, что все добрые и не очень добрые знаки на этот день уравновесились, мы съели наш заказ и вернулись на базу расквартировки (всю ту же знаменитую квартиру Юрия Шевелы, любезно предоставленную нам хозяином; как известно, она долгое время служила местом сбора киевского КЛФ «Лоцман фантастики») провести вечер в общении с другом-библиографом Виталием Карацупой.
Третий день конвента ознаменовался целым веером авторских презентаций и встреч, следующих одна за другой: Илона Волынская и Кирилл Кащеев, Яна Дубинянская, Владимир Аренев, Сергей Дяченко, Андрей Дмитрук, Генри Лайон Олди, Ольга Громыко, Юлия Андреева, Вадим Панов... Писатели представляли свои как изданные, так и перспективные проекты, делились творческим видением по всем вопросам фантастики.
Любопытным фантастическим нюансом антуража выставочного комплекса «КиевЭкспоПлаза», где проходило большинство мероприятий конвента, были спорадически возникающие пространственно-временные парадоксы. Благодаря использованию мобильных ширм для огораживания аудиторий, участники имели возможность почувствовать себя в магически меняющемся лабиринте: переходы, залы и кабинеты дрейфовали по территории ангара, то исчезая, то вновь появляясь в неожиданных местах. Воистину фантасты аккумулируют сверхъестественное вокруг себя.
А время неумолимо подходило к объявлению церемонии закрытия Еврокона.
Уже перебрасывались воодушевляющими весёлыми спичами конферансье фестиваля братья Капрановы, когда на сцену поднялся нынешний председатель ESFS обаятельнейший Дэйв Лалли. И далее, как в хорошем фильме на спортивную тему (например, о боксе!), «ринг-анонсер» с некоторой оттяжкой в голосе проговаривает в микрофон имена победителей и, наконец, звучит фраза: «…The best fanzine: «Fandango»…» Как передать радость переживаемого момента? Один из ваших покорных слуг, выскочив на сцену в спринтерском темпе и получив памятный диплом вместе с наградным знаком ESFS, выкрикнул в зал: «Viva Imaginatia!!!..»
Стоит сказать, что вкус победы великолепен, господа! И светлый плен эйфории закружил нас до трёх часов ночи. В тот праздничный вечер фантасты всей Европы смешались в неформальном многоязыком и бурном общении в фойе туристической гостиницы «Пролисок»… Будет совершенно справедливо привести в нашей статье полный список призёров 35-го Еврокона:
Почётные премии:
Гарри Гаррисон (Ирландия)
Борис Стругацкий (Россия)
Европейский Гранд-Мастер:
Терри Праттчет (Великобритания)
Йен Бэнкс (Великобритания)
Зал славы:
Лучший автор: Андрей Валентинов (Украина)
Лучший художник: Николай Редька (Украина)
Лучший переводчик: Патрис и Виктория Лежуа (Франция)
Лучший промоутер: Иштван Бургер (Венгрия)
Лучший издатель: Шико (Украина)
Лучший журнал: SFX (Великобритания)
Дух преданности:
Лучшая постановка: “Ваш выход”, театр “Райдо” (Украина)
Лучший вебсайт: scifiportal.eu (Румыния)
Лучший иллюстратор: Катерина Бачило (Россия)
Лучший фэнзин: Фанданго (Украина)
Поощрительные награды получили:
Стефан Цернохубы (Австрия)
Иоана Висан (Румыния)
Александра Давыдова (Россия)
Леонид Каганов (Россия)
Ливия Главацкова (Словакия)
Борис Георгиев (Грузия)
Юлия Новакова (Чехия)
Олег Силин (Украина)
Мартин Вавпотич (Словения)
Антон Лик (Белоруссия)
Искренне говорим спасибо организаторам и всем участникам, чья энергия объединилась в масштабном и многоцветном событии! Спасибо Ираклию Вахтангишвили, презентовавшему и защищавшему честь Украины перед ESFS. В первый раз за время проведения Еврокона одна страна взяла почти половину премий.
Спасибо авторам «Фанданго», чьи талантливые произведения держат имидж альманаха на хорошем уровне.
Теперь мы мечтаем о встрече с новыми и старыми друзьями на следующем Евроконе. Встреча состоится в Дублине, в августе 2014 года. Совсем рядом: в Лондоне – пройдёт Ворлдкон, так что, наверное, можно будет особо не разъезжаться, а «зависнуть» в Европе на всё время фантастических саммитов 
Вместо постскриптума.
Поскольку в 3 часа утра 14 апреля ехать из Пролиска на квартиру Юрия Шевелы было уже невмоготу, авторы данной статьи заночевали в номере Владимира Ларионова, нашего неизменного соратника и петербургского участника Клуба фантастов Крыма. А проснувшись поутру, с удивлением обнаружили среди личных вещей… скотч (не виски, а клейкую ленту), которым накануне ночью Дэйв Лалли приклеивал некий информационный материал в фуршетном зале. Зачем авторам понадобился скотч председателя ESFS, для нас загадка (ибо на фуршете было продегустировано множество национальных напитков). Неужели, с ужасом подумали мы, в головах наших в ту ночь блуждал адский план похищения милейшего Лалли?! Слава Имагинации, что криминала всё же не состоялось и уважаемый чейрмен имел возможность на протяжении понедельника общаться с Владимиром Ларионовым. О чём они говорили, для нас тоже загадка, но уже по иным причинам…
Viva Imaginatia!
Валерий Гаевский
Ана Дао

1.
61 (525x700, 231Kb)

2.
5 (525x700, 191Kb)

3.
6 (700x525, 248Kb)

4.
7 (700x525, 243Kb)

5.
12 (700x463, 178Kb)

6.
13 (525x700, 237Kb)

7.
19 (700x525, 243Kb)

8.
20 (525x700, 208Kb)

9.
21 (700x525, 231Kb)

10.
22 (700x525, 222Kb)

11.
24 (700x525, 258Kb)

12.
30 (700x525, 242Kb)

13.
33 (700x525, 263Kb)

14.
34 (525x700, 242Kb)

15.
35 (700x525, 253Kb)

16.
37 (700x525, 208Kb)

17.
39 (700x525, 242Kb)

18.
40 (700x525, 257Kb)

19.
41 (700x525, 278Kb)

20.
42 (700x525, 266Kb)

21.
43 (700x525, 131Kb)

22.
47 (700x466, 35Kb)

23.
50 (700x463, 59Kb)

24.
52 (453x567, 29Kb)

25.
53 (700x525, 45Kb)

26.
54 (700x463, 55Kb)

27.
55 (400x300, 24Kb)

28.
56 (378x567, 28Kb)

29.
58 (700x525, 305Kb)

30.
59 (700x525, 232Kb)

31.
60 (525x700, 250Kb)

Метки:  

Фантастика (продолжение)

Четверг, 27 Октября 2011 г. 01:02 + в цитатник
Полеты над Караби

Этот день отражается на темном глянце вечернего окна. По одну сторону – дом, его внутренний рисунок, по другую – рисунок города и неба. Окно – между. Слово «между» рождает разные междометия. Я слышу междометие дома: «Бр-р!» – ему зябко, небо говорит: «Ух!» – ему ветренно. Окно говорит: «Тс-с! Давай помолчим». Я бы и рад уже, но Игорь не прислушивается к междометиям. Он бурно рассказывает мне об одном неприкаянном. Этот неприкаянный неделями блуждает в горах, что там ищет – одному Богу ведомо. Не так давно притащил он геологам с килограмм пирита, говорит, «золотую породу» нашел. Пришлось объяснять неграмотному, что есть что, а он вроде и не спорит, а свою идейку развивает таким образом: «Дайте мне экспедицию, я ее по таким местам проведу, где вообще нога человека не ступала!». Это где же в Крыму нога человека не ступала? А он: «Дайте экспедицию, не пожалеете! Через сутки из виду потеряете, как в Амазонке». Я слушаю и смотрю. Сумрачный день отражается в темном глянце вечернего окна. Сколько растворителей вокруг нас и в нас! Сколько изысков, «вытяжек», и только одно Солнце – растворитель доброго дня. «Добрый день», – говорю я и смотрю на рисунок города и неба. Скоро полночь.
Игорь считает, что всякая болезнь, по сути, отвратительна, а душевная, кроме того, угнетает окружающих. Игорь врет, он никогда не стал бы «окружающим» для одного несчастного чудака. Он потерял свои растворители, а если не потерял, то хочет это сделать в ближайшее время. Вот «ухнуть» информацию, тут понятно… Перекачать кровь, вскипятить водичку… Никому не надо знать, сколько ей потом выпариваться. Один целую жизнь на разогрев кладет, другой – на выкипание. Слава Богу, есть дотошный, убедительный циник, он-то нам и подведет итог. Циник, может быть, не уравновесит все и вся, но хотя бы и того, кто там «выкипает» и кто «разогревает», образумит поотдельности.
А я думаю, что самое главное – не мешать. Ни цинику, ни Игорю, ни тем двоим, ни даже этому неприкаянному, а он, может быть, всю жизнь пытается разогреть… А я? Хватит мне тут засиживаться. Скажу спасибо черному вечернему окну, соберусь, надену длинное свое декадентское пальто и пойду. Игорь, по-моему, не возражает. От нашей беседы у него в глазах уже белые черемухи или мухи.
- Гай, ну где ты видел в Крыму алмазы? Ты что… это что – твоя личная идея?
- Видел, – отвечаю я спокойно, – на Караби.
- Что же ты не принес хоть один? – я чувствую, что он злится.
- Ты не понял, – отвечаю я с безнадежностью. – Это не Те, которые можно собирать.
- Ах не те! Да ты понимаешь, что такое яйла?! Там сплошные известняки, карст, шахты!.. Я же там чуть не убился…
- Знаю, – я успокаиваюсь с каждым мгновением все больше. Надеваю ботинки, проверяю в кармане сигареты. Смотрю в зеркало. Зеркало говорит: «Тс-с! давай помолчим…». Игорь отражается. Стоит за спиной. Седина и молодость. И седина в недоумении: «Как же это меня сюда занесло?».
- Значит, ты со мной не пойдешь? – спрашиваю я зеркало. – Нет. Ну извини…
Выхожу на улицу. Холодный ветер изгаляется. Вчерашняя слякоть под ним уже промерзла. Иду пустеющей улицей. Фонари увиты голыми ветками платанов. Голубоватые пятна света образуют сквозь них расходящиеся коридоры. Коридоры смотрят на меня и колышутся. Хочу добавить музыки. Соединяю мысленно сверчка, рельсовый перестук, ручей в скалах и еще какой-то протяжный звук, напоминающий катание стального шарика в хрустальной вазе. Странный набор. Зачем он мне? Хочу создать ощущение беспредельности. Понимаю, что это компенсация. Игорь меня не слышит.
Хочу сосчитать до пяти. Считаю: один, один, один, один, один. Далее: два, два… Хватит, говорю себе, на сегодня хватит.


***
Утро чудесно. Просыпаюсь с вопросом: чего ждет соловей? Ждет лета. Чего жду я? Я всегда жду утра. Утро – женщина, которую я люблю. У нас не бывает драм по утрам. Драмы случаются к закату или ночью. Днем нарастание.
Что за несчастье я развернул вчера, какую беспредельность? У настоящей беспредельности короткая жизнь – в утренние часы! Между сном и бодрствованием. Попробуйте проснуться среди ночи в поезде, который вдруг остановился! Может, я другой человек, но я буду ждать, пока поезд тронется, тогда смогу заснуть. А если ваш вагон отцепили? Это уже драма или судьба, что, впрочем, одно и тоже. Вы не согласны? Спорьте. А мне иногда кажется, что я вижу сквозь веки. Сквозь чувства… зеленый мир! Неважно, что на дворе снег, совсем неважно: мир зелен!
Скидываю одеяло. Встаю. Замерзаю. Покрываюсь гусиной кожей, как наэлектризованный. Бегу к воде. Ритуал. Судьбы еще нет. Есть физиономия, и довольно заспанная. Вот сейчас как-нибудь обзову себя по этому поводу и появится судьба, вот… нет, не получается. Вспоминаю Игоря, значит, не судьба!
Одеваюсь. Завтракаю яичницей. Пью обжигающий чай. Смотрю на часы и соображаю, что спешить мне, оказывается, некуда. Я в отпуске. Точней, в половине отпуска. Первый раз в «половине» и первый раз провожу его так стихийно обманчиво: толкусь по городу, нахожу знакомых и друзей, подолгу выслушиваю все их перипетии, все мнения, всю желчь, все токсины. Ни на что не провоцирую – подставляю жилетку чистого сочувствия, киваю, цыкаю, цокаю, провожаю до остановок троллейбусов, наблюдаю, желаю, прощаюсь. Уходят, уезжают, жмут руку… и вот тогда, где-то после девяти вечера, каждый день являюсь я к кому-нибудь из них в гости. Без звонка. Такая странность. Меня встречают с чувством недоумения: «Виделись ведь уже! Ну проходи…». Я прохожу, а им вроде бы говорить больше не о чем, разве что о телевизионных передачах. Я выкуриваю сигареты три, пью предложенный чай, а когда разговор начинает вязнуть в трясине односложностей, когда некто из домочадцев начинает ходить по квартире и выключать лишний свет, тогда я рассказываю об Алмазах…
Игорь меня не слышит, потому что он дотошен. К себе, ко мне, к жене, к тем, кто в стороне. С женой он уже лет пять в состоянии то «все к чертям», то «я ее крест», то «у нас такой матанализ!». Игорь не слышит, потому что он геолог и краевед.
Андрей Смелый – другое. Он врач, а в душе, кроме того, еще и полярник – заполярник (он год проработал в тундре) словом, я зову его Дрейф. Он «дрейфует» в своих каких-то невидимых широтах, но так, что либо широты эти потеряны для него, либо он для этих широт. Он замкнут и осторожен, его одинаково угнетают и собственные несовершенства, и собственные способности. Дрейф Смелый был третьим, кто мне не поверил…
Теперь Атолл. Тут целая история. Наш легендарный птицелов и сотрудник биостанции Анатолий Снов совершил полгода назад самый поразительный свой трюк – исчез. Девятого сентября, погожим деньком, взлетел он на вертолете и, видимо, прямо в воздухе, прямо с вертолетом и пилотом растворился. Другая версия исключена. Ни люди, ни радары их не нашли. Когда мне сообщили, что произошло, я подумал: горячиться не стоит, Атолл – человек специфический, и мне кажется, что мои Алмазы и его Чайки – случаи похожие. Надо ждать. Он еще объявится.
Я жду. Я встречаюсь с Женей Логиным. Помнится, была у него машина, помнится, была у машины лысая резина, барахлила коробка передач, что-то было с рулевой тягой. У Жени что-то было с нервами. С нервами у него стало особенно неважно с того момента, когда прошлым летом к нему в кабину ночью залетела шаровая молния и оставила ожог в виде отпечатка хвоста пресмыкающегося. Событие это настолько поразило Женю и машину, что оба тут же забарахлили и барахлят до сих пор. Ничего не изменилось и после того, как Женя сменил обивку потолка. Я посоветовал ему сменить род занятий. «Трудно быть экономистом, – говорил я, – от слишком долгого сидения вы становитесь суеверными».
Женя неодобрительно кивал, но все же пообещал мне плюнуть на свою «развалину», продать и ездить только на общественных началах, с абонементами. Меня порадовала его решительность, и вот пару дней назад я нагрянул.
Он вспоминал бурное студенчество, жалел о какой-то своей привязанности, привязывался к какой-то жалости, мучался автомобильными дефицитами, в общем, в алмазы он не поверил от всей души, хотя и с извинениями. Это было тем более странно, что сомнений в шаровой молнии и «гадском ожоге» Женя не имел ни малейших.
Дни мои проходили. Я обзвонил тех, кого не мог встретить в городе, приходил на работу к тем, кого не застал дома. Полдня я простоял в очереди за справкой у нотариуса для Генки Рушина, с Женей мы ездили на ВАЗ и договорились насчет механика… и вот, вчера Игорь…
Чувствую потерю. Далекие. Почему?.. А вот Атолл Снов исчез вроде бы по-настоящему, но рядом… Наверное, все дело во мне. Так должно быть. Почему? Не знаю. Считаю до пяти: один, один, один, один… два! До завтра. Мир зелен!

Мир зелен! Приветствую новое утро. Вылеживаю лень и перебираю образы прошлого. Все повторяется, но есть индикаторы.
Вспоминаю улицу детства. Окна… те, что без ставней, без тяжелых непроглядных штор… подоконники с фиалками и кактусами… белая поволока тюля. Первое впечатление: этот тюль – что-то другое. Это сети с одним-единственным уловом – нашими жизнями… Стоп! Когда я такое подумал – в детстве или сейчас? Моей улицы детства больше нет, но кактусы и фиалки цветут до сих пор. Они ничего не обещают, не сулят, ничего общего не имеют они с витринами, просто жильцы выставляют их поближе к свету. Выносят за черту «улова»! Я тоже всегда выносил за черту улова друзей. Так должно быть. Я ищу общности с ними. Продолжаю искать. Говорят, Атолл Снов чаек ловил сетями прямо с воздуха, с вертолета… Ну, Атолл – другое дело. Да и все другое дело.
Зачем эти манифесты сожаления и нетерпимости?
Закидываю руку за голову. Беру телефон.
- Алло! Игорь?
- Да.
- Это я. Ты никуда не торопишься? Извини, что так рано… у меня вопрос.
- Опять Караби?
- Нет, я об этом… как ты его назвал, «активисте таврического Клондайка».
- Да, ну и что?
- У тебя нет его адреса? Хотел бы встретиться…
- Так, Гай… тебе не кажется, что ты Уже!
- Игорь… не стоит. Знаешь адрес или нет?
- Нет.
- А фамилию?
- И фамилию… Слушай, что ты меня пытаешь?
- Совсем не знаешь?
- Не знаю, говорю, не знаю… у него не фамилия, а какой-то дремучий набор то ли прозвищ, то ли кличек.
- Хорошо, может, ты тогда знаешь, где он бывает в городе?
- Не знаю.
- Ладно… описать его можешь?
- Слушай, зачем ты юродствуешь!
- Подожди, Игорь. Я все понимаю. Не стоит… Можешь описать или нет?
- Я попробую… записывай. Значит так… Лет пятьдесят пять с сомнением, невысок, глаза чуть навыкате, полноват, лицо подвижное… да, вспомнил особую примету!
- Какую?
- Любит собирать вокруг себя дурней!
- Замечательно, а еще?
- Всем раздает пыльцу. Носит ее в пакетике и раздает по щепотке.
- Что за пыльца, Игорь?
- Сосновая… Раннего сбора. Говорят, голову хорошо лечит!
- Спасибо, Игорь!
Мы одновременно кладем трубки. Он раздражен. Я отнимаю у него веру в целесообразность. Все долой! Прочь отлежку, прочь домашний психоанализ. Клянусь говорить сюжет, только сюжет и ничего, кроме…
Собираюсь в город. Буду искать неприкаянных.
Ловлю такси. Куда? В центр. Едем шестьдесят. Через пару кварталов неожиданный причал – она. Куда? Куда бы ни было. Лицо растерянно. Несовременна. Нет завоевательского чувства в глазах. Живет ситуацией, но ситуацией не управляет и поэтому любой успех считает данным свыше. Боится сглаза. Любит джаз, Стравинского и маринистов. Внутренне очень артистична, но внешне скрывает. Едем шестьдесят.
- Мне здесь, пожалуйста, – говорит и кладет деньги на трубку рации. Выходит.
Таксист пожимает плечами: проехали всего ничего! Резко газует с места. Я оглядываюсь. Заднее стекло в белесой паутине. Вижу силуэт. Ежится, идет к телефонной будке, но вдруг останавливается и смотрит на зеленую улыбку пешеходного светофора…
- Остановите, – говорю я. – Остановите, Бог с ним, с центром!
- Бог не с центром! – восклицает таксист и смотрит на меня немыслимым взором.
Возвращаюсь на перекресток.
Мы стоим друг напротив друга. Я развожу руками, хочу как-то объяснить все это. Что сказать? Сказать, что сегодня последний день зимы? Какая условность. Фиалки и кактусы цветут до сих пор. Шагнуть, переступить бетонное русло?.. Может, только постоять и все запомнить? Зеленое пятно… черно-белую лестницу перехода, умчавшееся такси…
Нет, шагнуть, переступить бетонное русло, подойти близко… Внушить радость! Решаюсь… И вот первое: никогда с таким сверхъестественным чувством не переходил улицу, да еще там, где положено. Оправдываюсь интонациями.
- Добрый день, – говорю я. – Мы ехали вместе… Удивительное дело, вы не думаете?
- Не думаю, – отвечает она. – Доброе утро. Я сошла раньше…
- Вы сошли раньше, чем хотели.
- Откуда вам знать?
- Все ясно, вы не решились позвонить и так долго стоите у перекрестка.
- А это так заметно?.. Я кому-то мешаю?
- Теперь нет, – говорю я. – Когда двое – меньше замечают.
- Почему же? – она изучает меня на грани доверия и подозрения.
- Тут просто, – объясняю я. – Всякое одиночество заметней, есть чему сочувствовать.
- Почему нас двое? Я, например, одна… А вы что, считаете, что мне надо сочувствовать?
- Как вам сказать… Если человек выпархивает из такси спустя минуту после того, как сел, и стоит у перехода, будто перед ним пропасть…
Что-то в моих словах оживляет ее. Что-то мимическое появляется в повороте головы, движениях рук, какие-то замирающие рапиды, между которыми жест проживает свое особое содержание.
- Пропасть, – повторяет она. – И вы верите в искренность того, кто над пропастью?
- Я верю тому, кто уже пропал.
- Ах вот как! А если наоборот?.. – пристальный глянец в ее глазах смягчается, перерастает в улыбку. Улыбка становится чем-то физически ощутимым.
Мельком я замечаю, что она, стоявшая только что на самой бровке тротуара, стоит уже на дороге, то есть… висит в дюжине сантиметров над ней! Я мгновенно перевожу взгляд под ноги кому-то из прохожих, устремившихся с авоськами на противоположную сторону. Он идет быстро, так, что смена полос черный-белый-белый-черный, кажется, отнимает у него всякое касание земли. Все происходит в считанные секунды. Я успеваю вытащить сигарету из пачки в кармане пальто и вновь посмотреть на девушку. Она снова на бровке тротуара… Новое открытие ошеломляет меня. Светло-синий радужный кружок ее левого глаза разделен тонким клинышком зеленого! Бог ты мой, что за вкрапление?!
- Меня зовут Гай, – говорю я, – а тебя?
- Майя.
- Спасибо.
- Спасибо за что?
- За то, что правда…
Она пытается прояснить меня:
- Ты всегда так резко сближаешь дистанцию?
- А тебе не нравится, что я сказал «ты»?
- Нет… «Ты» мне нравится, то есть… мне нравится, когда говорят «ты», – она хочет показать, что последнее добавление вроде бы точней.
- Все понятно, – говорю, – ты не знаешь, что из этого может получиться. Экспромт чреват последствиями! Глупость. Вот послушай… Я часто говорю себе: одна из самых стоящих вещей, какие ты можешь сделать, человек, – выбросить все камни из души, все до единого!
- А если дело осложняется кошками? – она продолжает свою улыбку.
- Которые скребут? – уточняю я. – Тем более. Точильный камень для кошек! Двойной гнет – кошки и камни… Видишь ли… – я смотрю в этот невероятный зеленый клинышек, и мне не по себе. Приговорила она меня, что ли? – Давай сойдем с этого места, – говорю, – честное слово, давай сойдем!
Мы сошли… На другом конце города.
Улицы незаметно таяли позади нас, а «место» все не кончалось. Мы сами создавали его. И опять был переход, и опять было такси. Она попросила остановить его для нее. Когда машина, взвизгнув в привычной суматошности, разбежалась, но вдруг притормозила у отдаленного поворота, я подумал, что Майя так и не доедет сегодня туда, куда собиралась. Я повернулся и пошел экскурсировать окраины. Здесь много старых домов, а в окнах их можно встретить фиалки и кактусы. Глаза мои беспрестанно искали пешеходные дорожки.

Продолжение следует...
dao - august 7010 В С 016 (450x600, 71Kb)

Фантастика (продолжение)

Пятница, 21 Октября 2011 г. 00:44 + в цитатник
ВАЛЕРИЙ ГАЕВСКИЙ

Крымским горам,
подарившим нам
Знаки Предвестия


П О Л Е Т Ы Н А Д К А Р А Б И,

И Л И Н О В А Я К Р Ы М С К А Я М Е Т А Р Е А Л Ь Н О С Т Ь


Роман в четырех новеллах


ПТИЦА ПО ИМЕНИ…

ИЗВЛЕЧЕНИЯ

«Птица, летучее животное въ перьях, теплокровное…»
Толковый словарь В. И. Даля.

«Имя – это знак».
Латинская поговорка.

«Тригорин. Так, записываю, сюжет мелькнул… Сюжет для небольшого рассказа… на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы… Но, случилось, пришел человек…»
А. П. Чехов, «Чайка».

«Сэр Рыцарь Висячего Замка, – сказал Седрик, – я надеюсь…».
Вальтер Скотт, «Айвенго».

«Треплев. …Кто я? Что я?»
А. П. Чехов, «Чайка».

«Значит, вы несчастны? – сказала Ровена».
Вальтер Скотт, «Айвенго».

«Треплев. Это, доктор, длинная история».
А. П. Чехов, «Чайка».

«Балладу, балладу, – сказал отшельник, – это будет лучше всякой французской дребедени».
Вальтер Скотт, «Айвенго».

«Нина. Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства… помните: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитающие в воде… все жизни, все жизни…»
А. П. Чехов, «Чайка».

«Не позволяй им болтать про меня всякий вздор, не позволяй им делать из меня бога… хорошо, Флетч? Я чайка… Я люблю летать, может быть…»
Ричард Бах, «Чайка Джонатан Ливингстон».


- Однажды лебедь, рак и щука… Слушай, так когда-нибудь
человечество начнет свою знаменитую историю!
- Какую историю – басню!
- Какую басню – историю!
- Ладно, историю. Ну и что?
- А ничего. Просто: однажды Лебедь, Рак и Щука… то есть нет
конечно, Рыба!.. Я же о созвездиях… – он рассмеялся. – А который час?
- Не знаю который! Городишь тут! Мы с утра, два дурня, ушами прядем – и все без толка! Я же говорил, они редко собираются в такие тучные коллективы.
- Слушай!.. А что, если их отсюда прикормить, прямо
отсюда?.. Вот манна!
- Красиво, – согласился он. – Но бредово. Кормить чаек с вертолета!.. Да сколько тебе их надо в конце концов? Сто… тысячу? Сколько?
- Ты не поверишь.
- Поверю.
- Ну, тогда только одну.
- Одну? А, ну понял. Это в каком-то твоем, сдвинутом
смысле, м-да!.. Ладно, все. Я выполнил на сегодня свою программу, возвращаюсь.
- Погоди. Давай еще раз. Давай вот здесь.
- Еще?!
- Еще.
- Ну, держись, птицелов, ведь упадем на скалы –
расшибемся!
Мощная, тугая волна вихря, волчок, танцующий в воздухе…
огромная снежинка с брюшком – вот что такое твой вертолет! Но каково? Падает как Бог, прямо сквозь молочную дымку – ни секунды напряжения!.. Только успевает мелькнуть внизу бахрома прибоя. Море… дальнее и близкое… синее! Только успеваешь, с каким-то шаманским чувством, махнуть перед собой руками, и вдруг – скалы! Стена скал! Лепнина. Дикие, узловатые барельефы… Вознесенные!.. Смотри, читай по ним, новый Лаокоон… Тела, глаза, когти и гнезда! И все вокруг – синь и бронза… бронза и синь! А за тобой – сердце вприпрыжку, «вприлетку»… успевает все-таки догнать!.. И как срывается из каменных пор встревоженная стая, легкая, на солнечных нитях повисшая, звучная! А этот парень сидит за штурвалом в наушниках и никак, то есть никуда… Нет, ас он конечно, виртуоз, но не скульптор. Не ваяет он своего пространства. Живет им, но не ваяет. А может, правильно? Не любит он такую охоту, и вообще… всех ловцов. Ладно, парень, ты не прав, понял?! Ты не прав, потому что не веришь, что мне нужна всего одна птица… и если я ее не найду, я ее придумаю, понял?

Аня работала на биостанции третий год.
На станции изучали комплексы. Изучали экологию. Несколько групп. Изучали замкнуто. Каждая свое. Летом много бывало приезжих. Жили в домиках. Изредка, по воскресеньям, дирекция заказывала катер или яхту, и тогда – уходили в море все, кто хотел: и гости, и сотрудники. Брали с собой обеды в термосах, фотоаппараты, книги, гитары, магнитофоны, некоторые энтузиасты (в основном свои) умудрялись прихватывать шампанское… Тут в качестве заводил проявили себя так называемые братья Нептуновичи, оба аквалангисты, оба, впрочем, симпатичные и никакому давлению не поддающиеся… Лора, подруга, как-то недвусмысленно намекала, что у них, у братьев, на спинах под лопатками – жабры! Бестия она, вообще-то, но умная: на братьев намекает как на приключение, а клеится к холостым кандидатам, у которых «жабры» эти совсем другие: кошельки, квартиры в Москве, в Риге.
Да, интересный народ у них иногда «зимует». Одни ищут какие-то реликты минерального мира; другие – метеоритное железо и собирают притом «солнечную кровь» – сердолик; третьи вообще потерялись в поисках мезозойской флоры. В километре от берега в закатных лучах плещутся дельфины. Рассказывают, что на спинах у них изредка появляются мерцающие огоньки… Мальчишки из соседних поселков ныряют, ищут в подводных расселинах византийские монеты, рядом, за горами – скифские степи, курганы… Теперь появились еще и орнитологи. Оказывается, какие-то необычные миграции у здешних чаек!
Никто бы об этих чайках ничего и не подозревал, но год назад появился на биостанции заброшенный сюда судьбой человек, «осколок» былых экспедиций – Толя Снов, или Атолл Снов, как его стали величать с легких конечностей братьев Нептуновичей.
Неведомо, какими аргументами подкупил он руководство, какую веру вкачал в него, но уже на следующее лето Атолл Снов летал на вертолете в радиусе десяти километров и испытывал собственное оригинальное изобретение – выстреливающие сети. Ими он ловил чаек.
Человек Атолл Снов вел себя как живая легенда, и, странно, ему в этом все помогали: Нептуновичи, которые в «закатных лучах плескались», Женя Сидоров, палеовулканолог и любитель возжигать ночные костры на плато, Олег Лоцкий, «знаток гадов наземных», директор будущего серпентария, «хоть плохонького, но, знаете, порядка мирового, и обязательно с факирами», Лора, подруга, бестия, статистичка… Это ведь она выведала, что «наш Атолльчик – недоучка гуманитарная», что бросил он литинститут на четвертом курсе, что «метил в Виги, а попал в фиги», что – черт возьми! – к нему никаким боком не подступишься и «вообще, у него кости, наверное, пустотелые, как у птиц», что он всех тут дурит и «глаз у него дурной, как у египетского сфинкса!».
Аня считала, что знакома с Атоллом Сновым. Они и обедали вместе в столовой, и в гостях у Нептуновичей танцевали. Аня ошибалась. Их первое знакомство произошло позже, на мысе.
Шеф собирался проводить серию опытов, готовил статью, и тут посетила его мысль, что там, на мысе, некоторые виды мхов, возможно, растут в условиях постоянного морского орошения, что очень важно и надо бы их там наскрести… Аня рассказала Виктору.
- Что, у нас некого больше послать? – Виктор считал, что говорит искренне, считал он, что также искренне наблюдал у Нептуновичей за танцующей парой, и сейчас считал, что искренне собирается провожать Аню. «Там дорога красивая, – подумал он, – много укромных гротов…».
Золотился полдень. Узкая тропа нависала над барахтающимся заливом. Внизу, на шельфе, огромные подводные валуны шевелили зелеными своими шевелюрами и, казалось, ползли на сушу за глотком чужой стихии. Скалы! Вечно зримые и незримые абразивы шлифовали их, изнуряли, и скалы дробились, трескались, но были полны еще своей удивительной «магматической силы»! Трудно и жарко вдыхать от этой силы, как трудно и жарко вдыхать от ветра, от солнца, от неба! Ноги ищут, за что зацепиться, а руки воображают, что идут на самом деле не ноги, а руки… Кожа горит. Горизонт – белая тесемка, и на тесемке висит вдалеке кораблик – не дрогнет! Чаек не видно: в жару они прячутся.
Аня объяснила Виктору, куда нужно спуститься и где искать тот самый мох. Дала сумку с целлофановыми пакетами. Виктор сказал: «Тут надо подстраховаться». Он обвязал ближайший камень веревкой и полез вниз по расселине. Прошло минут пять, и вдруг – шум вертолета, летит низко. Ну, это Атолл…
Атолл Снов увидел ее. Атолл Снов уговорил пилота, и они подлетели и зависли над площадкой, метрах в десяти. Вертолет был нешумный, но ветреный. Аня схватилась за разлетающиеся волосы. Атолл Снов открыл дверцу, взял рупор и сказал:
- Девушка, теперь вы понимаете, что очень не правы, ибо забрели в чужую вотчину!
- Черт возьми! – пилот все крутил носом у самого обзорного «витража». – Да она красива! Не эту ли единственную чайку ты ищешь?
- Может быть, – сказал Атолл. – Слушай, дай сыграть пижона… Опустись плавно, когда останется метров шесть, я прыгну.
- Ты хочешь меня посадить?
- Да нет, какой тут риск, сам видишь! Клянусь, это первый и последний раз!
- Это всегда первый и последний раз, – сказал пилот и хрумкнул припасенной еще с утра баранкой. – Раз и в лаз… на тот свет, привет!
- Да ты не бойся, я в цирке акробатом работал, веришь?
- Ага, – сказал пилот, – верю. Ну ладно, а как я тебя вытаскивать буду?
- Ты полетай тут немножко, потом скинешь мне подъемный трос…
И Атолл прыгнул. Здорово прыгнул. Атолл Снов не мог прыгнуть не здорово.
…Он подошел к ней смеющийся, загоревший, бородатый, какой-то летающий птичий жрец. Друид. Может быть, Друд?
- Ты всегда такой… сумасшедший? – спросила она.
- Всегда, – он скрестил руки и вдруг нахмурился, глядя как бы сквозь нее.
Из расселины, кряхтя и отплевываясь, выполз Виктор, скинул сумку, достал из штормовки тонкий гребешок и так очень аккуратно стал им причесываться, наблюдая. Атолл Снов все понял. Виктор наверняка не станет молчать о том, какие трюки проделываются на мысе.
- Если хочешь посмотреть на моих меченых питомцев, – сказал Атолл Ане, – приходи завтра пораньше.
Вечером директор вызвал Атолла Снова на разбор. Атолл пытался отшучиваться.
- Все! – говорил он. – Все, меня застукали. Разрешите сменить вертолет на сачок. Сам буду лазить.
- Анатолий Алексеевич, вы, ей-богу, несерьезный человек. Устраиваете цирк и думаете, вам это – как с гуся вода! А строгача не хотите?
- Нет, – честно признался Атолл. – Строгача не хочу. Стрекоча – можно.
- Какого стрекоча?
- Из вашего кабинета… сухим гусем!
- Нет, – сказал директор, – получите. И, кстати, ваш пилот тоже: я сообщу на базу.
- Знаете, – сказал Атолл Снов, – можете гнать меня в три шеи, но этого парня не трогайте, я вас очень прошу!
Директор согласился. Атолл Снов ушел с легким сердцем. В легком его сердце, в смутном плавании крови, отражался этот день – легкий как прыжок на скалу.
«Есть некая точка в пространстве, некое окно. Есть некая птица по имени… которая достигает этой точки, вонзается в нее… В детстве я однажды разбил окно. Камнем. Живым камнем! Я не бросал камень – я его отпустил. Завтра я отпущу птицу. Ну да, не получился поэт: потерялся в разбросанных камнях… Не получился и ученый: потерялся в занаучных идеях!»
Атолл Снов закрылся на всю ночь в лаборатории. Он кольцевал чаек.
Утром Аня столкнулась с Виктором. Виктор сидел у главного входа на скамейке, курил. Был он весь такой аккуратный, спокойный и обиходный, точно приклеилось к нему… странное определение. То ли поэзия, то ли мерзость… и слово такое особое – утварь!
- Ты ему завидуешь, – сказала она. – Ты бы так не смог, с вертолета…
- Если он дурак – пусть гробится.
- Да, – сказала она резко, – а ты будешь ходить вокруг, констатировать и докладывать…
- А я… – он поперхнулся дымом и нарушил аккуратный вид. – Какие тонкости, Анюша, какие тонкости!..
Аня не стала больше задерживаться. Забежала в здание.
Наука прописала орнитологов на чердаке. Там содержали они две комнаты с выходом на крышу и доступом к небу. От площадки третьего этажа вела наверх узкая, гулкая железная лестница. Лестница была наклонно прижата к стенке, и стенка эта вещала следующими самодовольными письменами: «Всем, кроме директора – брать слету!», «Окольцованным сотрудницам вход строго воспрещен!», «Птицекомбинату требуются внештатные кормилицы», и еще, и еще… Аня ступала по таинственному нависающему мостику, продолжая читать надписи. Наверху, у самой двери, ее остановила последняя фраза, точней, выкройка из тютчевского «Фонтана»: «…Какой закон непостижимый тебя стремит, тебя мятет?..».
Дверь открылась от легкого нажима. Лаборатория была пуста. Аня вспомнила о выходе на крышу. Наверное, Атолл Снов там, а где выход? Интересное у них жилище…
Комнаты напоминали корабельные каюты, с той разницей, что иллюминаторы здесь располагались прямо на потолке. Иллюминаторами они назывались, конечно, условно, а были это стеклянные колокола, «шатры света»… Аня представила: когда солнце в закате, в комнатах стоят прозрачные лиловые «колонны»… Движется солнце, и «колоны» начинают крениться как пизанские башни… А ночью – нет «башен», ночью – «глаза»… круглые, птичьи! Аня скользнула взглядом по ряду столов, уставленных приборами. Почему-то ее внимание удержали весы, в таких обычно взвешивают младенцев. И еще… какой-то очень странный аппарат, энцефалограф кажется – белая коробка, самописец, провода и маленькая такая упряжь с электродами и застежками. В следующей комнате стояли переносные клетки, уложенные одна на другую, с дверцами из тонких стальных прутиков. Все дверцы были открыты. Интересно, где же выход на крышу? Аня подняла голову. Прямо над ней висел стеклянный колокол, то есть не было колокола, не было стекла. Как здорово – значит, он выпускает чаек прямо отсюда!
Внезапный шорох, всплеск, и что-то упругое, стремительное упало на нее сверху, метнулось в сторону, забилось под карнизом и вдруг вспорхнуло на письменный стол. Замерло… Чайка! Аня протянула к ней руку и так пошла, как будто в полутьме…
- Ты видел! Видел! – голоса на крыше – Атолл Снов и так называемый Нептунович-младший.
- Что?
- Она вернулась.
- Куда?
- Да в иллюминатор этот, только что…
- Ничего я не видел.
- Да брось! Ты видел. Это та самая. Я ее нарочно не кольцевал, думал – улетит. Вернулась…
- Атолл, клянусь Аллахом! Дай мне съесть коралловый полип! – ничего не видел.
- А… Ты чудило!
…Аня шла как будто в полутьме. Чайка спокойно ждала. Аня опустила руку. На столе, на белом листе бумаги, лежало бронзовое кольцо. Аня взяла его и прочла вырезанное на металле слово: «ANNA»…
«Есть некая точка в пространстве, некое окно. Есть некая птица по имени…»
Голоса на крыше приближались.

***
- …А еще рассказывают, доблестный сэр, что у нее на спине попона из живых змей, а вместо перьев на туловище – стыдно сказать – коровьи соски! Сплошными гроздьями! И змеи питаются ее молоком.
- А на голове у нее что? – спросил Ланселот.
- А на голове, как водится, рога!
- А ботало, – спросил Виттэрик, – ботало у нее на шее имеется?
- Как не иметься, сэр Незнакомец! Только такое ботало можно было бы повесить в часовне и трем звонарям раскачивать!
- Хорошо, – сказал Ланселот, – расскажи-ка нам, староста, как она летает.
- Как огромная тень летает… – сельский посланник стал усердно живописать подробности встреч с диковинным созданием.
Его живописный свод заканчивался рассказом о том, что нынче на зимних копнах не увидеть ни единой рогатины, собаки страшатся даже на луну выть, а мужчины ходят только днем и трезвы до отваги, даже налоги платят исправно; в горы, однако, никто на кабана, на оленя не идет – смута, страх!
- Ну что же ты молчишь, Виттэрик? – спросил Ланселот, когда удалился возбужденный собственным словесным размахом посланник.
- Скажу тебе, что я знаю разные истории, подобные этой: о Фениксе, о Василиске, о птице Рух, что кормит своих детей тушами слонов. Знаю от испанцев, от греков и арабов. Многие истории эти, я думаю, чистая правда, но эта… С тех пор как погиб уонтлейский дракон, а сам Артур разрубил своим мечом Круглый Стол, нет, дорогой де Лак, это не история – крестьянский сбор!
- Ты сказал «сброд»!
- Я сказал «сбор», но ты вправе не расслышать.
- Я расслышал, я только мерзну последнее время…
- Эта зима будет долгой, – сказал Виттэрик, – будет сумрачной.
- Нет, сказал Ланселот, – нет, она должна быть украшена. Я жду событий! Зачем, по-твоему, приходил этот болтун староста?
- Боюсь, покажусь тебе циником.
- Так вот, – продолжал Ланселот, не придавая значения мрачности друга, – людям нужна новая легенда!
- Наверное, поэтому, дорогой де Лак, они придумали птицу с обликом коровы?
- Нет, – сказал Ланселот, – им нужна настоящая охота, настоящая схватка!
- Охота за тенью?
- Да, да!
- За тенью птицы… просто за тенью. За их собственным страхом. За мечтой!
- Это при живых-то героях, ты не шутишь?!
- Именно при живых! – Ланселот встал с кресла, поднял волчью шкуру, что лежала в ногах, закинул ее на плечи как воротник, подошел к огню. Огонь в камине потянул к нему свои красные языки, ярко осветил крепкую, высокую фигуру, лицо и затемнил темную шерсть воротника. Сэр Виттэрик еще не видел Ланселота таким ярким в добровольном его затворничестве.
- Увы, – сказал он, – боюсь, эта новая легенда у тебя не получится.
- Почему?
- Я с горечью думаю о другом – старость, гибель, смерть!
- Гибель, ставшая легендой, – уже не гибель! Да очнись ты! Что тебя гнетет?
- Ты давно не видел своей жены? – спросил Виттэрик.
- Скоро будет полгода.
- И тебя не страшит измена?
- Нет, – сказал Ланселот, – как может изменить легенда?.. Любовь…
- Ты взрослый младенец, мой доблестный Лак… или юный старец! Ты счастливее всех нас – циников Круглого Стола!..

Зимний лес заносило снегом. Вековые дубы, столь пышные летом, столь съединенные зеленой славой крон, одиноко вздымали черные неподвижные факелы голых стволов. Но и теперь, в кругу грустной блеклости, похоронившей под белым холстом бесчисленные свои шорохи и вздохи – листья, и теперь в деревьях этих читалась торжественность, мудрость, свежесть!
Дорога резко забирала в гору. Акрап делал большие усилия, глубокий снег и скользкая начинка из листьев мешали ему. Он чаще задышал, распушил ноздри, похрапывал, жаловался. Ланселот натянул поводья и спрыгнул с седла. Акрап благодарил: кивнул мордой, подрожал мышцами. Ланселот переместил лук тетивой к груди, подтянул ремень колчана, взял охотничью сумку, короткий стилет и рог. Акрап хорошо знал сигнал этого рога, слышал его на больших расстояниях и всегда прибегал на зов. Ланселот подкормил коня парой пригоршней овса, потрепал за гриву и отпустил.
- Поищи себе какую-нибудь не очень заснеженную поляну, друг Акрап! – сказал он и добавил уже себе: – Надеюсь, серебряные наконечники окажутся действеннее простых, хоть и не верю я, что эта птица – порождение химеры!
Ланселот вспомнил свои первые ощущения от встречи. Не страх – беспокойство, не беспокойство – смятение, не смятение – а что? Прыжок. Откуда? Сверху наверх? С ветки? С ветра?.. Да, был ветер, и белые хлопья завихряло в воздухе, все плато, изъеденное червоточиной оврагов, казалось складками большого покрывала! Вот если бы море могло так же замерзнуть посредине шторма! Но море далеко.
…Она появилась неожиданно. Беззвучно. Большая голубовато-прозрачная тень, крылья в изломе! Ничего подобного тем описаниям, что ему дали… Непослушные руки выхватили и натянули лук, непослушные глаза поймали ее острием стрелы, непослушное что-то отпустило стрелу… В тот же миг ему стало невыносимо. Он отшвырнул лук и побежал… и провалился в сугроб, в белую каменную воронку. На дне ее спряталась замерзшая лужа. Он пробил корку льда и до крови исцарапал руки…
Так завершился его первый «прыжок». Тень улетела, а Ланселот потерял Ланселота.
«Что же сейчас?» – спрашивал он, поднимаясь вверх. Шел с короткими передышками. Хлопья снега таяли на разгоряченном лице, бисеринки мелких капель усеяли бороду. Небо надвинулось, исчезло…
«Сейчас, – отвечал он себе, – люди в замках в долине знают о моей схватке, рассказывают друг другу немыслимые вещи. А лучший друг Виттэрик отказался. Уехал в Йорк. Верно, увидит мою жену, передаст письмо… Изменился, скрытен стал, ни во что не верит… Храни его Бог!».
Ланселот достиг плато. Тень Птицы любит эту пору. Может быть, чувствует его, единственного охотника, и вылетает, чтобы раздразнить его своей властью, своим отчужденным ликованием! Ну же, берегись, коварная сила, здесь Ланселот де Лак!
…Как затихло вокруг все! Как натянулось! Как огласилось небо в кровавом мареве… зашелестело! И вот… Она! Вот… Парит! Взвизгнула стрела. Одна… другая… третья! Что-то живое отделяется от тени, что-то живое угловатым крылатым существом падает вниз! Тень освобождается. Тень явственно светлеет, довершая гигантский зигзаг, сливается с молочной рябью, и нет ее!
Бежит стрелок, бежит к добыче, к легенде. Бежит целую милю… или миллион!.. И сердце позади, в смятении…
Птица мечется на снегу, вскрикивает, ждет. У нее подбито крыло. Серебряные наконечники делают чистые раны. Недаром же пьют господа рыцари из серебряных кубков!
- Это невозможно! – говорит Ланселот де Лак. – Это невозможно… чудеса сами идут ко мне в руки, – и подбирает птицу и прячет ее в теплую охотничью сумку.
«Наивный безумец! – рассуждал сэр Виттэрик по дороге в славный город Йорк. – Как живет?! С какими Богами празднует? Какие дикие обеты возлагает на свою уже полуседую голову!.. Затворничает в деревенской простоте, в звериных шкурах… ждет событий как украшений! И это – когда рядом жена-красавица! Ах, Ланселот, честней мне было умереть в турнире с тобой, чем молчать… Не мог, не могу я разделить с тобой эту новую легенду, слишком дорого ты бы за нее тогда заплатил! Нет… полно, оставайся ты лучше в неведении», – сэр Виттэрик хлестнул лошадь с редкой для себя лихостью. Ему захотелось ворваться в город на полном скаку, переполошить сонную стражу, натворить какой-нибудь безвинной беды и перестать думать. «Ах, леди Анна, ах, ну зачем?.. Храни вас Бог!» Его лошадь остановилась у самых ворот.

Ланселот де Лак приехал в город спустя два дня.
Жена встретила его кубком тостийского, ковровой гостиной, многочисленной челядью, вспышками то радости, то рассудка, то капризов… то борьбы с долгом супружества. Платье ее из тяжелых бежевых и красных шелков шуршало и пересыпалось как песчаные дюны, взгляды боролись, лучились, тускнели… Была она вся прекрасней прежнего. Она не любила его.
- Виттэрик передал вам мое письмо?
- Да, он сказал, что вы учинили травлю какой-то птицы.
- Я привез ее вам, леди.
- Вы… мне?! Это, верно, настоящий монстр? Вы ведь истребляете всех монстров!
- Я никого не истребляю, леди. Птица здесь, со мной. Вот она… – он развязал сумку.
- Но это же… это Чайка! – воскликнула она. – Откуда в такую пору? Признайтесь, вы были в южных морях?
- Это непростая чайка, леди! Она была ранена моей стрелой, но рана затянулась уже к вечеру… тогда я понял, что должен отпустить ее.
- Почему же вы не сделали этого? Или вас позвало окно моей спальни в башне?
- Меня позвало другое, леди. Эту чайку должны отпустить только вы!
- Ах, мне трудно вас понять. Почему я?
- Взгляните! – он разжал пальцы своей левой руки и протянул ей маленькое, потемневшее от времени кольцо. Леди Анна взяла его опасливо и прочитала короткое, тонко вырезанное на металле слово, свое имя: «ANNA»…
На следующее утро Ланселот де Лак покинул город.
Поняла ли она?
Услышала ли то, что услышал он?
Быть может, стояла на террасе, провожала глазами… шептала!
Неведомо!
Легенда жила в нем.

Сентябрь 1986 г.
SUC31834 Rotated (525x700, 93Kb)
ГайФавор 08 2 (594x700, 116Kb)

Новые стихи

Четверг, 13 Октября 2011 г. 20:26 + в цитатник
Я останусь в тебе

Аватара Иштар…
Цвет оливки – глаза…
Загляни, как нырни
В воды озера Сва.
В астрах все берега,
В астрах ночи Купал…
Пальцы словно листва,
В каждом шелесте – шквал!
Альбатросы лавин
На одних коготках
Доползут до вершин,
Чтобы слышать тебя,
Чтоб увидеть твою
Золотистую стать,
А потом улетать,
А потом умирать…
Тьма сгустится на миг.
Тьма лишь пламени вскрик –
Рикошет ярких снов,
Рикошет бытия…
Я останусь в тебе
Аватара Иштар!

13.10.2011
ishtar (213x300, 22Kb)

Из переписки разных лет

Четверг, 06 Октября 2011 г. 19:01 + в цитатник
Из переписки с Геннадием Прашкевичем

С Геннадием Мартовичем мы начали переписываться сразу после встречи и знакомства на Дубултовском семинаре в 1991 году. К слову сказать, это был последний семинар фантастики еще в значении «союзный». Помню Мишу Успенского, весьма амбициозного и нацеленного на большую писательскую перспективу. Конечно же, Зеркалова (Мирера), удивительно человечного обаятельного Владимира Михайлова, нашего «старосту» и главного подвижника темы фантастических сборов Виталия Бабенко, Даню Клугера… С Прашкевичем общались в уютном кафе Дома творчества по вечерам. Вокруг Геннадия Мартовича и собирался весь приезжий «молодняк». Его рассказы о вулканах Камчатки, о китайских пустынях, слушались как экзотический контраст к весьма «причесанной» и по европейски отлаженной реальности латвийского городка. Но контраст жил еще и в воображении самого Прашкевича, он этим искренне запитывался, дорожил, развивал… По нескольких писем, которые в последствии благополучно легли в мой архив, я разглядел Прашкевича и как «человека судьбы», неслучайного выбора, стойко сопротивляющегося невзгодам и неудачам, и как настоящего фантаста, способного в «малости каждой» найти идею, суть, приключение духа. Сегодня я хочу представить на страницах «Фанданго» текст одного из писем Геннадия Мартовича, датированного 16 октября 1993 года, и, конечно, от всей души поздравить «маэстро Белого мамонта» с высоким юбилеем, пожелать ему здоровья и неизменного творчества!

«Дорогой Валерий!
Письмо Ваше шло почти вечность, тем не менее, я мог ответить раньше, но…не мог. Лето выдалось тяжелое: оперировали отца моей жены, потом я возил его на Урал. Потом уехал в Москву, где наблюдал очередную контрреволюцию, теперь уложил в больницу жену. Эти больничные ночи… Одиночество в дороге… Одиночество за столом… Все это, впрочем, не помешало закончить исторический роман «Тайный брат». Там монах-доминиканец, спасая женщину, которую любит, понятно, – спасая душу ее, отправляет ее на костер. По-моему, очень современная ситуация, ибо сегодня, спасая чужую душу, конечно же, пытаются отправить ее на костер, или под пули, неважно… Но может, оно всегда так было?.. И вот странно, почему люди стараются почти всегда спасти душу соседа, но не свою?.. Роман мне, ко всему прочему, дал возможность еще раз вспомнить Зару, Рим, Константинополь, Венецию… Среди его героев Энрико Дандоло, суперпасионарная личность, на мой взгляд, и, конечно, папа Иннокентий 111… И Доминик Гусман и Франциск Блаженный… И на Боэция многое завязано, и, я думаю, достаточен дух Августина Блаженного…
Но Иннокентий, Иннокентий… Знаете ли вы его работу «О ничтожестве человека»?
Ваши вопросы…
Как поживаю, уже ясно. Трудно, но с интересом. Я жадно любопытен ко всему живому – к женщинам, к событиям, к проявлениям духа, как ничтожным, так и высоким. Мне пока везло – на друзей, на мир… Вот только усталость… Вдруг подступает усталость, потому что одинокая работа (а писательская работа поистине одинока) подтачивает, подтачивает тебя… Но это следует принимать как данность… Это, как в любви, всегда отдаешь больше, чем можешь взять…
Несмотря на весь внешний ужас, литература меня пока кормит. Я достаточно популярен, книги печатаются, вышел первый том собрания сочинений, но конечно, с каждым годом трудней…
Идеалисты…
Идеалисты бессмертны. Они не вымерли. Чем жестче будет жизнь, тем яснее они начнут проявляться. Истинному идеалисту необходим, как ни странно, бич, в этом Ницше прав. И писатели существуют, они пишут. Дерьма гораздо больше, оно на всех развалах, на всех толчках, во всех журналах, но так тоже было всегда. Пересчитайте, сколько писателей оставило след в вашей душе – истинный след – и вы увидите, их было совсем мало. Поэтому, зачем мучить себя бессмысленным вопросом: где писатели? Пишут ли? Конечно, пишут. И есть. Только они, может быть, уже не для вас проявятся, ибо человек к сорока годам уже определен, закован в дубовую шкуру и плавники его деревенеют. Но есть, есть писатели… Недалеко от вас Штерн Боря работает, один из лучших сегодняшних писателей… Не буду тыкать пальцем… Надеюсь, ответ ясен.
И карма не делась никуда. Просто в мире здорово надышали. Семидесятилетний бег вызвал одышку, масса отработанных газов, дерьма. Как же различать «шанель» номер такой-то? Она ведь создается не затем, чтобы подавлять запах дерьма. По-моему, она создается для того, чтобы подчеркнуть некую природную свежесть… Так что, и мир по-прежнему превосходен, насыщен чудом, в лучшем смысле невероятен… Даже льющаяся кровь не должна вгонять вас в унылость… Вот он, поворот мира! Жадно всматривайтесь. Не надо думать только о том, что смутно виднеется на горизонте. Чаще всего, это только блики творящегося вокруг вас.
Разумеется, я говорю о себе. О чем мы можем еще говорить, если говорим честно? Феллини как-то сказал, что если бы ему заказали фильм из жизни рыб, он бы сделал его автобиографичным…
Я долгое время думал, что таким меня, какой я есть, сделали очень порядочные люди, с которыми я общался. Но однажды я вдруг засомневался в этом. Слишком много дерьма во мне самом. Откуда? И я попытался практикой ответить на теоретический вопрос (на ваш вопрос). Взял круг писателей. Мне везло. Я общался с Ахматовой, с Плавильщиковым, Стругацким и т.д., и т. д. Но к встрече с ними, понял я, я уже был собой. Наука! – подумал я. Академик Щербаков и Шмальгаузен, и Будкер, и Поспелов, и Румер… Боже, есть, кого вспомнить. Но при глубоком анализе я понял: нет, к встрече с ними я уже был самим собой. Ну, хорошо, значит, мои друзья! Один сел в глухомани, другой сбежал за кордон, третий сделал карьеру. Херня! – сказал я себе, я уже был таким, какой я есть к моменту встречи с ними. Так, я, Валерий, добрался до третьего класса. На столе у отца лежал том Дарвина – «Происхождение видов». Разумеется, я не собирался его читать. Но бывший кореш – Паюза, за одну историю решил прирезать меня. И это было реально. Месяц я прятался дома, не выходя на улицу, зная, что Паюза меня прирежет. За месяц я изучил Дарвина, могу и сейчас цитировать, а Паюзу за это время взяли за что-то там. За хобот, наверное. Что ж, что, какой я есть, я сформирован Дарвиным и Паюзой.
Зная такое, легче жить.
Вы копались в себе? Откуда вы? Что вас сделало собой? Ведь вы, по моим наблюдениям, весьма не похожи на окружающих.
Ну вот, много времени отнял у вас. Зато, надеюсь, разговор завяжется. Жду вашего письма.
А пока – до свиданья. В следующий раз поговорим о «Предвестии». Чего-то мне в нем не хватает.

Геннадий Прашкевич

16 октября 1993 года»
Прашкевич (200x268, 21Kb)

Фантастика (продолжение)

Понедельник, 03 Октября 2011 г. 21:00 + в цитатник
\"Фантазии об утраченном\" роман

КНИГА ДЕВЯТАЯ
«Вот что значит умело выбирать для себя те сокровища, которые невозможно похитить, и укрывать их в таком тайнике, куда никто не может проникнуть; так что выдать его можем только мы сами...»
Мишель Монтень,
«Опыты», гл. 39

***
– Ты единственная, кто ближе всех. Ты правда мой дух... Но у меня совсем нет времени, нет ни на вдох, ни на шаг... Нет того привычного, которое так обласкивает спящих и молящихся во сне... В снах. Я думал, что замерзну в ледяной норе, я думал, что сгорю в жерле вулкана, или не стерплю самых сильных ядов, или растворюсь, как соляная кукла, в приливах незнакомого Океана, но я только сбрасывал и сбрасывал милые оболочки... Кто-то, слышишь, кто-то всегда верно и заботливо снимал меня с Берегов. Я сходил с ума от мысли понять это... Я успевал любить это непонятное, заражаться им, как доктор, делающий себе прививки вирусов... Я исполнял обряды, сущности которых уводили меня к страшным глубинам. Просветления подстерегали меня так же коварно и дико, как и ужасы, а щедрые заклинания едва успевали залечивать раны от молитв, и наоборот... Все менялось. Я жил отражениями, и они жили мной. Мы питались друг другом. Это – дуэль с Памятью, я знаю, это Война, которую начинает всегда только один человек против одного! У тебя тысячи секундантов, тысячи лет отсчетов шагов, тысячи лет на прицел и еще тысяча, чтобы пожалеть обо всем или ни о чем... Даже о той траве с кузнечиками, на которой стоишь, которую тебе подстелили в летнее радужное утро... Да, это красивая Война. Что же еще сказать о ней, если ты и твой противник бессмертны?! Просто тот, кто позволяет нам такие игры, безумно, слышишь, безумно любит нас... У него нет и никогда не будет Времени потерять нас или, хуже того, – заболеть забвением, отречься! У меня теперь так же нет такого Времени. Ни у кого нет надежды выиграть эту Войну. Это древние правила, ты еще не знаешь о них. Но я расскажу, я тебе все расскажу... ты чем-то смущена? Просто я вдруг только заметил...
– Это не смущение и не беспокойство, любимый, это – странность. Мне показалась удивительной твоя странность. Когда ты произносил слово «человек». Почему?
– Ты хочешь, чтобы я ответил сразу?
– Постарайся...
– Пока я созерцал свое летнее радужное утро и считал шаги к барьеру, много нелестного о людях я услышал... Мне, очевидно, хотелось в то же мгновение изменить их природу...
– И что же?
– Тогда кто-то из секундантов, кто уловил мои мысли, бросил шутку, что на Войне противника не выбирают. Это запало в душу.
– Так это прозвучало шуткой или истиной, в самом деле?
– Это прозвучало всем, всем! Я упал на траву, я стал задыхаться, биться в истерике и плакать от боли... Они видели, они смотрели молча, тысячу лет... без сострадания, как на своего!
– Ты так волнуешься, вспоминая это свое посвящение. Я больше не будут тебя спрашивать о странностях...
– Ну что ты, что ты... Ты спрашивай, пожалуйста. Ты ведь сейчас ближе всех и дороже... А знаешь, какую странность я замечаю теперь?
– Нет еще. Какую?..
– Уже утро. Опять утро. Пять тридцать шесть. А времени нет... Не осталось ни капли... и ты со мной.
– Вот это как раз не странно. Ничуть не странно... Я всегда с тобой. Что тебя пугает, чем тебя успокоить, хочешь, я обниму тебя?
– Да, хочу... Я еще хочу тебя попросить об одном. Обещай, что не забудешь...
– Конечно, не забуду. А что, разве тебе еще нужны «твои» просьбы?
– Да.
– Ну и какие они?
– Не дай мне уснуть...
Брама. Метаземля. Десять жизней назад,
или Настоящее пробуждение.

***
Я опять с вами, мои достославные и достоверные небожители, вы, чьи гениальные сердца, как фарфоровые сервизы в рискованных трюках эквилибра; поселенцы и погорельцы, чьи таланты не оскудели на промыслах в мутных водоемах Рыбьего Века; вы, кому так замечательно отворились привилегированные и навеки списанные кемпинги трущоб, отели авариек и пентхаузы голубятен, – я опять с вами...
И за разбитыми распахнутыми окнами моей ретушерской ночлежки, под чувственным шепотом теплейшего прилунного дождичка, дрожит эмалевый занавес дикого винограда; и тело мое, и я в моем привычном теле, на выкаченном языке настенного ковра, незаметно переходящего в низкую тахту и дальше в пол, раскинув конечностями, как богомол на бегу, в бессоннейшем обмороке, хрипло морочу очаровательные блюзовые тембры Тома Вэйтса, оказывается...
Оказывается, я умею пребывать в такой радостной неподвижности сутки напролет, ни о чем не заботясь и без всяких дополнительных усмирителей, включая и себя также. Объяснить это последнее загадочное обстоятельство, разумеется, означало бы лишить себя всех преимуществ ноумена1 ; хотя нельзя не покривить душой, но опыт мой в этом, похоже, также участвует, оказывается... Надо же, какое многообещающее словцо! Давно заметил – все лучшие слова вращаются вокруг «О». Оказывается...
Ну что же мне делать? Объявить себе неожиданный подъем? Уйти за окна... в ночь, в прилунный чувственный шепот дождя, или снова взяться за ретушь?..
Я искал ее повсюду, я нанимал такси на целый день, я обколесил все живописные окраины города... Я жду ее по вечерам в «Завалюшке», напиваюсь, не пьянея, и ухожу к себе – не спать...
Ее нигде нет, женщины в красном газовом платье, подающей мне золотистое вино. Нет замка с каминами огня и родника. Нет той дороги без обочин, по которой я шел или бежал с прививкой помешательства, оказывается... Что-то мучает меня... мучает... истязает... Ее датчики – во мне. Они светятся. Они живут там, в ноумене. Под кожей. В сумерках нестерпимого неутихающего гула глубины! Свода глубины! Нефа...
Я кружусь под этим нефом, я вырываюсь, проскальзываю, ввинчиваюсь в него, а кругом, кругом – лишь сводящие с ума дуновения парящих светлячков... О, смертная бессонность! Ты все отпустила уже, все разжала. Зачем же ты все еще оставляешь мне страх потерять и тебя?! Какое условие не соблюдено, какой последний штрих не добавлен к перышку улыбки на портрете, что лежит от меня в двух шагах, – растушеванный, раскрашенный цветущим пеплом перерожденных красок и гримов немыслимых?! Ты не изменился – вот это условие! Оно нарушает законы волшебства, и остается тихо негодовать, приплясывая, скажем, джигу или устраивая лежачие богомоловы бега. Бега протеста. Глупого, естественно, потому что с умным тебе давно не везет. Ум вообще с некоторых пор перестал тебя заботить, оказывается... И ты не удивляешься, м-да... Все может быть, говоришь себе, из того, что не может быть. Неужели и с тобой – было?!
Ага, запомнил, значит! Вытащил на себя это самое «неужели»... А зачем, скажи на милость, ты вытащил это «неужели» – не для того ли, не дай Бог, чтобы, стеная тут заживо разными блюзами и позами, с утра до вечера орать себе в уши самодовольно-прелестные инструкции: ах, достославные небожители, ах, фарфоровые сервизы!.. Тьфу, как ты мне противен, оказывается, как ничтожен, – жалкий практикант подворотен!
Какие материалы давались тебе, какие события выпадали, какие сотрапезники и соискатели подвязывались! Да все в сравнении с этими подношениями просто блекнет. В особенности, конечно, блекнет твоя изумительная хандра... Очнись, Несс, самое достойное и просто вообще «небожительское», что ты можешь сделать сейчас, так это поклясться себе под чувственным шепотом дождя отправиться в гости к лучшему советнику по всем запущенным в доску, закоростившимся автопортретам и радостям, – к приятелю Браме, не забыв прихватить флягу-другую приличной «отмывки» для сердечной ретуши. Смотри же не подводи себя – клянись!
Ах, вот уже и началось...

***
Приятель Брама, известный на весь Списанный квартал ростовщик бросовых благ и натуры, отхватил себе в пользование весьма завидное подворье: несколько одноэтажных построек, некогда служивших квартирами и гаражами. Здесь, на благословенном поприще, пребывал он, – велико почитаемый нищий, хитрюга, сумевший удерживать по себе едва ли не самую законную славу истого попечителя всех покинутых «небожителей».
Немало замечательных качеств характеризовало Браму как непревзойденного архитектора и психотерапевта мира сего. К примеру, внесословная налоговая инспекция так называемых «уборщиков народа» видела в самом существовании предприятия Брамы блестящий образец неких одновременно основополагающих и устрашающих принципов, волнующая властность которых только усиливается от невозможности их раскрытия и низведения.
Что до меня, то я особенно никогда не вдавался к тонкости и подробности отношений Брамы с клиентами, в характер его операций. С меня было достаточно того, что любезный чудак снабжал меня разными кисточками, красками и фототушью – неведомого, впрочем, происхождения – совершенно бесплатно и без всяких условий. Иногда, правда, я выполнял его заказы по омоложению портретов особенно полюбившихся ему персон, но самих персон лицезреть мне не доводилось...
Конечно, я допускал мысль, что Брама вполне мог держать эти произведения в качестве залогов под какие-то «особые» ссуды и прокаты, но, право, я не лез носом туда, куда ведет этого «выскочку» манок его пресловутого любопытства. Напротив, с легким сердцем и нейтральным носом я старался соблазняться преимуществами созерцательного плана, притом весьма заочного. Что же касается моего личного знакомства с физиономическими недостатками моих двухмерных пациентов, то их недостатки возникали передо мной лишь в качестве наглядного классификатора в огромном путеводителе по Божественному Замыслу... Порочной мысли переспорить этот Замысел у меня никогда не возникало. Но, однако же, что-то происходило со мной в процессе той легкой воображаемой игры, которую я шутя называл «Театром лицевых танцоров», заимствуя последнее определение у нравившегося мне писателя2 ...
События одной бурной ночи, знакомство с Элизой Мак Несс, мое странное переодевание в старинные одежды, бегство из неопознанного замка и последовавшие затем шлейфы откровений, снизошедших на меня в виде то ли яви снов, то ли бессонниц яви, а то ли мой собственный образ жизни на фоне обострившихся ощущений, – подталкивали к мысли, что я сам жажду, стремлюсь и уже мучительно-радостно ввязан в Театр лицевых танцоров... Но, стремясь, жаждая и участвуя, я не принадлежу себе – себе, которого не знаю...
В груди моей и в Памяти моей – страшные озоновые дыры, и через них, как через просторные колодцы, бьет, сквозит, проносится нежнейший изумруднейший первозданный Свет... Где бы я ни находился, в какую бы геометрию не облачал свое тело, я везде чувствую эти хлесткие толчки... Везде я слышу фантастическую трель жаворонка и сверчка, что поет мне женщина в красном газовом платье, и я разбираю – нет, с трогательным ужасом понимаю, что слышу – слова, которых не могу произнести... Этому состоянию нет конца. Я знаю, что Время как-то совсем иначе действует во мне, но я не умею объяснить, как... Оно не лукавит, говоря: ты можешь воспользоваться мной, – оно улыбается, выкрикивая: мне нечего измерять в тебе!
Мой ночной переход к Браме кажется чем-то сомнамбулическим: переулки сменяют проходные дворы, заставленные крадеными и разбитыми машинами, какой-то немыслимой дряхлой тарой, тюками чем-то и зачем-то собираемого тряпья... Я пользуюсь всеми возможными «сокращенками»: перелезаю через простенки между дворами по импровизированным лестницам из вбитых крючьев; коты и кошки с шипением воды в раскаленном масле прошныривают у меня под ногами... Некая темная безличность с бородищей гениев XIX века, под капюшоном гениев инквизиции тянет меня за рукав, пытаясь втолкнуть в дверь ночного борделя для малоимущих голубых, я отбиваюсь, но тут же за меня вступается совершенно ничего не имеющая из одежды красотка, выбежавшая из-под темного навеса парадного дома напротив, у нее счеты с бородачом... Лаконичным ударом правого кулачка в кастете она валит контрсексуального конкурента... Бородач противно взвизгивает и оседает. Красотка вдохновенно обмахивает мои небритые щеки наклеенными ресницами и угрожающе предлагает: «Сыграем в «орлянку». Три раза «орел» – ты мой... Два раза – я твой. Монета есть?» — «А если «решка»?» – спрашиваю со всей невинностью. «А за «решку» ты мне ответишь, негодяй!..» Теперь моя очередь взвизгивать и крутить колесами к ближайшему просвету подворотен... В просветах – блуждающие тени. Неужели так много бессонных в Списанном квартале? Иногда мне кажется, что их телесные обладатели научены проходить прямо сквозь стены или восставать из земли, подобно гномам или джиннам. Примечательным достоинством Списанного квартала является то обстоятельство, что здесь никого не грабят и не насилуют. Деньги, если они у вас, не дай Бог, завелись, отбираются каким-то другим способом, малохарактерным для обычной цивилизации! Просто в какой-то момент вы все отдаете сами, добровольно, без запинки, без сожаления, даже когда вас об этом не просят ни свои, ни чужие...
Брама никогда не выглядит озабоченным, независимо от того, когда и в какое время суток вы обрушиваете вес вашего тела на уличную педаль его домашнего «будильника». Педаль эта чем-то напоминает рычаг стенобитной машины (производимые при нажатии звуки всегда как бы остаются загадкой!), но вот срабатывает волшебный музыкальный механизм открытия врат, и вы щеголяете по прекрасному мощеному дворовому «паркету» в сопровождении босоногого всклокоченного Вудби, одетого в мечту вашей жизни – изумрудного цвета с белоснежной прожилкой плащ-жабо... Вудби, согласно его имени и представлениям Брамы, осуществляет идею Потенциального Бытия. Он считает себя первым представителем «седьмой» расы на Земле, сочиняет харизмы3 и служит у Брамы продолжателем его дела...
– Ты сегодня так раскручен, старик, и так прозрачен для трансляции! – Вудби просто не может обходиться без этих сложных, но весьма харизматических, как утверждает он сам, комплиментов, оборотов и смыслов. – Я приконтачу тебя к подходящим портам, обещаю, но это позже...
Вудби светит электрическим фонариком и торжественно подводит меня к дверям так называемой Главной Сокровищницы. Подвешенная на веревочке банка с краской и кистью всегда здесь. Ритуал сверки: Вудби аккуратно выкрашивает мою правую ладонь зеленой краской и требует немедленно оставить отпечаток на досках двери, что я проделываю с треском... Вудби удовлетворенно подсвечивает полученный результат с многочисленными потеками и некоторое время изучает явно заплывающие линии моей судьбы...
– Пока еще сходится, – констатирует он с напряжением. – Пока, но скоро может не сойтись, – с этими словами, присвистнув, достает из своего уникального жабо-плаща баллончик с распылителем и весьма уверенными росчерками струи закрашивает мой отпечаток под цвет двери – серый. Но вот дело сделано, баллончик исчезает в плаще, — и вот уже с немилосердной улыбочкой Вудби достает оттуда же «ключик», аккурат к тому навесному амбарному замку, что украшает двери Главной Сокровищницы. – Проходи, Брама здесь.
– Ты что же, запираешь его? – спрашиваю. – Вот не замечал...
– Да что ты! У него всегда свои ключи. Зачем нам бегать друг за другом...
– И то правда, – соглашаюсь я. – А ты что же, не будешь присутствовать?
– Вообще-то на мне сегодня Пивоварня и Обсерватория, но я буду засвечиваться периодами.
– И это правильно... Однако, Вудби, я, хоть убей, не помню, чем занимается Пивоварня и Обсерватория Брамы?!
– Чем занимается? Да какая тебе печаль! Говорю тебе, старик, подобру-поздорову, – твоя нелинейная релаксация повыше будет! Это действительно эфир. Все. Не огорчай меня больше.
– Разве я так навязчив, Вудби?
– Не то слово. Я просто не знаю, куда от тебя отпрыгнуть! А ты стоишь тут, прикидываешься расстрелянным крейсером, идущим ко дну... Даже если это и так, – ты в доке и здесь тебя подлечат и оснастят... Еще как оснастят! Будешь одним махом семерых побивахом... Я такие штуки с нуля сенсорю! Ну проходи, проходи, что ты все не решаешься, вопросами балуешь...
– Вудби, где Брама? – спрашиваю я, пытаясь обезоружить его язык недостойными подозрениями.
– Зачем нам Брама, Несс, ну рассуди... Я все про тебя знаю. Зачем нам Брама? У меня такой же плащ, что и у него... А голова? Голова уже давно точно такая же...
– Послушай, милый Вудби, — говорю я наконец серьезно, – вопросы сходства и различия – это как раз-таки то, зачем я сюда пришел. Но мне мало твоих заверений. Где Брама?
Вудби хохочет, выпучив свои молочно-голубоватые глазищи и подталкивая меня в помещение.
– Ловко я тебя, ай да ловко, этакого бессонного умницу! Да вот он, твой Брама, гляди... Забыл что ли, как это делается?
Я закрываю глаза. Я совершенно трезво думаю о том, что сейчас Вудби, как ему положено, расщепится и из него выйдет Брама, тот Брама, которого знают все. Они пожмут друг другу руки, подмигнут, раскланяются, и Вудби удалится продолжать их общее странное дело в загадочной Пивоварне и Обсерватории. А мне почему-то всего так много обещано здесь, в Сокровищнице. А на ладони моей не осталось и следа зеленой краски... А на портрете, что держу я свернутым под мышкой, так много неудачной маложивой ретуши...

***
Брама, которого знают все! Лучше и не скажешь. Так сказать, думаю, это сразу и со всеми потрохами войти в историю лучшего пиетета. Вот он передо мной – помазанник и самозванец, оригинал и калька самого себя в едином лице. А лицо его – крупное, веснушчатое, постоянно умиротворенное малиновым оттенком щек, и на нем, как самое трудно истолковываемое противоречие то ли характера, то ли наследства, – изредка пристораживается выражение: «нет, они все-таки сговорились меня разорить».
– И давно ты стал практиковать совмещение тел и личностей в отдельно взятом «себе»?
Он насупливается, как гений-режиссер, которому до чертиков надоели докучливые вопросы ни во что не «въезжающих» ассистентов.
– Хочу тебе заметить, мой дорогой Правитель, что мое отдельно взятое «Я» из этого состояния просто не выходит. И ты, вернее, твое творчество этому способствует даже сильнее, чем мое личное желание, с которым, ты знаешь, вообще меряться трудно. Но давай начистоту... Ты принес что-то, что тебе очень-очень удалось, я чувствую. Эге! – он грозит мне пальцем. – Все понимаю... Проси задаток. Идем... Проверим твою нескромность. Ты не волнуйся только, – тут все на самом деле принадлежит тебе. И давно... – он заводит меня в полутемный пустой зал, где в очевидной явности под низко висящей тусклой лампочкой присутствует круглый черный стол и несколько грубо сколоченных табуретов.
– Брама! Ты, по-моему, раньше был чужд всяких неприятных шуток. Что значит весь этот удручающий театр?
– А ты и не знаешь... Мы в помещении твоей именной Сокровищницы! Для начала присядь, привыкни к свету и осмотрись, – простой совет, как бессонный бессонному...
Я кладу свой сверток на стол, присаживаюсь на табурет и растираю виски захолодевшими кончиками пальцев и, наконец, пытаюсь осмотреться...
Вот и хорошо. Я все равно ничего не вижу. Вот и хорошо, что нет никакого стремительного «вдруг», что не бегут на меня разъяренные лошади-сфинксы, не обвивают мои ноги корни-чудовища, вырастающие прямо из досок пола, не превращают стол в огромную пиалу и не брызжет со дна ее ничей трансэкстатический свет... Вот и хорошо, что я об этом не жалею, как раньше. Как сегодня... Несколько самых чистых секунд беспричинного обмирания. Только шум – реликтовый шум раздвоенного сердца в висках... Но, помилуй, помилуй, сними ладони, Даэна...
...Они все смотрят на меня со стен комнаты: все портреты, даже те, которые я не хочу помнить, которые я вроде бы забыл по перерождению... Брама облачил их в дорогие багеты, спрятал под стекло. Он сделал из них галерею! Но ведь не создал же он эту галерею для того, для чего бы я этого не сделал никогда – смотреть и медленно-медленно свихиваться, взгляд за взглядом, морщинка за морщинкой, свихиваться от неверия и удивления, молитвенного удивления вашей связи... И ты весь содрогаешься, чувствуя, как нежно рычит твоя неуязвимая и беспомощная оболочка, как пытается сбросить сама себя и до молитвенного удивления сократить все эти тысячи тысяч странных времен глубины, впрессованных в прозрачную кожу стекла... Не твоя ли это кожа? Или это кожа Брамы? Зачем ты здесь? Чтобы удостовериться в его оправданиях, почему она ему нужна, удостовериться и принять дары уже без всякого залога, потому что залог как раз-то и есть эта кожа...
Теперь уж будь внимательным и подумай, почему он никогда не возьмет то, что ты принес ему в рулоне?.. Он откупится неумолимо и тонко. Он знает себя насквозь. И это «насквозь» –настоящая ретушь в его глазах. Все остальное – только волшебство... Только. Не более. Как это странно звучит – «не более», как ужасно!
– Что скажешь, Несс? Нравятся тебе твои сокровища? Они без единого изъяна, клянусь! Я так много тебе задолжал... Хочешь, начнем сводить счеты прямо здесь? Твои работы, твои гениальные подделки достойны всего! Ты сам, конечно, ты сам, мой Правитель, достоин всего! – он хочет казаться напыщенным льстецом, но его искусство казаться – бесконечно. Это суфлер, подсказывающий текст суфлеру, которому, в свою очередь, подсказывает текст другой суфлер, которому так же подсказывает текст еще один, а этому еще одному – предыдущий, а предыдущему... Но речь этой безумной эстафеты не замутняется, она льется насквозь, теряясь в истоках. О да!
Я жду. И Брама тоже ждет моего ответа, чтобы снова дать подсказку. Неужели так?
– Скажи, – говорю я, неотрывно следя за каждым своим бессознательным толчком и провалом, – а у тебя есть это «все»? Тебе не жаль будет с ним расставаться? Ведь не думаешь же ты, что твое «все» так приблизительно для меня...
– Ты изнервничался, – он вздыхает с видимым, но ужасающим меня облегчением. – Нет, правда, согласись, ты так растерялся и вопросы задаешь изумительно дурацкие... Что же мне с тобой делать – с таким?
Я вспыхиваю, я действительно вспыхиваю, черт меня побери совсем!
– Какие пассы, Брама! Какие неврастенические отступные! Ты только что говорил, что я достоин всего...
– Торгуешься, Несс? Ну, хорошо. Я допустил некоторые обобщения, но только лишь для того, чтобы облегчить тебе выбор. Хочешь вкусить каких-нибудь особенных достоинств? Это пожалуйста... Будешь нянчиться с ними, забавляться, пока не надоест... Люди любят заполнять пустоту. Все любят! Все любят компенсации... Эти портреты, что я собрал, – взгляни на них, взгляни на их совершенное уродство! Ты лишил их возможности получать компенсации! Разве ты честно поступил с ними? Они слишком устойчивы, слишком прекрасны, слишком глубоки. Им не на чем и не за что вымещать свои скрытые слабости и пристрастия... Ты позволил им невозможное... Ты дал им Свет, столько Света, чтобы каждый смог войти в темную комнату своего подсознания... Ты уверовал, что сделав это, они там и останутся и исчезнет желание убегать, искать хоть какие-нибудь сумерки... Если ты скажешь, что не понимаешь, о чем я говорю, ты просто болван, Несс! Я притащу тебе со склада какие-нибудь ближайшие стоптанные сапоги-скороходы, и проваливай на все четыре... стирай подошвы о каменные будуары ваших мировых свалок, чудовище!
Он ждет, пока я начну корчиться, вскрывать себе артерии мысленным взглядом или раздирать щеки ногтями, – словом, делать что-то человечески понятное и близкое, но я лишь пододвигаю к нему рулон с моим незавершенным мучительным автопортретом...
– Значит, ты меня не пустишь к ним, Брама? Мне не быть с ними, никогда самому не вбежать в эту проклятую темную комнату?!
– Ты с ума сошел! Ты псих!! Кто тебе сказал, кто тебе сказал, что ты уже не там? Кто?! Нет... Я просто не выпущу тебя оттуда, не выпущу – вот что я сделаю! А компенсацией за это, компенсацией, мой любезный нага, будет вот что... Вудби! – он щелкнул костяшками и как-то неопределенно провел рукой в воздухе... Тотчас раздался стук в дверь...
Изумрудно-изумительный Вудби вошел в Сокровищницу, словно лунатик, не прерывающий своих занятий: левой рукой он упирал себе в живот огромных размеров фолиант, на котором, как на подносе, возвышалась высокая хрустальная кружка с янтарным напитком; правой же рукой с карандашом Вудби сосредоточенно умудрялся отчеркивать в книге какие-то замечательные сведения, прихлебывать пиво, почесывать подбородок, пушить волосы на макушке и как-то вообще изучать пространство впереди себя и над собой. Он явно мог находиться в такой динамической аскезе часами, не замечая ни себя, ни каких-то «других» неудобств...
– Ты звал меня? – Вудби подходит к столу. – И вот ты здесь! Что у нас плохого? А... Несс, привет еще раз! Хочешь слегка надвинуть шоры? Глотни пива. Новый рецепт. Сусло не ячменное, а из семян этого, как его... словом, из семян какого-то дерева, Брама знает... У нас Обсерваторию ими вчера всю с ночи засыпало. Вот дела! А ты говоришь, чем там можно заниматься!..
– Вудби! – Брама всплескивает руками. – Болтаешь...
– Ну да, ну да... – Вудби кивает. – А кто мне помогать будет? Ты, вообще, будь здоров, зачем тут сидишь?
– Да вот, участвую в судьбе одного знакомого гения.
– И что гений?
– А это ты мне, будь здоров, ответь! Что ты насчет своей судьбы так давно отмалчиваешься?
– Я?! Ты ничего, будь здоров, не перепутал? Причем здесь я?
– Притом. Ты, помнится, говорил третьего дня, что не пора ли тебе явить себя миру, начать проповедовать... Был разговор, Вудби?
– Конечно, был. А кто меня за язык тянул, помнишь?
– Не помню, – Брама посмеивается...
– Вот и зря! – плащ-жабо на плечах Вудби встает дыбом. – Но продолжай, продолжай, покамест...
– Спасибо. Я продолжаю... Вудби, прошу тебя, отнесись к моим словам предельно серьезно... У нас есть кандидат на нового Вудби. Вот он пред тобой! Несс, ты уже понял суть моего предложения тебе?.. Это я называю компенсацией. Ты займешь место моего астронома-пивовара, а он уйдет в проповедники. Ты получишь то, что перекроет все твои тревоги и беспокойства с лихвой, в том числе и эти, – Брама берет рулон с моим портретом, но разворачивать не решается и смотрит на Вудби.
Вудби предусмотрительно ставит хрустальный бокал с пивом на центр стола, захлопывает фолиант, упрятывает карандаш за ухо и вдруг с неожиданным криком отчаянья валится на пол... Проходит еще минута, прежде чем я соображаю, что пророк Седьмой расы, опустившись на колени, с поднятыми кверху руками, читает текст одной из своих харизм:
– ...Ты убегаешь в следственный изолятор Памяти твоей, ты надеешься, что радиаторы твои еще полны свежего фреона чувств, но истинно – тело твое жаждет только декомпрессии милосердного воскрешения... Кто же допросит тебя с нежностью тишины? Кто же пожалеет тебя, так грубо запрограммированного своими электрическими учителями? Где ты услышишь ответ, о убитый Памятью, телом и учителями?! Мониторинги, тренинги, голограммы... клетки, клетки, клетки! Все экраны в твоем доме разбиты, и только искусственный снег покрывает тебя посреди запрограммированной на тысячелетие зимы! Ты пропиваешь последнюю зеленую ветку, что выросла у тебя на ключице под электродами, за святую ночь психотронной молитвы! Эти слушатели, чьи глаза давно подернуты молекулярными пленками отторжения!.. Что они ответят тебе, заплатившему последним ростком, стоящему среди искусственного снега, в пустой комнате?.. О, наконец-то я не умею больше плакать! Я так истреблен тобой, мой невменяемый сотрапезник, соуличник, сокамерник!.. Но никаким пластмассовым снам не содрогнуть более моих ресниц, никаким виртуальным соблазнам не вкусить меня, пасущегося пастыря единственной тишины, пастыря... – голос Вудби срывается на звук, напоминающий стрекот трещотки для птиц...
Мы вскакиваем одновременно: Брама и я. Мы успеваем подхватить самоубивающегося Вудби за руки. Он совершенно ослаблен, голова его валится на бок, глаза закатываются, так что видны только голубоватые белки с мелкой сеточкой кровоизлияний...
– Несс, Несс! – причитает Брама и прижимает его висок к своему лбу. – Сынок, все честно, все справедливо, все на самом деле! Нет, конечно, я никуда тебя не отпущу... Рано, слишком рано тебе идти туда... Вудби, Вудби, – он смотрит на меня умоляющим взглядом, – здесь, в моем кармане, мятные таблетки... дай ему две штуки, разожми рот... Это поможет, поможет... У него удар. Он еле жив... Что, что еще не так?! Не стой, как истукан, помоги его усадить на стул...
Я делаю все, о чем просит Брама. Я сглатываю слюну, завидуя тому, кого спасают мятные таблетки, и мне впервые делается страшно. Я топчусь на месте, я двигаюсь в замедленной съемке, и мне кажется, что тело мое сейчас сгорит, оплавится, мне кажется, что я уснул, впервые, и так правильно, так искренне – до тошноты...

***
Он признался мне, что ни единожды не развернул рулон с моим портретом, даже не боролся с искушением сделать это незаметно для меня. Впрочем, не знаю. Он вернул мне заметно потяжелевший рулон, обернутый сверху звездчатой фольгой-самоклейкой и попросил ни в коем случае не прикасаться к содержимому, вложенному туда, до утра следующего дня.
Смятенный всем произошедшим, увиденным, и услышанным, и подаренным, я покидал подворье Брамы с таким чувством, что был здесь последний раз... Почему? Что-то произойдет, что-то случится со всем аварийным кварталом...
У самых ворот он обнял меня. Было все еще так же темно, но в теплом воздухе после ночного дождя, как в парфюмерной лавке, разливался одуряющий аромат цветущей сирени и жасмина. Вудби стоял рядом и светил фонариком нам на руки. Мятные таблетки воскресили его.
– Что-то я еще забываю, что-то забываю... Вудби, напомни текст.
– Посмотри на его ладони, – последовал ответ.
– Ах, да! Ну, да ведь это совсем ни к чему... Я и так все вижу, – он извлек из-за пазухи увесистую пачку банкнот. – Только вздумай обидеться, – сказал и, повернув мою левую ладонь кверху, припечатал ее оной пачкой со всем своим актерско-ростовщическим пылом. – Теперь уж прощай, Правитель! Вудби, а ты что же, будь здоров, помалкиваешь?
– Да вот, собственно... – плащ-жабо неуверенно поводит плечами, – здесь не много, но все, что есть, – протягивает мне книжицу. – Я уже давно ее отпечатал в нашей пивоварской типографии. Пока единственный экземпляр. Храни, будь здоров! Тут все харизмы... Правда, страниц двадцать свободных... но заполнишь пробел сам... Обещал же я приконтачить тебя к лучшим портам, так уж не обессудь...
– Брама, – говорю я, совершенно растерянный и растроганный этими поспешными и щедрыми проводами, – у меня такие странные предчувствия... Мы все такие косноязычные этой ночью – ты, я, Вудби... Что-то недосказалось, недослышалось... Я ухожу, а у меня мысль, что скоро ничего этого не будет: ни подворотен этих, ни улочек, ни мостовой, никаких бессонных небожителей... Куда-то все это канет, исчезнет, растворится... Почему, Брама, почему? Ты даже не просишь меня выполнить тебе ни одного нового заказа... Что произойдет или что уже происходит?
– ...Происходит май, Несс, просто – май. Все цветет... Ты разве не привык, ведь ты не новичок в своей жизни. Ты новичок среди бессонных... Но вас уже достаточно научилось здесь... Для Земли достаточно. Ты любишь наш Списанный квартал... Он бесшабашен и уютен, он многих сблизил как друзей или как прелестников...
– Да, Брама, да, но продолжай, прошу тебя...
– Зря просишь, Несс. Я могу тебе сказать только одно: его никто никогда не собирался сносить... Никто и никогда. Потому что бесполезно сносить то, что не подвластно материальным законам. Завтра ночью аварийный квартал уйдет из города, весь, со всеми небожителями, как ты их верно окрестил... Ты же послушай мой совет сейчас... Кстати, я вызвал тебе такси. Оно стоит в переулке, ждет тебя. Уезжай. Хочешь, напейся вдрызг... Хочешь, найми его на целых два дня и держи рядом, как пса, но завтра – уезжай... Выруливай подальше за город, ищи дорогу, которую потерял когда-то! У тебя все есть, Несс, – все, что ты мог вспомнить... У тебя есть целая сокровищница памяти, у тебя есть Вудби и эта женщина... У тебя есть ты, ни йотой меньше, ни йотой! Прощай, Правитель!
Я отступаю, пячусь назад за линию ворот и дальше – во двор... Сердце мое колотится, вздрагивает на своих не таких уж надежных пружинках. Я не стараюсь успокоить его. Я думаю: сколько же стоило мне это безумное открытие, что ему тоже бывает хорошо ощущать эту какую-то очень условную зависимость от подвески, от страховки тела и пространства... Оно все возвращает, ничего не таит и давно ждет... Давай попрыгаем вместе, давай обольемся слезами, давай никогда не уснем, давай напьемся, давай убежим... Я научу тебя моим кульбитам, моим кувыркам и перевертышам. Я научу тебя играть в «панаса», в догонялки, в перегляделки... в левитацию, в управляемую летаргию, в сон и не сон, в путешествия к Метаземле... Я люблю тебя, на самом деле, чудовище обласканное! Кричи, кричи тогда громким и прерывистым «ай» троекратно!
Вот видишь... Тебе не за что меня благодарить.

***
«...Я, Донаэзис Темпладор, царь царей, лета сего моего пребывания в Списанном квартале небожителей, заподозрил нечто неладное в своем облике, будучи лишен избранницы моей, Молниетканой Пали, Ловчей Плащаницы, о чем загрустил безмерно и сан свой решил оставить ввиду не приличествующей ему незавершенности...» Погоди, погоди, погоди... О чем это я? И где я, собственно, нахожусь?..
Ответ возникал по мере сложного внутреннего «стягивания» этой самой анатомической собственности, которая, по-видимому, этот же вопрос и задавала...
Собственность сидела в «Завалюшке», выхлестывала самое дорогое и крепкое питье, какое только могла испросить для себя здесь, и пыталась уже в сороковой раз сочинить текст летописи... По правде говоря, сочинения никакого не происходило. Просто слова, зародившиеся где-то посредине полушарий, словно бы вытаивали оттуда, каким-то образом попадали на язык и вместе с непрекращающейся анестезией спиртного позволяли себе тихонько млеть, потираясь по небу, как коты на разогретой жестяной кровле... То есть им, – собственно, мне, языку и полушариям – это млеющее сочинительское безобразие нравилось донельзя. Эпитеты, имена и сравнения, а также стили, формы и приемы благолепно и сострадательно сменялись один за другим... Собственность участливо поддакивала процессу, но и не менее участливо отнекивалась от редакции содержания. Собственность предпочитала принимать «огненные отмычки» исключительно внутрь, доверяя всем метафорам и метаморфозам, и смиренно куражиться...
Конечно, в отсутствие собеседника весь мой драматический клуб должен был выглядеть комически-идиотично, но Боже, каких только завистливых комплиментов не погнушается окружающий тебя «сторонний прототип», в особенности ежели не чужд он харизматического красноречия и ежели снедаем желанием подсесть за столик к обгоняющему его в кайфе исполнителю! Ба, вот это я закрутил идею! Хотя причем здесь «прототип», я тоже не понимал, как и той легкости, с которой сыпал терминами... Но, очевидно, во мне стало-таки проступать пророческое вудбианское наследие...
«Завалюшные» прототипы, то есть посетители, а еще то есть – представители законспирированного экипажа Списанного квартала, стали регулярно объявляться за моим столиком, прикладываться к «огненным отмычкам» и таким образом, как они сами считали, милосердно разбавлять мою компанию...
Вскорости я заметил, что ранее подсевшие и «разбавившие» вроде бы занимают почетные места зрителей, но заботятся при этом установить очередность на второй, а то и третий круг... Когда же наконец драматическое сознание моей собственности развернулось с небывалым размахом и щедростью, я понял, что приглашен за свой разливанный столик в «Завалюшке» на самом деле не я, а они, и что я равноправный участник давно принятого священного ритуала...
– Ты так разбогател, потому что ты – остаешься! – эти слова мне грустно шепнул один из тех, кого я часто встречал на улицах с треножником нивелира. Он делал вид, что бесконечно занят снятием геодезического плана нашей трущобной местности. – Но согласись, брат, это тоже привилегия, по-своему... Кто говорит, что нет?.. Любой из нас, Вещих, готов был бы еще раз тряхнуть стариной... Я слышал, ты, пока бредил, вспоминал одну женщину и какую-то дорогу к замку... Ты знаешь, я тут, пока гуляю со своим переносным биноклем, наблюдаю, приглядываюсь... Нет, это ни фига не открытие, но послушай... Есть у нас одна улица с тупиком... Так вот... В бинокль-то я свой вижу, что нет там никакого тупика, понимаешь... Ну, ты просто подумай, подумай... Вот тебе чертеж, – и он очень живо изобразил на салфетке несколько косых перекрестков и кривых переулков, соединяющих части знакомых квартальцев. – Вот здесь – Брама... здесь – ты, а здесь – этот тупик... Когда совсем ничего не будет помогать, берешь машину, разгоняешься и... в стену!..
– Машина у меня есть, – говорю серьезно. – Здесь, в подворотне, такси с ночи катает...
– Это хорошо, – он улыбается и, подслеповато щурясь, вытягивает губами содержимое своего стакана. – Только парня освободи от хлопот. Он свой. Зачем ему такие стрессы. Ну пока, художник!
– Постой, геодезист, – я хватаю его за рукав. – Ты что думаешь, все это возможно еще раз... Окна пространства! Стены?!
– Скажешь тоже, – он вытирает испарину со лба. – Когда становишься таким великоотпущенником, разве будешь думать о разах... Эх, мне бы твои сомнения, уж я бы знал, куда их отправить да чем отравить!
«...Василиск, – думаю я, – точно он!.. Да нет – геодезист... Ну, это просто похоже звучит. С этим лицом я не работал, кажется. Ну, что же, мне так и будет не по себе? «Огненные отмычки» не действуют, летопись не звучит, а слушать я здесь больше никого не могу. После геодезиста.»
Она не придет, мой нелукавый неслучайный ангел, поющий фантастическую трель. Неужели опять и опять я буду колесить по городу, выискивая ее глазами, слушать поучительный фольклор таксиста, останавливаться у разных жутких забегаловок, пить, не пьянея, и ждать, когда изумрудный сквозняк хлынет в темя, как в литьевое устье, и в моем коконе вдруг шевельнется кто-то другой... Другой, перед которым я трепещу смертным трепетом и которого жду, как птенца! Царя царей Донаэзиса... Или? Сколько еще «или» можно прибавить к моему единственному Имени Отличия? Неважно. Пусть это будет Вудби, потому что Вудби – не имя, не должность, не термин, Вудби – это качество, состояние энергии, а значит, и всего.
Только это состояние может быть с ней сейчас – с ней, которой нет, нет нигде. Но она есть, о вещая благостыня и вещее проклятие, вещий виртуальный джаз вещего двоякодышащего сердца! Болван ты, разбогатевший болван! Выдерни себя отсюда, скорей...
Они вздрагивают – мои прелестные контуженные прототипы, видя, как я выдергиваю себя из кресла, едва не опрокинув столик, как, запыхиваясь, бегу к двери, спасая, словно от наваждения, мою анатомическую собственность, пока еще мою...
Улица. Канава. Бетонный лоток далеко... К черту лоток! Перепрыгиваю канаву, как болеро с вращением. Вниз... Сквозная подворотня с выездом на соседнюю улицу. Такси? На месте. Звездчатый рулон? На месте. Книга харизм Седьмой расы? На месте. Водитель мой? Где он? А... вот – человек. Отсыпается, набирается поучений... Не то что некоторые. Куда же теперь? Домой, в приют... Выгрести хлам и сжечь! Уничтожить все тщедушные летописи, все улики моего пребывания в Списанном квартале. Освободить каюту!.. Ладно, так и поступай. Бесись, бесись, болван, – и дано тебе будет...

***
– Ну что же ты меня не выпрямляешь, брат? – говорю я, приопуская спинку в машине и блаженно затягиваясь сигаретой. – Скажи, что я тебе надоел со своими заездами и пьянками. Да не берут они меня, вот какая история! Ну, кивни... Ага, видишь, теперь уже, кажется, – все! Ты и представить не можешь, что тут творится, в Списанном квартале! Здесь уши локаторами надо держать. Я тут таких чудес наслушался, ну впрямь что твои истории с пассажирами... М-да! А жаль, жаль, что я не замечал этого всегда. Хотя ведь так и не скажешь... Замечал. Даже участвовал. Господи, и зачем я так себе извилины путаю?.. Ведь все позади, все где-то там, куда не добраться... Понимаешь ли, что я разучился светиться в темноте, я все еще не провидец?.. Я все еще не тот, кем боюсь быть! Господи, неужели я действительно боюсь?.. После всего, после таких знаков...
– Не понимаю, – он бьет по тормозам, и я успеваю заметить только, с какой изящной предусмотрительностью выбрасывается его правая рука перед моим лицом... Чувствительный удар в зубы и есть то благополучное «заграждение» от неудавшегося выноса тела, которое я успеваю оценить по достоинству. Стоило запечатлеть это движение, особенно в связи с посолоневшим от крови вкусом слюны... Вот же сволочь! Но временный туман нокаутического похмелья успевает рассеяться раньше, чем я, не менее изящно, успеваю схватить его за ворот черной куртки и развернуть к себе под занесенный кулак... Смотрит. Смотрит с безоговорочным негодованием и согласием. Строго. Уголки губ чуть насмешливы...
– Вот начало, – говорит, – наконец-то... Эти азартные и счастливые дети бывают же хоть иногда справедливы к собственной злой ереси! Не светишься в темноте, не провидец?!.. Новая форма смирения, что ли? Мерзость, скучная мерзость, понял? Ну что ты уставился на меня? Бей, черт тебя возьми, – голос его меняется, в нем словно бы заискрилось что-то невозможным алмазным блеском...
– Солтаро!.. – еле выдавливаю из себя и опускаю кулак. – Но как же... Как тебе удалось так спрятаться?..
– Я всегда умел прятаться, а от тебя – в особенности. Кто меня учил?
– Тебе помогали... И у тебя всегда было больше сил, – я сплевываю через открытое окно дверцы.
– Не помню, – он безоговорочен в своем отрицании. – Этого я не помню. Мы всегда шли вровень, вровень и спасались...
– Спасались от равенства, – я киваю. – Но каждый от своего... Ты – от Охраны, я – от Памяти.
– Сам же сказал: от равенства! – он ухмыляется. – Открой бардачок.
– Что там?
– Некоторые замечательные аксессуары. Доставай...
Я медлю в нерешительности. Он, исключая возражения, цыкает, дергает защелку и сбрасывает мне на колени великолепный, снаряженный пластинами для зажигания и правки метательных серпов охотничий пояс...
– Едем, едем! – машина рвется с места. – Устроим еще один фейерверк назло Охране и Памяти! Смотри же, не вздумай мне только сказать, что ты забыл заклинания, Азарика!
Я не забыл. Шестьдесят девять их было. Или сто восемь... Их знали мои пальцы, ногти, иногда рисунки линий на ладонях! Что так вразумило и озадачило Браму и Вудби? Ретушь. Ретушь на ладонях была первой и первой перестала ею быть.
Водитель, мой новорожденный Солтаро, гнал такси по одной из пустующих проселочных дорог, взбираясь на хорошо знакомое мне с юности Княжье Плато – бывший танковый полигон. Вытянутое по меридиану и покрытое давними шрамами диких железорычащих оргий и стрельбищ, распаханное гусеницами, изъязвленное воронками от разрывных снарядов, иссеченное тоннами и тоннами осколков, а в иных местах заставленное могильниками из брошенной и подбитой в качестве мишени бронетехники, Княжье Плато в поздневечернюю пору выглядело как жутковатая драпировка чего-то еще более мрачного, монстрического, поистине земного...
– Ты что, здесь охотишься, – спрашиваю, – на этой свалке?
– Какая тут может быть охота. Всего-навсего – разминка серпов... Развлечение – как это называют земные люди.
– А как же с Тропой?.. Ты пробовал ее искать?
– Пока безуспешно. В этом мире все по-другому, Азарика. Это не Смоляной Луг и уж, конечно, не Белый Холст! И хотя это так, но боги Вневременья собирают отсюда большое количество своих добровольцев.
– Добровольцев?! Ты сказал – «добровольцев»? – переспрашиваю. – Ты не ошибся в слове?
– Скорее всего, нет, Азарика... Но давай оставим эту тему. Она мне не по душе. Я не позволяю себе раскисать – вот и вся Охота.
– Значит, я, по-твоему, раскисаю?
– Скорее всего, тоже нет, но мне хотелось вернуть тебе кое-что. Эти серпы, например.
– Это в самом деле мое оружие, то самое?
– То самое. Можешь убедиться... Собственно, для этого я и привез тебя сюда.
Он останавливает машину, разворачивается и, высветив фарами неглубокую балку, съезжает в нее. Глушит двигатель.
– Здесь мое постоянное укрытие, – объясняет. – Клейменый Оазис!.. Поднимайся повыше, оттуда вид на все предгорье. Надень пояс, что ты его держишь, как куклу!
«Упрек или распоряжение?» – подумал я. Впрочем, какая разница! Я находился рядом с тем, чей лицевой танец за многие века воплощений был гениально отработан. Я шел рядом с тем из Находящих след, кому удалось разомкнуть кольцо величайшей иллюзии. Я наблюдал одно небо с тем, с кем некогда, в прошлом Настоящем, должен был совершить то же самое и помнить об этом памятью Азарики. Я читал заклинания рядом с тем, кто сразу определил имя События, в котором предстоит участвовать, едва понадобилась его помощь, санкционированная Брамой... Они все обо мне знали заранее, знали о чудесах моей ретуши, о встрече с Элизой и о посвящении в Нессы, а потом в Вудби... Они ждали, когда я проснусь окончательно и пойму, что другого выбора не желаю. Они знали о том, что меня придется выталкивать и что я этого тоже начну желать, еще находясь в коконе, трепыхаясь в нем, прогрызая его в одиночку во всех Пробуждениях, во всех дуэлях с собой, со Временем и даже с ними...
Гранатовые Серпы, Лунные Остроглавы, Алмазные Скакалки, Стригущие Гиацинты, Жезлы Астара, Жемчужные Гребни, Монашьи Гольцы – летающие, поющие, разящие, спектрально сверкающие летописи Охоты окрасили собой небо над Княжьим Плато. Распечатанные точным именем События, они высекали из пространства неистощимую энергию Господина Желанного, словно бы купаясь и воркуя над ней, задиристо дразнили друг друга, протяжно фланируя, вычерчивали размашистые кометные хвосты... Застывали, клубясь на высоте, роем срывались вниз, скручивая и вытягивая вслед за собой пламенные спирали...
Ничего подобного я не ожидал от себя. В памяти Азарики не существовало картины одновременной и совмещенной игры воображения всех заклинаний... Ему никогда не приходила в голову мысль прочитать их все подряд, одно за одним. Почему же? Ошеломленный какой-то близкой подсказкой, я, вероятно, на минуту отключился от зачарованного созерцания метательных серпов, закрыл глаза... Когда же напряженно молчащий Солтаро тронул меня за плечо, я глянул на него и увидел перед собой совершенно изменившийся лицевой танец... Он сам не ожидал оказаться свидетелем этого моего нового опыта, или эксперимента, или странной неизвестно откуда полученной подсказки.
Ритуал одновременного полета летописных серпов завершился...
Метрах в сорока над землей, выстроенный в точную объемную копию, висел и колыхался в воздухе светящийся мираж – осколок города Трипуры, лунный ашрам Кавьядханы – Сваргалока...
Одновременно с этим и независимо от ошеломившего меня зрелища я понял, что это Замок Элизы и мой Настоящий Корабль... и он ждет. Пока еще ждет. Все пробуждения. Все Имена Отличий. Все Ложа...
– Скорей! – говорю я Солтаро. – Слышишь, давай скорей вернемся в город! Я боюсь не успеть уйти... до того, как уйдет Списанный квартал. Там – тропа, моя Тропа. Мы скоро расстанемся, Солтаро...
Он вздыхает и с напряжением, с дрожащим напряжением мышц восстанавливает лицевой танец.
– Хорошо, Азарика, ты знаешь, что говоришь. Теперь ты знаешь... Только верни себе, будь добр, метательные серпы.
– Мне нужен один, всего один. Я потом объясню, зачем...
Он досадует:
– Опять мне придется гоняться за тобой по всем Мирам и Пределам!
– Подожди, – я пытаюсь выглядеть, так же непринужденно – пытаюсь выглядеть шутливым болтуном, – кто из нас оруженосец?
Он не отвечает. Он абсолютно спокоен и с легкостью уворачивается от таких выпадов. Роскошный дуэлянт.

***
Точное имя События. Точное имя...
Оно уже вписано в маршруты и знамения этих двух дней и ночей.
Последние штрихи к автопортрету здесь, в рулоне, обернутом звездчатой фольгой. Время раскрыть кокон, если это действительно он... Если это не чудовищный иллюзион всей моей жизни...
Ночь за бортом. Такси на улице... Через час или два Списанный квартал покинет Землю. Кому-то из своих он предложит остаться, перед кем-то закроет Двери Перехода, кому-то даст точные инструкции и подведет к Тропе Одного Шага. Так происходило эти несколько лет, так происходило и в древности, во время, которого нет.
Вот они, мои сакральные атрибуты, на столе: кисти, карандаши, тушь, пленки, фотоувеличитель... А ведь правда, здесь всегда был свет – неиссякаемое электричество для бессонных! Я предпочитал свечи, когда работал, когда сочинял свои летописи лиц и глаз. Я сочинял лицевых танцоров, точнее, определенный и как бы всякий раз «непоправимый» портрет танца. Рано или поздно я обнаруживал, что места для лишних движений просто не остается, и тогда считал работу законченной, а танец – удавшимся, и всех отпускал на свободу – под волшебные стекла Брамы...
Рука моя научилась делать микроскопические поправки, словно бы и не замечая тех заветных тысяч и тысяч расстояний глубины, откуда я сам шел, а вернее – длился... Не замечал, как надвигаются своды, как все заметнее проступает на них этот звездчатый свиток – кокон Брамы, где лежу, или иду, или длюсь я сам, моя ноуменальная проекция со следами совсем иной ретуши...
На пол, на пол все атрибуты! – сметаю все одним движением и опять застываю... Доверие... все на свете вопрос только одного Доверия. Надеюсь, это-то тебе удалось понять? Конечно, с серпами все проще: они сами тебе совершенно доверяют, ты их Бог, – точное имя События или Отличия, голос, речь, руки, линии на ладонях, шум прилива крови в висках... Двоякодышащее сердце! Давно двоякодышащее. Со времен Наги. Теперь это время перестало быть только Памятью... Я тебе все верну, но ничего не отдам! Чьи это слова? Ее. Элизы, Блесны, Даэны, Гойрави...
Зажги страж-свечу, зажги! Пусть все будет, как тогда... Как всегда!
Смотри же теперь... Звездчатую фольгу нужно разворачивать очень бережно, со стороны темени... Вот под темечко ты и пододвинь свечу... Только ничего не рви, а распрямляй все складки... не бойся, не вздрагивай от хруста так, как будто услышал в нем стук Рубинового Тростника за плечами... Вот видишь! Теперь медленно вытаскивай оболочку своего автопортрета... В нем что-то легкое заложено внутри... Бритвочкой! Или, нет, ты же смахнул все волшебные атрибуты на пол... Тогда – зубами раскуси ниточки обвязок... не спеши, умоляю тебя! Не горбься, пожалуйста... Ты весь вспотел от усердия. Ты весь звенишь, звенишь и светишься в темноте, я же вижу! Разворачивай теперь «тело»... Оно большое, непознанное и уже как бы не твое... Но ведь твое же!
Изумрудный свет полощется на портрете!..
Легчайший, то ли из шелка, а то ли из самого светоэфира плащ-жабо!
Не вздумай забыть надеть его перед тем, как выйдешь из каюты и сядешь в такси, перед тем, как выйдешь к Тропе!
Не колотись, не колотись так страшно!..
Точное имя События здесь...
Огонь плаща. Огонь перерождения сделал твое лицо на портрете неузнаваемым! В нем зазвучал Танец, и вся ретушь... ретушь отмылась, растворилась, исчезла в тысячах глубин, Несс...
Никто не обманул тебя. Никто, слышишь, и теперь ты можешь измениться... Путь ведом.

***
Такси остановилось на съезде одной из ничем не примечательных улочек Списанного квартала. Странного вида пассажир попросил водителя не глушить двигатель, поставить машину на «ручник» и включить фары дальнего света. Было примерно три часа ночи. Майский воздух казался чуть влажным. Неистребимо пахло цветущей сиренью. Лучи дальнего света высвечивали в конце улочки серую, кое-где потрескавшуюся стенку тупика...
Водитель и пассажир вышли из машины. Пассажир отстегнул и протянул водителю красивого вида пояс, похожий на широкий охотничий патронташ. Секунду помедлив, пассажир извлек из кармашков пояса сверкающий предмет, похожий на маленький бумеранг, сделанный из цельного куска драгоценного камня. Водитель с неохотой принял пояс. Пассажир о чем-то задумался. Казалось, он просто разоружается... Порывшись за пазухой, он достал и протянул водителю увесистую пачку стодолларовых купюр, сопроводив свой жест недоуменным пожатием плеч. Реакция водителя оказалась такой же... Короткие мужские объятия абсолютно запутывали смысл происходящего.
Пассажир открыл водительскую дверцу машины и прилепил на клаксон руля сверкающий бумеранг так, словно тот был, по меньшей мере, настоящей пластиковой взрывчаткой. Двигатель такси продолжал ритмично подрагивать. Обойдя машину спереди, пассажир попал под лучи фар, и на мгновение на его теле вспыхнул и проявился изумрудного цвета плащ. Еще через секунду он сидел в такси на прежнем месте. Кресло водителя оставалось свободным. Водитель и не должен был его занимать. Он стоял на мостовой, ожидая чего-то...
Это «что-то» произошло столь стремительно и неожиданно, что могло бы вызвать у стороннего наблюдателя только шевеление волос на затылке...
Такси рванулось вперед, набирая скорость, как заправский гоночный «шевроле» на ралли...
Залпы фар дальнего света неумолимо вонзились в стену тупика.
Залпы фар погасли вместе с жутким рычанием и еще каким-то запредельным, едва различимым звуком раскроившегося насмерть автомобиля...

***
...Наверное, я просто поскользнулся, наверное, я просто упал на дороге, не имеющей обочин.
Я поднялся и пошел вперед.
Она ждала. Мое неизменное чудо чудесное...
– Ты?
– Я.
– Ждешь?
– Жду.
– Сколько ждать еще сможешь?
– Ни минуты не смогу.
– Тогда идем.
– Идем. А ты помнишь... те слова?..
– Еще помню.
– Тогда напомни мне их самой, еще раз, пожалуйста.
– Конечно... Слушай... Путь ведом – иди. Но идя, забудь о том, что Путь Ведом, ибо Идти, как и Плыть, как и Светиться, – тайна!
– Тайна, – повторяла она, – тайна!.. Какое это слово... Какое! Но ты ведь все расскажешь мне снова, все, что я забыла о нем, расскажешь?..
Конец девятой книги.
Конец романа «Фантазии об утраченном»
Январь – апрель 1997 года.
г. Симферополь
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Ноумен (греч.) — понятие в философии, обозначающее умопостигаемую сущность, предмет интеллектуального созерцания, в отличие от «феномена» – объекта чувственного созерцания. В неоплатонической традиции философов средних веков ноумен – важнейший атрибут. В интерпретации Канта ноумен – недостижимая для человеческого сознания объективная реальность, синоним понятия «вещь в себе». Ноумен – демаркационное понятие, указывающее пределы нашего познания, ограниченного миром явлений.
2. Имеется в виду американский писатель Фрэнк Херберт и его романы «Дюна» и «Мессия Дюны».
3. Харизма (греч.) – «милость, благодать, божественный дар» – исключительная одаренность, наделенность какого-либо лица или символа особыми качествами исключительности, сверхъестественности, непогрешимости или святости в глазах приверженцев или последователей. Термин впервые применен в социологической концепции Макса Вебера. В данном контексте харизма – некое произведение, наделенное благодатью.
76803270_large_x_d1b7f043 (402x604, 66Kb)
28143549dHDO (495x700, 129Kb)

Ана Дао о книге стихов Валерия Гаевского ( Гая Велерада) \

Вторник, 27 Сентября 2011 г. 23:08 + в цитатник
Скажу о Мирах Доверия, которым удивлённо причащаюсь… нет, не скажу – пролью течение сознания.
Это будет не «о-т-з-ы-в» – с непривычным мысленным акцентом запечатлеваю слово из лексикона логиков; не будет на моём маленьком белом кусочке холста слов земных пределов. Я буду звучать, выкликать, прозванивать пойманные смыслы не облекая их в чёткость, и да прольётся этот поток сознания о существе, пришедшем из забытых Землёй времён и пространств. О существе, глядящем нездешними стихийными глазами сквозь врученную Ему на входе в этот мир оболочку. Странно. Нет, не стихи Его странны – странна временная в вечности пристань чужестранного странника.
На своём ли Он месте в этом существовании? Вот он, вопрос, один из многих. Я знаю: в живой вселенной, даже в самых глубоких её пропастях, не бывает ошибок. Слу-чайных нет шагов. Значит, безошибочно Он бросил якорь в этой пристани. Значит, нужен именно этому пространству и именно этому времени. Вечный беглец от времени.
Мысль Его закручена тысячью восемью завитками, мысль завинчивается непознаваемыми для землян спиралями ДНК, Он смотрит на мир сквозь сложнейшую систему призм, находящихся, к тому же, в непрестанном движении. …Может быть, эта система призм выстраивалась с облачением Его во всё более плотные тела и наслоения памяти на спуске сквозь миры?!
Кто Ты, поэт?
Ребёнок, услышанный в себе.
Он родился под зодиакальным созвездием, дающим непонятную всем остальным чистоту. Родился, чтобы быть непонятным. Но непонятым ли? Может быть, это миссия Земли – понять Его? Но как же, в самом деле, сложно поверить в невероятную чистоту Того, кто, увидев столько тьмы, сколько не выпадало иным сломавшимся, сохранил ребёнка в себе!
Доверять алогично – вот единственный выход. К Нему должны слетаться мотыльки, потерявшиеся в ночи, исстрадавшиеся по вере и ориентирам. Парадокс: смутно-призмово-водный поэт становится ориентиром. Для всех, кому нужно укрепление веры. Придите к Его строкам, позвольте им вернуть вас в состояние единства с жизнью, в состояние бесстрашия и владения своей судьбой во Вселенной, где не бывает ошибок. Оставшись со-бой, сохранив себя, связь с собой изначальным, Он доказал, что вера и свобода – это истина. Положите на одну чашу весов доспехи из своих стереотипов, частокол лимбов, а на другую – бесстрашную свободу и безотчётную красоту.
По крохотным каплям-пылинкам понимаю Его исповедальность в странных строках. Не знаю, с какими эмоциями Он их создавал, и не спрошу, особенно о тех, которые требуют только молчания и скорбно сдёрнутого с головы обруча.
Нет, скажу о РАдостном. Мой любимый образ – «На шельфах ночи южных городов» – бездонный букет визуализаций и ароматов и отражений звёзд в морских водах. Они вечно изменчивы, эти южные города, но владеющий эликсиром Вечности может безгранично играть и их пространствами, и своими состояниями.
Есть в Его стихах пласт мифологический и пласт фантастический. Мифологические гимны – о пахтании океана, о Шиве, о Ганге, о горах Каф… – исполнены с таким вдохно-вением, будто Он сам присутствовал при творении мира. Хотя почему «будто»?..
Прелестные фантастические этюды «Заклинаний Белого Холста», да и не только, – свидетели Его самоотдачи и влюблённости в свой главный роман, гласные свидетели этой особой жизни, продолжающейся за пределами страничного пространства «Девяти сфер» и писательского времени работы; а разве может быть по-другому у того, кто в земном мире живёт по законам мира поэтического?
Всё отдадим когда-нибудь, ничто не возвратим. Но наш надвечный Источник всё вернёт, ничего не отдаст. Зеркальное отражение, как петель знака бесконечности?
Как же Он любит шептать слова-коды, фразы-коды, обрывки ключных цепочек ДНК! Ментально впитывая Эликсир, вновь и вновь возвращаться к собственным, годы назад сделанным откровениям.
Тайна тайн – алхимия поэтического творчества. Есть поэты, которые лишь успевают записывать за диктующими им голосами. Есть поэты, которые скрупулёзно обтачивают каждую строчку и ювелирно спаивают-склеивают её с уже созданной низкой. Я не знаю, к кому Он принадлежит. Возможно, ни к кому, потому что Он принадлежать не может по сути своей. Но любой поэт, если он истинный, – всегда неизмеримо больше, нежели видно и слышно вовне, и стихи уравнениями не бывают, какими бы путями они ни сходили. Иногда поэт сам не сознаёт, насколько больше задуманного им проскальзывает в подлунный мир с его стихами.
А Тайна переплавления подлунных событий и людей в поэтические строки? Стихи – философский камень превращения земного в звёздное. Необходимое для этого мастерство – особый взгляд, что сам по себе будет тиглем, переплавляющим обычное в священное, лазером, прожигающим плёнку реальности. А НЕ ЕДИНСТВЕННО ЛИ ВЕРНЫЙ ОН, ТАКОЙ ВЗГЛЯД?! Такой, как посвящение команде покидаемого капитаном корабля.
В один из вечеров фестиваля этого года мы говорили о степенях свободы. Снова подступает грусть от наличия ограничителей, главным из которых является телесная оболочка.
Необыкновенны должны были быть женщины, становившиеся прообразами Его стихотворных див. Что разлучало творца и муз, что заставляло их отказываться друг от друга? Кому неважен был гарудианин, спрятанный в земной клетке? Для кого внешнее липкое благоустроенное тепло оказалось важнее внутреннего убийственного жара?
Возможно, «Я не препятствие» – один из ответов?
Насколько Он научился примиряться с земными правилами игры?
Побороть плоть – вот зачем Он пришёл сюда.
Его цвета – все оттенки зелёного. Это Его божественный атрибут (изумруднейшее жабо, нефритовый свет, спектр состояний Его души от игривого до трагичного). Изумрудное солнце – в каких пластах Вселенной рождаются такие светила, откуда спустилось это существо?
Я пишу, подчиняясь времени: иногда оставляя постепенно заполняемый холст, спускаясь к земным делам – но возвращаюсь так, будто не уходила. Насыщеннее, раскрывают свой букет, если их пробовать не торопясь, перечитывать и каждый раз вчитываться по-новому.
«Наши тени обнялись… Насквозь! В трёх часах, где тропа – в перекладинах гулких под шагом корней, – Покачнулась как лестница, и подтаявший склон Демерджи Раство-рился…» Разве это ВООБЩЕ можно читать без светлых слёз?!
Стихи пласта Памяти о некогда утраченном – точнее, оставленном, чтобы испытать себя в мирах плоти и забвения, – пронзительны, как эфирная подпись под Договором, и пронзающи, как отточенный меч. «Сожгу власяницу и выйду на плато, В последней одежде обличья земного». Сложно описать вкус слёз от этих воспоминаний – это не грусть, не потеря, это причащение перед лицом непознанного и великого.
…Единственный, как можно не уйти за Тобой в эти ветра?!?!?!...
Иногда Он обращается к своему Господину Птицелову. Не тот ли это ОН, кто не сжигает черновики?
«Мой дух, я понял, я обнял твои подножья»… но это кто? Кто из Его множествен-ных сущностей?
Не ложью близорукой рвутся нити Договора, Но искушеньем пробы всё же усомниться в нём… Какое ещё создание Зодиака способно сказать эти слова?!
«Искусство видеть…» – не мантра ли, не одна ли из величайших мантр?
А заклинание Одину и Локки?!
«Картинки памяти страшны порой, но тем и многогранны. Ничто не объяснить ничем, не испытав хотя бы малость зла…» Ещё одна перекличка мировоззрений, и очень понятны эти строки-аксиомы.
Иногда Он присваивает посвящения позже даты рождения стихотворения. Похоже, это ещё один маленький технический приём проникновения в Вечность! Ей ведь безраз-личны даты, для неё имеют ценность только состояния.
Всё чаще вижу стихи о времени. Вот он, этот инквизитор. Враг, которого неизбежно надо превратить в своего учителя – иначе ничто не объяснить ничем. Впрочем, Переливт уже умеет обыгрывать время и в шахматы, и в русскую рулетку. Я присваиваю имена Его иным «Я» весьма условно… хотя в Его тигле памяти и опыта, прикрытом земной телесной оболочкой (надо отдать должное, достаточно добротной и эстетичной (не мог же ОН вселиться в невзрачные одежды)), многоголосица сущностей смешана так, что уже не имеет значения, какое условное имя использовать. Скажу ещё так: интересно, какими тайнами и рецептами владеет КАРШИПТАР, наиболее глубокое и загадочное из названных существ. Кстати, а кто, в свою очередь, скрыт в нём? Луч изумрудного солнца, достигший Метаземли из недосягаемых для телескопов далей?!
…А я была очарована посвящением Бернсу, разделяя увлечение музыкой госпожи Мак Кеннит.
Он часто говорит о рыбах – не от принадлежности ли (о принадлежности также упоминаю условно, объяснение смотрите выше) к водной стихии? Впрочем, не менее часто в Его произведениях появляется и огонь. Слияние двух православных стихий (относительно недавно я узнала, что православием изначально назывались арийские духовные знания, а называть их «язычеством» неверно).
Стихи Его не религиозны, потому что еретичны, но религиозны тем, что пропитаны несокрушимой верой в свет: красоту, свободу, бессмертие. Однако не перечесть, сколько раз Он падал и разбивался, оставляя о том горькие слова, пугающие, подчас отталкивающие. Я, кажется, чувствую Его боль как свою, и упасите Боги иных поклонников от такой душевной связи с талантами. Но так принято во Вселенной, что поэту нельзя питаться только сладостью мёда, иногда необходима и горечь коньяка. Придётся принимать испытания на прочность. Только не на излом… Как поклоннику уберечь себя от страха, что поэт погибнет? Только верить.
Два раза по сто восемь стихотворений. Непременно должен быть и третий раз по сто восемь.
А что потом? Неужели поставить окончательную точку? Нет, не может такого быть, это было бы неправильно. Потом – четвёртый раз по сто восемь и так далее, накруживая умножение священных чисел друг на друга витками бесконечной спирали.
Скажу о Мирах Доверия, как умею. Грустны или веселы эти слова – не знаю.

В мирах, где иные законы бытия,
Законы полёта и танца, не физики! –
Мы встретимся радостно, прелесть моя,
Навечно желанные и до слитности близкие.
В мирах за окоёмом окаянных земель
Примем отныне любые сюжеты мы,
И будет наш танец – огней карусель
Под песни, в земных путях недопетые.
В мирах, где властвует лишь красота,
Где от пыли подлунной очищены чувства,
Мы, вспомнив себя, вспомним и как летать,
В мирах запредельно иного искусства.
18 сентября 2011
miry (509x700, 64Kb)

Новые стихи

Понедельник, 26 Сентября 2011 г. 23:33 + в цитатник
Мир зелен

Мир зелен тебе, ясновзорая Лада!
Всему, что несешь в пестром ларчике дня,
Богиня, сварогиня, песня-рулада, –
Мир зелен! И чисты покровы огня…

Мир зелен, тебе, русовласая дива!
С ресниц, опаляющих жарче костра
Пылинки-планеты смахни мне игриво,
И пусть их расцветит сиятельный Ра!

И пусть наполняются вежды-стожары
Мирами Любови и Ведами слов,
И Мара колдует, и стелет примары
Под лунное буйство любовных шатров!

Искусы твои без тебя невозможны…
Искусства твои без тебя – сущий прах…
Вовек не печалься, ведь истины – ножны
Для сердца-меча во вселенных мирах.

Мир зелен тебе, ясновзорая Лада,
Всему, что несешь в легком ларчике дня…

12. 09. 2011
95edb4ba81fa (699x700, 252Kb)

Новые стихи

Понедельник, 26 Сентября 2011 г. 23:25 + в цитатник
Эликсир Настоящего

В лабиринте Удачи ступени горят,
Стены рушатся, падают камни…
Мало кто здесь прошел хоть бы дважды подряд…
Лица выживших глухи, как ставни.

В лабиринте Добра петли душат с утра,
В стылом мраке провалы да колья…
А под сводами воют стальные ветра,
И глаза у химер как уголья!

В лабиринте Любви помнят только долги.
Их взимают с души, как одежду…
И презренным пойдешь сам к себе во враги,
И не вспомнишь, где предал надежду…

Все же есть в этом ужасе где-то, поверь,
Невзирая на пытки и страсти,
Эликсир Настоящего – тайная дверь
В лабиринте по имени Счастье…

06.09.2011года

Новые стихи

Вторник, 30 Августа 2011 г. 11:49 + в цитатник
ЛАКУНА ВРЕМЕНИ

Время – янтарный лед…
Тает не под лучами.
Время считает Тот,
кто при вратах с ключами.
Время печет как йод,
шепчет, как шепот лунный…
Кажется, время ждет,
но не своей лакуны.
Кажется, время – вздох…
Кажется шепот – лаком…
Все воплощает Бог,
то, что и кот наплакал…
Плачет не боль, а смех,
пламенный, как уголья.
Время смиряет всех.
Время играет сольно.
Что еще за индюк!
Что еще за бравада!
Время – последний друг,
стерпит любого гада…
Время – астральный вор,
все обберет до нитки…
Время – богач, сеньор…
Мелочь в карманах – слитки!
Золота не достать!
Преданного не бывает…
Время не спит опять…
Что-то от нас скрывает…
Мы разобьем часы
Всех алтарей на память…
Время легко пройти…
Вылепить оригами…
Ветреный белый лист
преображенный в птицу…
Время находит смысл
в тексте пустой страницы.
Катится время с гор,
время бежит по кругу…
Все кружева, сеньор!
Все кружева, подруга!
Вот он Брабант, мой гранд!
Вот он, шарман вселенский!
Время – сто лет за грамм…
Купите?.. Это дерзко!
01.07.2011 года


Поиск сообщений в Валерий_Гаевский
Страницы: 10 ... 7 6 [5] 4 3 ..
.. 1 Календарь