-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Валерий_Гаевский

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.01.2011
Записей: 97
Комментариев: 21
Написано: 143

Все гениальное только кажется простым

Из философских дневников

Среда, 20 Июля 2011 г. 15:10 + в цитатник
* * * *
Освобождение по Дзэн, как я вижу, это невозможность оставаться в прошлом каждый момент, каждое переживание, каждое испытание, притом такая невозможность, когда исчезает сама очерёдность пребывания в каждом моменте… Каждый, и означает Настоящий.
Вы удивитесь, а разве всё в нашей жизни чувствуется как-то иначе?
Я отвечаю: следует «воскресать» из будущего так же легко, как и вспоминать из прошлого. Всё дело в том, что Настоящее – духовный эликсир высшего свойства…
Удержать себя в Настоящем – вот тайна из тайн, сила из сил, чувство из чувств! Первая подсказка на этом пути давно испытывается нами – это осознанная, а чаще неосознанная попытка управления длительностью.
Всё скоротечное препятствует возможности овладения эликсиром. Всё скоротечное, от физиологических процессов (включая сексуальные) до самых тончайших ментальных рефлексий – скорей всего делает человека только мишенью собственных порывов. Притом весьма невыразительных, укороченных и не только в Стихиях, но и самих Энергиях этих процессов и рефлексий.
Желание продлить нечто, не упустить начатое, не останавливаться на достигнутом, или же наоборот – не сходить с точки «омега» - сколько раз мы сталкиваемся с нашим бессознательным стремлением войти в образ пространства Настоящего через продление, через длительность?
Вполне достаточно для эксперимента под названием «одна жизнь».
Желание продлиться – наша как бы возвращающаяся память о том Неизменном, из которого мы вышли. Желание продлевать что-то – наш бессознательный спор со Временем, условностями которого мы все заражены и подавлены… Что же нам делать с такой Зависимостью?
И второй аспект – избавление от условностей может ли представлять собой только победу нашего Я над внешними иллюзиями?
Все нравственные условности, кармические, волеполагающие, волезакрепляющие – все эти зависимости имеют основой Время. Каких же усилий нашего Я будет достаточно для истинного Освобождения? Счёты с прошлым не должны превышать возможность их сведения в будущем, притом в будущем одной жизни! Следует понимать так, что нет таких ошибок, которые невозможно исправить сегодня или хотя бы завтра. Коррекция открыта для любых усилий, она проистекает через Выбор. Однако парадокс, по-видимому, состоит в том, что до тех пор, пока будет существовать этот В ы б о р, будет существовать сама Зависимость. Психологически ничто так трудно не переживает человек, как отсутствие Выбора…
Не правда ли, трудно ответить на вопрос: кто раньше достигнет духовного Эликсира Настоящего – человек, имеющий совершенную возможность постоянного Выбора, или человек, начисто лишённый психологических рефлексий Выбора как такового?!
В среднем большинстве люди за всё их «послерайское» историческое время строили своё существование на основе баланса между Желанием и Долженствованием. Различные комбинации этих двух аспектов составляют всю гамму нашего восприятия или невосприятия реальности, благодаря этим двум аспектам обеспечивается движение Личности, наконец, не эти ли два аспекта сами являются нитями кармической ткани, не они ли причины зависимости от условностей Времени? Совершенный Выбор может принести только совершенный результат, вызвать совершенное действие. Наш первый вопрос может звучать так: действительно ли совершенное действие перестаёт быть объектом для Кармического закона? Ответ на него, по-видимому, сущность из ряда запредельных… Ведь если совершенное действие абсолютно безгранично в гармоническом плане и обладает сколь угодно протяжённой длительностью, подобно движению Света, куда может быть направлено это действие? Помыслим… Если допустимо распространить вышеупомянутый Кармический закон на явления природные и, к примеру, на Свет, то очевидно, что накопленный им отрицательный кармический результат будет равен нулю! Итак, мы констатируем: несмотря на все видимые нам преломления, Свет, который является Божественным демиургом, в энергии своего совершенного действия неизменен, так же неизменен он и в длительности. Схоластическое утверждение, что отрицательным кармическим результатом существования Света является Тьма, им порождённая, такой же схоластикой и остаётся, потому что по аналогии следует задаться вопросом о наличии Тьмы как таковой, не только на физическом, но и на астрально-эфирном и даже атманическом уровнях. То, что сознание воспринимает как Тьму, в лучшем случае есть лишь образ наших иллюзорных зависимостей, порождённых идеей н е с у щ е с т в о в а н и я. Заметьте: только «идеей», ибо реальное виденье и ощущение Несуществования существующим сознанием – нонсенс…
Из всего сказанного следует, что совершенный Выбор, порождающий совершенное Действие – наш первый Ключ к духовному Эликсиру Настоящего, к «каждовости» переживаемого состояния, к длительности, способной выйти за пределы зависимости от условностей Времени, за пределы размежевания Желаемого и Долженствующего, за пределы дробления и деструктуризации Единого и непреходящего Я. Сознание Дзэн, Сердце Дзэн, вновь и вновь омытое Эликсиром Настоящего – бессмертно! Так я Слышу, и так говорю об этом.
"Великое священнодействие"
08.12.1995

Отзывы о романе "Фантазии об Утраченном"

Суббота, 16 Июля 2011 г. 23:25 + в цитатник
1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

«Тема, которую я давно пытался развить в своем творчестве, обдумывал и философски выстраивал в своем романе, это – реинкарнация. Разумеется, перенесенная в фабулу историко-фантастического и даже метафизического планов повествовании, тема эта приобрела черты весьма необычные… Об этом пишет один из моих первых рецензентов – известный российский писатель-мистик, востоковед и философ Аркадий Ровнер (текст рецензии я поместил в первом издании романа в качестве предисловия)»

Автор

Роман писался пять лет (1992 – 1997) по очень своеобразной хронологической системе: после 1 главы (книги) последовала 3, затем 2, после 4, затем 6,5,8,7 и 9. Поэтому текст имеет как бы два варианта прочтения: последовательный и тот «спиральный» который автор заявляет, как свое писательское «ноу-хау». Данные тонкости не сказываются на сюжетной линии, тем более, что все главы можно рассматривать и как отдельные произведения, однако, собранные вместе они представляют собой общее мозаичное полотно. Все книги романа написаны в несхожих стилистических манерах и являются по замыслу блоками разных литературных жанров, к примеру 2-я книга – это «псевдопиратский роман», 3-я вариация на тему сказок «1000 и 1 ночи», 4-я – эпос в духе «Махабхараты», 5-я – космическая притча о клане охотников, 6-я – чистое фентези, 7-я – эротическая элегия, 8-я – философская сказка 9-ю можно назвать гротесковой социальной утопией. Впрочем, данная попытка «развесить» ярлыки весьма приблизительна, ибо текст «Фантазий» говорит сам за себя, он хранит много тайн и значений, при том, что приключенческая канва не утрачивается от первой до последней страницы.
Роман «Фантазии об утраченном» был издан в Симферополе под эгидой Клуба Фантастов Крыма в 1994 году пробным тиражом 500 экземпляров за счет средств автора. Тираж разошелся за пол года. Книга получила широкий отзыв читателей и ряд публикаций (отзывов). В декабре 2004 года книга была выдвинута на соискание премии автономной Республики Крым в номинации Литература. В начале июня 2005г. роман заявлен на конкурс «Звездный мост» (г. Харьков) в номинации Дебютная книга. / Star-bridge @ mail. Ru/


2. ОТЗЫВЫ И РЕЦЕНЗИИ /выдержки из газетных публикаций и читательских текстов/

«В наш технотронный век хрупкое пространство, созданное не корпоративным художником, остается единственным средством, которое опережает, которого боятся и с которым не совладать – сверхмощным средством поддержания сокровенной жизни, которое легко обходит динозавров военно-промышленных агрегатов и с которым не совладать бандам угрюмых авантюристов, застолбившим полигоны и лаборатории смерти культуры.
Девять фантастических новел Валерия Гаевского – это маньеризм и романтика, дисперсия и концентрация, полифоническая одиссея, это стилизация и аутентичность, акустика и пленэры – жанр счастливых находок…
В этих новеллах-жемчужинах происходит самоузнавание и самовоспоминание во вторичных классических образах и приключениях. Посреди тотальной нашей потерянности может ли быть что-либо отраднее этих послушных доверчивых и ностальгических событий и встреч...»
Из предисловия к роману
Аркадий Ровнер, г. Москва
27.03.1999г.

«…Абсолютная реальность бесконечно растекающаяся во времени, то перерождает людей в крылатые существа, то одухотворяет в растения и птиц, то разворачивает грандиозные панорамы битв богов и прочих небожителей, сил Света и Тьмы. Величественно выплывающие из океана морские сфинксы, космические птице-люди и повелители подземных царств, драконы и небесные девы – вся эта фантасмогория первообразов из разных пространств и времен таинственно соприкасается с жизнью героя, художника-ретушера, как бы переживающего череду своих воплощений то ли в творчестве, то ли в снах…
…Умелая аранжировка в романе преданий кельтов, мифов вед, «Махабхараты», «Авесты», ирландской, суфийской мифологий переплетается с мастерской стилизацией «пиратских романов», восточных сказок. Текст самого романа созданый на основе мифических и религиозных текстов, становится, как говорит автор, «переводом великого Мифа о Потерянном и Обретенном».. Написанный неспешным метафорическим слогом, роман явно контрастирует с современной скороговорческой прозой. Он многопланов, неоднозначен, причудлив, богат интеллектуальными и поэтическими медитациями…»

из рецензии Светланы Ягуповой
писателя-фантаста, лауреата
Государственной премии АРК
«Литературный Крым» от 18.06.2004г.

«… Автор формулирует невыполнимой миссию воплощения универсального мышления, при этом подчеркивает, что любая (по крайней мере из представленных в романе) модель мироустройства, которая зиждется не исключительно на инстинктах, не есть возможной в интерпретациях, а существует в своей цельности и трансцеденции.
В целом книга представляет интерес для читателей и являет собой замечательный акт развития крымской литературы.»

Из рецензии Анатолия Стоянова,
философа, писателя, члена
Нац. Союза писателей Украины.
«Литературный Крым» от 18.06.2004г.

«Роман «Фантазии об Утраченном» – это грандиозная эпопея, создание энциклопедически образованного ума, стремящегося к обобщениям, которые непривычны читателям дешевой массовой литературы. Это грандиозное полотно, соединившее в себе разные эпохи и разные страны, разные стили и разные жанры, героев разных литературных произведений и богов разных народов Земли. «Фантазии об Утраченном» – это некий всплеск литературного дара, некий выброс глубинного творческого огня, сравнимый с такими достижениями в фантастике, как «Туманность Андромеды» и «Часа Быка» Ивана Ефремова. Но если бы дело ограничивалось только фантастикой! Этот роман – родной брат по духу таких вещей, как «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого и «Игры в бисер» Германа Гессе…»
Из рецензии Сергея Могилевцева,
писателя-фантаста, драматурга,
члена Союза театральных деятелей России.
«Крымские известия от 22.09.2004г.

«Роман написан на стыке прозы и поэзии, где проза наполняется образной красотой поэтического звучания, а афористичность слова, свойственная поэзии – многозначностью смыслов, превращающих отдельную фразу в целое повествование…»
Нина Боброва, историк,
сотрудник издательства «Таврия»
«Крымские известия» от 22.09.2004г.

«Профессионализм Валерия Гаевского проявляется в том, что он способен в рамках знакомой ему метакультуры не только интерпретировать известные образы (Колдун-Шотландец, Ворон, Охотник Солтаро), но и создавать новые (Гримм). Его повествование похоже на переплетение кружев, на сагу, песнь, эпическое сказание… Это давно забытый, но новый для современного читателя жанр…»
Ирина Сотникова, поэт,
«Крымские известия» от 22.09.2004г.
«… Открывая для себя некий пласт мироздания, я, попутно, строил свои догадки. Поэтому в тексте «отзыва» автор неоднократно натолкнется на слова «возможно», «вероятно». Каждая пройденная веха (книга) звала или требовала схватить ручку, дабы высказать своеобразный вывод... Просто из-за желания узнать: а совпадает ли мое понимание с мнением автора? Увы, но я не сталкивался ни с чем подобным ранее. Поэтому мне не с чем сравнить роман, не с кем проводить аналогии...\"»
Гариф Поленберг,
писатель-фантаст

«…Герой романа идет по коридорам времени в поисках самого себя, но вскоре понимаешь, что полем его деяний становится вся вселенная со всем множеством миров. Путешествия во времени переплетаются с пространственными путешествиями и Тропой одного Шага можно отправиться Мирами Охоты с Белого Холста (название планет) на Смоляной Луг и еще дальше. Или сквозь пещеру отшельника Нимфала в мир дракона Ажи-Дахаки. Каждый раз при переходе в иной мир приходится перерождаться, читать и чтить его Библию, его закон, чтобы знать их и не растратить суть свою. Так постоянно от перехода к переходу, от Библии к Библии, пока не осознаешь: «знания есть притча». Притча этого мира, которая абсолютно бесполезна в другой Вселенной… Говорят, что настоящий мастер отображает в своем произведении устройство Мироздания. Так стоит ли сомневаться в том, что «Фантазии об Утраченном» творение Мастера?
Взят им самый жалкий нищий из нас Великий Маг, упавший в этом мире на самое дно, лишенный своей мудрости, изуродованный до неузнаваемости данным временем, общественным воспитанием, тяжелыми привычками… Уже не исправить прожитое никакими силами, да и сил уже нет. Остается одно – Любовь, ее все пронзающий свет…»
Из статьи Николая Немытова
«Девять ступеней возвращения себя»
(не публиковалась)

«… Удивительны выходы на планету занесенную снегом, бытие на которой не имеет земных соответствий… В этом-то и блеск находки автора, что по сути самому читателю нужно взойти к тем высотам Проникновения, чтобы уяснить замысел перерождения главного героя, его, так сказать, «купание» в кипящем молоке и масле иных измерений…»

Сергей Савинов, поэт, литератор,
журналист, член Межнационального
союза писателей Крыма

«…Мир чудных историй поведанных автором непрост. Он для тех, кто помимо любви к фантастике, находит для себя нечто в познании себя, в поисках мудрости…»
Ирина Степанова,
филолог, журналист

«…Не так уж много таинств в этом мире: танец шамана, море, пламя, слово, – эти ассоциации подспудно, не нарочно сами собой возникли при чтении «Фантазий…» и какие бы обертоны не обрели повороты сюжетных линий, это – роман Гаевского.»
Юрий Майданов,
поэт, бард

«…Буквально с первых срок осознается, что у тебя в руках очень непростая, даже совершенно неординарная вещь. И чем далее читаешь, тем более убеждаешься в том, что роман не «загружен» негативом нашей реальности. Он абсолютно светел, от начала и до последней строки.
После прочтения не остается никаких отрицательных чувств, требующих времени для переживаний. Остается ощущение только светлой харизмы, защищающей теплым облаком,. Очищающей от внутренних диссонансов…»
Лариса Чикишина,
творческий работник

«…Этого не сможет снять даже Голливуд. Денег не хватит. Прочитав роман В. Гаевского поражаешься размаху фантазии автора и «нахальства» в хорошем смысле слова. Такое ощущение, что он сам бывал и принимал участие во всех фантасмагорических действиях – так реально живописуются малейшие подробности им же выдуманной истории…»
Маргарита Фитриди,
архитектор-реставратор

«…Роман В. Гаевского «Фантазии об утраченном или девять сфер пробуждения» появился не случайно в это время, время переосмысления человеческих ценностей. Он явился новым направлением в литературе. Связав фантазию и мистику, мифологию и историю, в разных художественных жанрах, автор сотворил непохожее на то что сейчас называется «чтивом».
Роман интересен не только своей необычностью, но и тем, что его герои мыслят и чувствуют непривычно для нас, обывателей. Их жизненные позиции,. Их задачи на земной срок возвышеннее, чище и намного сложнее.
Непредсказуемость ситуаций держит в напряжении и не позволяет отбросить книгу. При чтении представляешь – видишь все столь ярко, как смотришь на картину…»
Ирина Рейдер, психолог

«…Этот полет фантазии, это ощущение парения – буквально материализуемое в «Лиллавэе», «Наге», «Гаруде» – там, где перестают уже действовать законы земной гравитации и даже – порою – земной логики событий – захватывает настолько, что впадаешь в какой-то радостный транс, в эйфорию, когда возможным кажется буквально все, любая неожиданность на этом пути воспринимается совершенно естественно. Лично для меня образы текста обладают поразительной зримостью – вплоть до синтезированных ощущений временами. Первый полет в «Лиллавэе» сопровождался вполне отчетливой музыкой типа Китаро; не говоря уж о ночных звуках индийских джунглей в сказани о Кавьядхане или молчании пустыни в которое вслушивался Кабир. Очень бы хотелось сделать ряд иллюстраций…»
Ирина Федотова, последователь школы теософии
Из статьи «Заметки на полях
«Фантазии об утраченном» или
дифирамб доверию» 2000г.
(не публиковалось)

«…Я приобрел роман, и через какое-то время прочтя его, поразился, что вот рядом живет писатель-философ, виртуознейше владеющий своей профессией, но не имеющий от нее заработка. Может литература уже никому не нужна? Да нет, в том же поезде я прочел бестселлер Дэна Брауна, разошедшийся миллионными тиражами. Причем Дэн Браун явно отдыхает там, где Валерий Гаевский выходит на тропу творения. Его, Брауна, популярный религиозно-мифологический символизм, пристегнутый к детективному сюжету ради его оживления и конструирования сенсации, не идет ни в какое сравнение с символизмом Гаевского, поскольку далек от понимания мифа и символа как от явленного отзвука психодуховных миров земного человечества. Отсюда его герои – механические статуи с традиционным, ограниченными общепринятым для такой литературы, набором психофизических данных.
…Гаевский довел литературу действия до совершенства, и она в конкретном воплощении его романа перестала быть тем эрзацем, который пренебрежительно именуется массовой культурой. Его роман явно не принадлежит к массовой культуре, его не станет читать любитель сладенького, кисленького или ужасненького, а если и станет, то устанет. Это не легкое развлечение. Но это развлечение благодарное…»
К роману хочется возвращаться, что, согласитесь, случается не часто. Он требует неоднократного вчитывания и разгадывания, потому что настоян на мудрости веков и таит множество открытий для ищущих…»
Вячеслав Беспалов, читатель,
«Литературный Крым» №41-42
от 25 ноября 2005г.

Прочитать или скачать роман "Фантазии об Утраченном" можно по ссылке: http://www.fantclubcrimea.info/books.html

Аудио-запись: Дидюля

Суббота, 16 Июля 2011 г. 22:19 + в цитатник
Прослушать Остановить
5715 слушали
52 копий

[+ в свой плеер]

Космические мотивы Востока

Метки:  

Понравилось: 1 пользователю

Отзывы о моих произведениях

Суббота, 16 Июля 2011 г. 22:05 + в цитатник
Вода жизни
(Отзыв о повести Валерия Гаевского «Заповеди для язычника»)

Жернова истории обратили изначальные знания в пыль. Знаки «плюс» и «минус» поменяли местами, объявив греховным то, что составляло сущность человека, сущность личности. Что же это за сущность? Что тысячелетиями вытравливали из нас (и довольно успешно)? Свободу.
На Кельтаре нет вождей и богов, нет посредников между сознанием и знанием. Каждый человек – священнослужитель Леса, Лес – воплощение мудрости Вселенной, открытой зрячим сердцам.
Три стороны Посвящения – Проникновение, Совершение, Искупление. Каждое человеческое (и не только) существо выбирает, как, в каком порядке и когда познавать эти стороны. Конечно, может показаться, что обстоятельства и воля Леса ведёт героев к их итогам – но ведь жнут они только то, что сеют сами.
Повествование так и не становится эпическим, хотя на кону судьба целой планеты. Мифическим – да. Как признавался сам создатель, отличие его повести от других произведений фантастикоэкологической тематики – в том, что у него «захватчикам противостоят два человека и сам Лес». Почему? Не потому ли, что эти два человека по силе своей – не силе паранормальной, прикладной, а по силе устремления – равны целому человечеству? Некоторые эзотерические течения утверждают, что все души человечества когда-то составляли одну душу первого человека.
Мифы рассказывают об основателях цивилизаций, богах и героях, которые передавали людям основополагающие знания – огня, медицины, законов… «Заповеди…» пронизаны этим духом мифотворчества, и мы становимся свидетелями рождения легенд и истории – здесь они неотделимы, если помнить, что легенды – это просто давняя-давняя история.
«Культурным героем» преданий далёкой планеты Филомель, дошедших до нас в виде эпилога повести, становится дель Корхедо – когда-то безликий винтик военной машины своего мира, он совершил «всего лишь» то, что доступно каждому человеку, - просто акт удостоверения в истине и принятия сомнения в этой истине. Запредельная ли реальность Леса подарила ему способности сомневаться в привычном и доверять неожиданному, или семена этих способностей спали в нём изначально – мы не узнаем наверняка. Кажется, что всё-таки создан он был не с нуля, иначе… не попал бы в легенду. Впрочем, здесь может быть и не два, а больше мнений.
Что касается Боркаса и Тита Варфоломея, то они к моменту прибытия на Кельтар были даже не семенами, а ростками. Интересно, насколько разнились начальные посылы этих трёх пробуждённых: дель Корхедо – уничтожение, Тит Варфоломей – «спасение», Боркас – поиск.
Дель Корхедо шёл по стопам Клавдия Була морально – на конфликт с Лесом – и физически – воспользовавшись ресурсами оставшейся без хозяина фактории. Дель Корхедо приумножил зло, посеянное Булом, и… довёл до некой критической черты, за которой этому злу оставалось трансформироваться в добро или же уничтожить своего носителя бесследно.
Бул исчез бесследно – по крайней мере, из этого повествования. Может быть, и о нём сложились мифы, но не было ему даровано чести своими руками посадить Разговорное дерево. Нет, я не о том, чтобы доводить зло до апогея ради разворота его на сто восемьдесят! Наверное, всё-таки чем раньше пробудиться, тем лучше! Я о том, что разрушение обречено как вид! Я о неистребимой вере создателя в созидание, которую он доносит до нас шелестом листьев Леса.
Вспоминаю слова из совершенно другого романа: «Достаточно ли свершилось зла, чтобы могло победить добро?»
На пути потока возникают препятствия, когда разделяются живая и мёртвая вода… Вот мёртвая вода отделила себя, качнула весы – и в Лес пришла смута. Но Лес не отрицает её, ведь поток состоит из обеих вод, Лес просто стремится вернуться в точку равновесия, вновь привести свои части в гармонию. Равновесие получается динамическое. Из этой динамики рождаются новые миры.
…А интересно, что бы вышло, если бы весы покачнула живая вода? Может быть, это тема для другой повести?..
Получается, что даже разрушение - Лесом предусмотрено и служит прежде всего развитию. Вот заселена пустыня Кельтара и пустынная Филомель. Станет сильнее посёлок, укреплённый огнецветами. Осуществили своё Совершение Велех, Эхо и Век-Око, открыв себе пути в новые пространства и времена. Переродился Орден, открывая возможность Совершения земным последователям возрожденной религии.
Создатель не противопоставляет друидизм Кельтара и христианство, как Лес не противопоставляет свои воды. Создатель противопоставляет знание и догму. Неважно, какая это догма – религиозная, военная или социальная. Бортовой компьютер можно запрограммировать, ручей или дерево – нет. Бортовой компьютер не удостоверяется, истинна ли его манера общения, его можно запрограммировать на использование церковного лексикона, можно – на стиль военных рапортов.
Путь ростка по имени Тит Варфоломей можно отсчитывать от момента, когда он уничтожает пояс Харизмы. В итоге одно из мировоззрений человечества, некогда забывшее свои корни и превратившееся в догму, возвращается к истокам.
Может быть, Совершение религии Харизмы – то, что она взрастила мыслителя, который перерос её…
Если Лес – это Эдем, то мы получаем в этой повести два изгнания: Була и дель Корхедо. Изгнания за сорванный плод с Древа познания добра и зла… Смотрите же, как в Библии сохранилась терминология Эдемского друидизма! называние законов Бытия «деревьями» (Разговорное, Исчезающее…)!
Разделен поток – познано добро и зло.
Но выходит, что изгнание преследует целью не просто наказание, обречение на страдания – конечной целью является сотворение новых миров.
Вот нам и трактовка библейской легенды. В ней-то шла речь о дифференциации мужского и женского начал, Ян и Инь. Да вот только сами по себе они, эти половинки Великого Предела, не хороши и не плохи, они просто должны находиться в гармонии.
В этой повести гармонично соединены мистика и НФ, фэнтези и космоопера - глубоко эзотеричная, нелёгкая для понимания, требующая вчитываться и перечитывать, она одаривает нас огромным ворохом разноцветных листьев-смыслов и, как всякий философский трактат, зовёт ради достижения Совершения… к практическому её применению.
Дышите свободно, и вода жизни будет открыта для вас!

Юлиана Орлова (Ана Дао )г.Севастополь, Крым


Понравилось: 1 пользователю

Фантастика ( продолжение)

Четверг, 28 Апреля 2011 г. 15:46 + в цитатник
ВАЛЕРИЙ ГАЕВСКИЙ

ПО ТУ СТОРОНУ ОМУТА
рассказ

***
Мое копье летит высоко. Брошенное однажды, оно уже не возвращается. Я даже не знаю, находит ли оно мою Лань, потому что и моя Лань скачет высоко... Звонко скачет моя Лань. Быстрое у нес тело, синие у нес глаза. Когда она смотрит на меня сквозь медленно летящие клочья тумана, когда подпускает она меня на тридцать шагов, не более, когда мраморно-шслковыс рога ее, словно заколдованные косы, так наклонены к ее телу, что никто не может мне объяснить, почему я испытываю трепет и ужас, и странный текучий огонь, мягкий, как стелющаяся зеленая трава, прикасается ко мне откуда-то и пробирает, наэлектризовывает каждый полосок на мое коже, когда Лань моя так невыразимо щедра ко мне - я бросаю мое копье... И она взмывает вслед за ним, обгоняет его, дразнит, множество раз уворачивается от него, смеется и знает, что я тоже смеюсь, глядя вверх... Тогда я понимаю, что в этой игре, в этой недостижимости цели таится великая справедливость. Моя Лань скачет высоко.
Я опишу вам его внешность. Атумо Уноротс (инородец!) – сущий дикарь. Такие экстраординарные плоды еще, случается, вынашивает наша матушка-Земля, как рождала она когда-то многоруких, многосильных титанов, вулканов и прочих строптивых, самонадеянных детей стихни, что покидали ее неутолимое лоно и без всяких верительных грамот, занимались устрашением любого мало-мальски цивилизованного народа. Атумо Уноротс являл собой образец дикаря новейших времен и был представителем океанийской стихии, точнее, той цветущей россыпи островов больших и малых, чье появление на Земле, быть может, и обязано метанию некого бисера, часть из которого была съедена Великой Космической Свиньей... Мы предлагаем трактовать этот образ в меру наших естественно-мистических представлений, которые, вопреки мнению людей ученых, утверждающих чисто земное происхождение прекрасной Полинезии, сводятся хотя бы к тому что изображение ритуальной свиньи до сих пор можно встретить на циновках в полинезийских хижинах. Другой же части читателей-скептиков мы рекомендуем полностью пренебречь этим животным, ибо утверждают также, что оно было завезено сюда европейцами и здесь совершенна не по-европейски одичало. Так вот, об островах... Даже если морс само построило и отшлифовало эти перлы, оно сделало это явно под руководством какого-то всликопроникновснного художника. Мы же признаемся в любви сэру Герману Меллвилу и его бесподобному гарпунщику Квикегу, считая, что пример великой души этого легендарного дикаря во многом подсказал нашего Атумо. И пусть они принадлежат к разным мифам, но все же у них есть свое царствие небесное, где их души, считаем мы, общаются и собеседуют на языках морей, джунглей, кокосовых пальм, коралловых полипов и вообще на языке мудрости и музыки, которыми освящены их родины и их кровь. Но в том и другом случаях мы имеем полное право считать этих людей Колумбами, Тасманами и Афанасиями Никитиными их народов. Оба они бесстрашно отправлялись на разведку огромного, неизвестного им мира цивилизаций, причем, способ, каким Сделал это наш инородец, был еще и чисто контрабандным. Достигнув одного из больших фиджийских островов на утлой лодчонке, Атумо оказался в большой пестрой столице, где весьма тщательно, в течение двух месяцев, осваивался с профессией бродяги. А поскольку бродяг, как известно, нелегкая заносит куда попало, в любую дыру, то и Атумо оказался на арене и в кулуарах столичного аэропорта и уже там продолжил свое образование по части "летного" дела. Океанийская стихия, помноженная на утопическое, но оттого чрезвычайно действенное воображение, принесла свои плоды. Отважный перелет в грузовом отсеке пассажирского лайнера в клетке со ста пятьюдесятью попугайчиками, отправляемыми для продажи в зоомагазинах Калифорнии, - яркое, на наш взгляд, подтверждение способностей Атумо.
Можете себе представить удивление агентов и погрузчиков торговой фирмы, постигшее их при выемке и доставке дорого груза, когда в одной из трех клеток был обнаружен всклокоченный полуголый детинушка, с ног до головы обсаженный синеголовыми висячими, нимфовыми, дятловыми, лори, лорикстами, элегантными, волнистыми и другими пернатыми семейства разговорчивых. Впрочем, что до этих птичек, то они пока еще разговорчивыми не были, как и сам Атумо.
Теперь вот, собствснно, о его внешности. Надо сказать, что инородец очень ревностно относился к своему платью, особенно к набедренной повязке и покрывающей ее короткой цветной юбке, и никакими увещеваниями его нельзя было заставить надеть что-нибудь другое; с той же ревностностью он относился к своей нагрудной и наспинной, если так можно выразиться, "салфеткам" с тесемками, украшенными клешнями раков, раковинами и сушеными водорослями; еще более ревностно он относился к прическе, кстати, не побоимся предположить, что многие океанийские народы относятся к волосяному покрову вообще религиозно: Агумо носил на голове нечто вроде высокого вулканчика, каковой вулканчик был перевязан в верхней части веревкой, выделанной из кожи пальмовой змеи, и образовывал вертикально стоящий сноп. В тело этого снопа были вставлены деревянные палочки разной длины, так что, ежели смотреть сверху, - они представлялись спицами без обода (ободом был сам Атумо!..). Вот несколько этих спиц и были облюбованы одной семейкой попугаев, когда нашего инородца вытаскивали из клетки.
На все вопросы относительно целей своего вояжа, причин, мотивов и побуждений Атумо удовлетворенно кивал головой, означая этим выводы любого характера. Торговцы попугаями, люди достаточно бесхитростные, не стали, тем не менее, передавать свежепойманного "зайца" (да еще такого!) властям, а после некоторых размышлений решили попробовать дикаря в роли живой рекламы. И номер прошел. Попугайчики были, что называется, нарасхват. Когда на экранах телевизоров появлялся гордо-невозмутимый профиль Атумо, а вся хитроумная видеотехника начинала этот профиль медленно поворачивать под ритмичные звуки барабана и бамбуковой свирели, так что профиль постепенно разворачивался анфас, и вся та же семейка попугаев щебетала на голове живописной натуры, перепрыгивая со спицы на спицу, - рекламослушатели немели от восторга. Благодушные отцы семейств, атакованные малолетними отпрысками, тут же принимались обзванивать все городские сервис-службы, В считанные дни цены на попугаев подскочили в пять раз, а все те же малолетние отпрыски, вкупе с пожилыми "юными натуралистками", хотели покупать попугаев не иначе как из рук этого замечательного дикаря. Несчастной торговой фирме, которой весь этот "пернатый бизнес" мыслился делом побочным, пришлось пойти на устроительство специализированного зоопавильона, что и было сделано в рекордно короткие сроки - за неделю. В день открытия павильона местная телекомпания организовала многочасовой благотворительный марафон под названием "Клуб одиноких сердец рыбака Атумо Уноротса". Марафон охватил восемь штатов. В день марафона фирма благотворительно продала тысячу сто двадцать семь попугайчиков, специальным рейсом доставленных из Новой Зеландии, и почти пять тысяч частных руководств по технике обучения птиц разговору на четырех языках. Из всего марафона плоховато удалось, пожалуй, только интервью с самим "рыбаком". Рыбак молчал. Ведущие старались вовсю, и под конец одной из них, самой очаровательной, удалось-таки вызвать Атумо на откровенность: несколькими определенными жестами рук он дал понять, что очень хочет, чтобы ему подарили такое длинное с наконечникам, которое он будет бросать иногда, как привык. Публика была тронута простодушием своего любимца, но насторожилась из-за необычайного желания Атумо иметь боевое метательное копье, и тогда было решено подарить рыбаку короткий "безболезненный" трезубец из лучших арсеналов национального антиквариата.
Напомним читателю, что Квикег повсюду носил с собой освященный в поединках с колоссами морей гарпун, мы же, ввиду сложившихся обстоятельств, вручаем Атумо трезубец, безусловно освящая этим триединство стихий, доступных ведению боя: на поверхности, в воде и внутри себя. Имеющий трезубец, размышляем мы, принадлежит трем мирам, и если ведет бой, то в трех мирах, и если охотится, то поражает три жертвы, и если побеждает, то побеждает трех Я: зверя, рыбу и личный страх. Имеющий трезубец, размышляем мы далее, не сражается, а преобразует, ибо таковы его Сила и его Виденье. Может, и стоило бы начать наш рассказ вот с этой мысли...
Ах, Атумо, Атумо, твоя Лань скачет высоко, хоть и не видел ты ее никогда. Ты и испытать таких ощущений не сумел бы, или мы не сумели бы перевести их с твоего высокородного дикарского языка, больше похожего на “шум тропического ливня, когда полощет он темные джунгли и собирает родники в пальмовых листьях... Ты знаешь, что все короткие и короткоживущие реки твоего острова имеют свой исток не на земле, а в кронах деревьев и трав! Ты не видел Лань, ты не охотился на кашалотов, - это вообще не самое худшее из того, что ты не делал в жизни, - но ты добывал диких свиней, которые не могли устремиться вслед брошенному копью с легкостью игривой лани, но у Лани твоего воображения всегда были заколдованные косы-рога! Не печалься, рыбак, носи свой трезубец с честью, это много лучше, чем служить живым пугалом рекламы. Впрочем, реклама тебе не помешала, благодаря ей ты можешь, например, беспрепятственно передвигаться...
И Атумо стал передвигаться. С попугайчиками на голове, с трезубцем за поясом и с небольшим вещмешком, где держал разную всячину, а также первый и последний в своей жизни капитал: килограмма два долларов, о точном количестве которых имел смутное представление. Он только знал, что эти штуки, как и везде в мире. упрощают передвижение. Атумо вовсе не приходило в голову, что достоинство купюр должно было со временем уменьшаться, и лишь поголовное обращение людей с этими бумагами наводило на мысли о неком священном отправлении и потому безоговорочно им принималось. Наверное, он думал, что мог выразить свою благодарность людям за еду и за ночлег другим способом, который знали на его родине, но большинство окружающих не обладали для этого достаточной чувствительностью. Это обстоятельство больше всего задевало Атумо, заставляло гордо страдать молчаливую дикарскую душу. Когда же все условия сохранения себя и защиты в одной среде требуют от нас нивелировки, освоения обшей морали, - некоторые индивиды утверждают, что эти условия изначально убийственны, поэтому так целенаправленно "заострил" Ахумо свой трезубец на поиск живой привязанности...
Высоко преданный целомудрию своей расы, он в считанную неделю облюбовал весь "розовый" квартал Лос-Анжелеса, убедился в том, что вес "общественного благодарения" в мешке все-таки убывает, а вес внутренних сил так и остается нерастраченным, хуже того, вступает в противоречие с целомудрием расы. Это горькое наблюдение наложило на Атумо новую печать: он больше не поет про себя своих сказочных песен в постелях проституток, не осыпает их безумными "ласками осьминогов", не превращает свое тело в тысячи сексуальных присосок с хоботками, - один долгий протяжный звук мирового простора и, вместе с тем, звук погружения заполняет его. Лишь некоторые из живущих культур знают его аналоги, но память этого звука смеем мы утверждать, точна в каждом народе. Атумо видит сон…
...Белой полоской дышит прибой. В бесконечном солнечном эфире зеленый перстенек острова. Далеко на востоке, у самого края огромной пиалы океана, в полнеба парит лицо... почти невидимое, оно спокойно, и глаза его смотрят поверх вод. На лбу сверкающий жемчугом обруч. В центре обруча, над переносицей, - овальный знак. Именно из этой меты в вечерние часы появляется Лань. "Омерта". - будто слышится отзвук из едва приоткрытых губ... Молчание! По поверхности океана гуляют четыре тысячи вращающихся волчков - это сила покоя. Атумо один на песчаном противне берега. Медленно, как полупьяный, бредет он вдоль прибоя, держа в руках большую пеструю раковину. Изредка останавливаясь, он дует изо всех сил в нее. но ничего не слышит и. пораженный этим, беспокойно взирает на свой одушевленный горизонт. Почему она оглушила меня? Иные, я знаю, покушались на нее, на ее чудесные косы, иные жители ослепительных северных гор и песчаных морей... Я же стою на моей крохотной суше, и мне не за что удержаться здесь, кроме как за белую ресницу прибоя, за край волны! Она не хочет больше нашей игры... Может быть, я ушел слишком далеко от моих золотых мелководий, от просоленных ветров, от пепельных гирлянд тайфунов, от ночных воплей летучих лисиц, ушел от чарующего раската барабанов, от раскаленных красными угольями полян, куда заступаем мы голыми ступнями и движемся, раскачиваемся в круге, словно нанизанные на единый шнурок рыбины!.. Так повторяем мы в перемещении тел узор, что знали еще не родившись, - в памяти родителей, в памяти их и нашей кожи, принимающей этот узор на грудь и на лицо, как подарок первопоселенцев, а потом уносящих этот узор в прохладу синих царств на вечно пышное покрывало нашего Отца. Что же, как не лицо самого Океана, вижу я?
Кто же, как не его дочь, моя Лань? Он в самом деле родил ее в другом мире – в мире своей мысли, в далеких северных горах... Лишь иногда он кидает перед ней свое огромное покрывало - все морские луга и долины, и так забавляется ее резвым бегом и смеется... Что же теперь мешает ему?
Атумо ждет. Он ложится на берегу, запрокидывает голову на самое темя и, вонзив пальцы в песок, почти не дышит. Бесконечно тянется время, остро и ясно оттачивают его чувства четыре тысячи вращающихся волчков. Но это лишь видимая часть силы, какой владеет воображение. Океан нахлестывает на Атумо свои белые хвосты, отрывая их от себя, точно сгустки яркой и подвижной плоти. Когда? Когда же?.. Солнце, лучами своими возбуждаешь ты свой беспрерывный зуд, который люди называют жизнью, и как желает любой камень перевернуться когда-нибудь, так я желаю подставить тебе свою тень! Разогрей мою тень, обожги ее раньше, чем тело! Сделай это, ибо в тени я спрятал больше себя, в тени я спрятал свой покой и свое бесстрашие! В тени я спрятал больше солнца, больше чувств, больше твоих лиц. Разогрей мою тень!..
Солнце уже садилось за пальмовые заросли, а Атумо все лежал, во сне ему казалось, что он умер, что он лежит в зеркальном гробу и вокруг него лежат зеркальные морские звезды и растут зеркальные водоросли, но вдруг какая-то сила подняла его... Он вскочил с места, бросился в воду и поплыл...
С отчаянной решительностью уносил он себя все дальше от берега, великолепно, до изнеможения плыл он в красной немоте, пока хватало закатных лучей, пока не спустился сумрак и пока по уставшему от работы телу не пробежал зябкий призрачный ток. Теперь, казалось Атумо, что он навернул на себя все эти тысячи воображаемых волчков, и содрогнулся он от своего плавания... Нет, это кто-то содрогнулся в нем, кто-то, кого раньше Атумо не знал. Дух, совсем не похожий на Атумо, отчетливо вдруг отделился и воспарил над пловцом. Тело его, обмягшее, засветилось синим огнем и будто воскресало на глазах: медленно распрямляло грудь, подымало голову, медленно размежались темные ракуши век...
"Дух Страны Ом приветствует тебя. Сегодня ты понял, что значит Слышать. Ты будешь уходить, но свой крик оставишь себе... И речь твоя будет далеко от твоих чувств, и чувства твои не исказятся словом. Уходи..."
Атумо напрягся. Дыхание уже не слушалось его. В голове что-то беспрестанно вспыхивало и погасало. Он перевернулся на спину и уставился в черный колодец неба. Что сказали мне? Я тону. Я должен утонуть здесь, сейчас, в полный штиль, утонуть, не сопротивляясь...
Волны захлестывали пловца. Судорожным движением от отвязал от пояса свою раковину и стал дуть в нее последний раз. Густой и мощный звук огласил ночной океан. Раковина захлебнулась на третьем вдохе... Утонул Атумо Уноротс, темнокожий фиджиец, утонул в своем сне дикий ангел. Последним видением, которое посетило его, была Лань, высоко и плавно бегущая в лунном небе...
***
Атумо вздрогнул и оторвал голову от высокой обитой красной лаковой кожей спинки кресла. Саксофон плеснул в зал золотыми брызгами каких-то надсадно-жалостливых звуков. Толстый саксофонист с лицом, усеянным пепельными жучками бороды, зажмурясь и надувая щеки, повис над площадкой крохотной сцены. Как раз именно в этот момент от стойки бара, держа в одной руке фужер, а в другой початую бутылку виски, отвалил один поднабравшийся посетитель. Проходя мимо сцены, он сделал очаровательный дамский реверанс кайфующсму импровизатору и затем повернулся уже в более жесткой манере человека, знакомого с армией, но жесткость получилась чрезмерной, приятеля занесло на развороте и перекрестными переборами ног по диагональной траектории отштормило прямо к столику, где сидел и потряхивал какой-то неродной своей головой наш разрисованный дикарь. Можно без сомнения утверждать, что человека, который плюхнулся в кабинку ночного бара, звали Дэвид Корн, и был он мелким писателником, имеющим за душой пару-тройку нацарапанных одной левой стандартных детективных историй с убийствами и погонями, некоторый флер романтичности, круто замешанный, впрочем, на каких-то не вполне условных рефлексах, доставшихся ему от разных не вполне распространенных занятий. Рассказывали, в частности, что был он в свое время и автогонщиком, и альпинистом, и даже полицейским, но "принятый всеми н отовсюду разжалованный", он сосредоточился на умственной стряпне и "чстверть-богсмной" жизни.
Что дало Атумо, то его психическое состояние характеризовалось таким набором ощущении, которые сравнимы разве что с кессонным шоком, - потирая глаза и почему-то ощупывая вулкан своей прически, он вдобавок еще и молча раскачивался на месте, как маятник метронома. Дэвид Корн, в планы которого не входило столь незадачливое приземление, попытался было встать, опираясь на бутылку и фужер, но от фужера вдруг отломилась пяточка, и тогда Дэвид Корн сполз лицом до уровня стола, чертыхнулся и сообщил буквально следующее:
– Здесь вообще-то ни одна сволочь без страховки не пройдет, знаешь, а?
Атумо, естественно, этого не знал, Атумо смотрел на сцену и ясно видел самого себя, играющею на золотом саксофоне. Дэвид Корн, естественно, никакого Атумо на сцене не видел, но вот от присутствия нашего раскачивающегося дикаря чуть ли не над самой головой по спине четверть-богемного гения побежали отвратительные мурашки. Сделав рсзкую, какую-то обезьянью вскидку всей массой тела вверх, он сел в кресло.
– Слушай, – протянул он, растягивая слова и глядя в упор на Аумо, – а ты... а вы откуда?.. Нет, потрясающе, провалиться мне тут опять! Парень, ты что, всегда так ходишь?.. А что, может, это и приятно, черт его знает! Слушай, эти попугайчикк тебе на голову не гадят, а? Чего молчишь... Нет, ну ты отмочил номер!.. Ты метис что ли? Ни черта я вас, сизых, не разбираю... А-а, ты, напорное, дагон, точно? Точно. Я про пас читал... Календарь у вас какой-то космический... Или это у маня календарь, а у вас Сириус... Тьфу, забыл! Ну ладно. Слушай, а что ото ты псе молчишь? Я тут его комплиментами обвешиваю, как девку, а он... Ты где живешь вообще? Да ты будешь на человека смотреть или нет?
Дэвид Корн не выдержал собственного накала красноречия, схватил Атумо за плечи и развернул его к себе. Атумо не сопротивлялся, напротив, он очень внимательно, с затаенной грустью посмотрел в глаза Дэвиду Корну. Странно, но возмущенный завсегдатай бара больше никак не сумел выразить спою агрессивность и недовольство. Прошла целая минута, прежде чем он сообразил, что все еще держит Атумо, и его руки словно одеревенели. Он заерзал в кресле, разжал пальцы и ощутил новый набег отвратительных мурашек па затылок. И почему он, собственно, так возмущен, что этот ряженый "дагон" не отвечает ему? Разве это самая последняя неприятность? Это, может быть, вообще благо, кто знает?.. Неприятность в другом: вот он, Дэвид Корн, пару минут назад чувствовал себя подвыпившим, а теперь чувствует себя подвешенным, и этот самый контраст давит ему на мозги, и что-то надо говорить... и как-то поступать…
– Слушай, это... как бы тебя назвать... Ну, хорошо, я тебя не знаю, ты, наверное, любишь приходить в этот бар, да? Я тоже люблю, то есть любил... Нет, подожди, допустим, ты меня убедил, и колонизация Америки только началась... Тогда ты беглый!.. Но ты не негр. Ладно. Меня зовут Дэвид Корн. Дай пять, можешь не бояться... Ух, что-то я весь потный!.. Ненавижу влажные ладони! Ну да идем дальше. Стало быть, ты не негр. Ты цветной. Ты просто очень свободный цветной, понимаешь? А полиция таких не любит, я тебе говорю. Вот! Значит, ты откупаешься. А чем ты можешь откупиться? Я-то могу, я такой же, как все, плевать на то, что я писатель! Меня не различишь. В толпе я стандарт, понял? Вот к тебе подойдут и вежливо спросят: "Ты кто такой, руки на стену?!" А ты же не будешь им говорить, кто ты. Да кто это знает! Плевать на то, что у тебя мама, друзья и дети... Плевать на то, что тебя гдс-то там любят. Руки на стену, сукин сын! А где твоя спасительная соломинка? Где твоя личность? Что ты тогда? А ты молчишь и не знаешь, что твои спасительный аргумент – джинсы, голова и зажигалка. Это твоя "личность" на улице, даже "свсрхличность", понял, вот... Вот ежели ты не из Голливуда, ежели ты даже не просто так выделываешься, тебе могут это устроить, парень, раньше, чем мне, я тебе говорю! Ну что, убедил тебя? Молчишь... Ладно, молчи. Ну хотя бы кивни мне в ответ в знак согласия. Смотри... Сделай так... – и Дэвид Корн кивнул, угодив лбом в пробку бутылки, чем ее и запечатал.
Атумо покачал головой.
– А-а! – радостно выпалил Дэвид Корн, потирая ушибленное место. – Вот я тебя и поймал, вот я тебя и поймал, ты не согласен, да?
Атумо снова покачал головой. Дэвид сдержанно кашлянул.
– М-да... Не черта я, дохлый умник, в собственных мозгах не понимаю, а в твоих дагонскнх и подавно! И сколько этой соли не жри, а мудрость врет, парень, и будет врать... Я умру, ты умрешь, а она все будет врать. Дсрьмовый я писатель, дружище. А знаешь, почему? Потому что хотел написать горы, а получился кабак... Это значит, я всю жизнь дальше кабака не выходил, и никаких карабинов, кроме как на бюстгальтерах, не отстегивал... И вся моя страховочная веревка, друг дагон, оказывается, просто дешевые подтяжки крест-накрест, которые мешали сползти моим штанам в приличном обществе!.. Да, тысячу раз да! Слушай, а мне начинает нравиться. Где ты так научился молчать? Наверное, где-нибудь там, на зеленых берегах Мыса Доброй Надежды. Я тоже хочу так молчать, – некоторое время он разглядывал поломанный фужер. – Познакомься, меня зовут Дэвид Корн. Мне надо работать. Я тебе мешать не буду, поселишься в моей квартире... Хочешь, куплю тебе саксофон? Сейчас прямо пойдем, я позвоню, и нам его привезут, такой, как у этого... Пусть ты не говоришь, но ты будешь играть, а я буду перестукиваться на машинке с Тем, ночным писателем! Как, согласен? Согласись, прошу тебя...
Атумо Уноротс кивнул. Чуткое нутро фиджийца распознало в последних интонациях его нового знакомого почти забытую искренность. И когда они выходили из бара и шли бок о бок по ночной авеню, Атумо вытащил из вещмсшка свой антикварный трезубец и с особенной гордостью засунул его за пояс. Увидев это, Дэвид Корн восхищенно присвистнул:
– Хороша парочка: я с живым Нептуном под руку! Ничего себе сюжетец. Но приятно.
***
Так Атумо стал кем-то вроде секретаря у Дэвида Корна. Из всего предложенного в квартире "секретарь" облюбовал себе гостиную и ванную, где, случалось, иногда даже засыпал прямо в теплой воде, разнеженный и надышавшийся ароматическими вспсниватслями, обильно поставляемыми ему Корном. Секретарь вел себя очаровательно независимо и при весьма частичном умении пользоваться бытовой техникой и всеми рецептами цивилизации, производил впечатление гордого слуги-нсумейки, подающего к курице черничное паренье, чем очень забавил Корна н его нередких гостей. Что до саксофона, – Дэвид действительно сдержал слово. Инструмент появился, хоть и не в первую ночь, как было обещано, а на следующий день ценой проданных швейцарских часов и маленькой серебряной табакерки. Это был прекрасный инструмент, такой сверкающий и великолепный, что Атумо принял его со всем священным трепетом, на какой был способен. Правда, поселенец наотрез отказался опробовать его тотчас же. В тот же день он уложил синий футляр с собой на софу и, открыв его, не вынимая инструмента из мягкого красного бархата, уснул вместе с подарком, как ребенок, применивший столь забытое нами правило: чтобы узнать подлинное существо вещи, надо пригласить ее с собой в сон (и не только вещь!). Ввиду такой радости можно предположить, что Атумо Упоротс за свою жизнь должен был переспать с многими вещами: с челюстью убитой акулы, морской раковиной, мешком денег, с трезубцем, с телефонным аппаратом, плетеной корзиной, электробритвой, с резным идоленком, подобием идола острова Пасхи, с подзорной трубой, с погремушкой из пустого кокосового ореха, с яркими цветными книгами, с панцирем черепахи и, наконец, с самым сильным своим впечатлением - саксофоном.
В трезвом состоянии Дэвид очень заботился о своем квартиранте и как мог старался заполнить жизнь Атумо: целыми днями не прекращались его монологи автора боевиков, он успел пересказать все написанное, увиденное и испытанное, притом так удачно развивал любую тему, что не замечал, как многие из них приобретают очертания притч. Ловя себя на этом, Дэвид чертыхался, бегал на кухню, заваривал кофе, курил, ходил по комнате с градусником под мышкой, а убедившись в нормальной температуре, ставил градусник Атумо, и все снова повторялось... Прежде скрываемые страсти выплывали наружу. Бывшего автогонщика заносило на смехотворных поворотах... бывшему альпинисту чудилось, что он висит на отвесном скальникс, прокладывая трассу, бьет крючья направо и налево, но вдруг он обнаруживал себя стоящим на улице в диком страхе не удержать равновесие, потому что у него развязались шнурки па кроссовках, и он, как сумасшедший, упрашивает прохожих остановиться и завязать ему шнурки, - от него шарахаются... Бывший полицейский в полном, так сказать, обмундировании с тяжеленным амбарным замком на груди вместо жетона плаксивым голосом упрашивает какую-то "легкую" девочку заглянуть в его сердце... И ладно, это еще только незначительная часть тех странных эмоций и образов, что переживает он в обычное время. Но по вечерам, когда наступает великий практикум уединения, садясь за машинку, Дэвид слышит звуки какой-то необычайной охоты, мощный протяжный звук, такой непередаваемый и волнующий, что ощущать все предметы в комнате и замкнутое пространство становится нестерпимо, и хотя пальцы его вроде бы лежат на клавиатуре, и он, кажется, продолжает обдумывать свой боевик, но глаза закрываются... Тогда кто-то незримый заходит в комнату, становится сзади, осеняет его голову своими руками и нараспев что-то говорит, говорит, говорит... Дэвид, конечно, ни черта не понимает, ни единого слова, но стол и вся комната вдруг начинают приподниматься и выворачивагься в какой-то фантастический штопор... Дэвид уверен, что Тот, незримый, за его спиной - никто другой, как спящий в соседней комнате Атумо! Но все попытки повернуться, даже шелохнуться - бесполезны, и все стремительней этот сводящий с ума вертикальный подъем... Вот Дэвид словно внутри цветного шара, который расширяется, и тысячи переливов сверкают перед ним... Вот уже цветная оболочка надавила на стены, на потолок, и затрещала каменная скорлупа... Так продолжается по целым часам каждую ночь. Дэвид засыпает за машинкой в полном изнеможении, совершенно уверенный, что он не написал ни единой строки, но утром он обнаруживает зажатые в руке листы бумаги с убористым текстом и, что самое главное и дурацкое, на взгляд Корна, -- текст этот совершенно безграмотный! Мало того, это просто какая-то дилетантски отстраненная ерунда, что-то вроде религиозно-лирического боевика-проповеди. Поистине, может быть, это и чрезвычайно "свежая" струя, но она ни черта не согласуется с тем, что требуется от него по контракту... Так что вот ежели благородный "дагон" и в самом деле совершает над Корном этакий тайный акт благовестия, то нельзя ли поэтому поменять сюжетную канву и поднять художественный уровень, и вообще...
– И вообще, - сказал он после некоторых раздумий в клубах дыма, – ты уже переспал со своим саксофоном, почему же не играешь? Будешь играть? Кстати, я видел у тебя в спальне мой глобус, ты нашел то место, откуда ты родом? Покажешь?
Атумо принес глобус, водрузил его на кухонный стол и сел напротив Корна, задумчиво подперев голову руками. Дэвид взял глобус, раскрутил его и снова поставил на стол.
– Ну и где это место, не помнишь?
Не отрывая одного кулака от подбородка, Атумо выставил вперед свой длинный указательный палец и очень осторожно стал поводить копчиком по бегущей голубой поверхности. Четыре тысячи вращающихся волчков! Сила покоя. Великолепная сила... Голубой шар остановился, упали желто-зеленые листы материков, упали, гладко расправились привычным венцом по сторонам света.
– Ну и где это место? – повторил Дэвид, внимательно глядя на Атумо. Атумо колебался. Дэвид решил подбодрнть его:
– Ты не бойся, я никому не скажу.
Палец Атумо лег на пластмассовый шарик, закрученный на верхнем конце оси глобуса. Дэвид вздрогнул: такого выбора он не ожидал. В голове что-то замкнуло.
–Так, – сказал он, быстро пряча сигареты и зажигалку и карман, – и вообще... Ты, пожалуйста, не беспокойся, я приду сегодня, наверное, "под мухой", и вообще... я могу быть не один, ладно? Если мне будут звонить, не отвечай...
Но Атумо отвечал. Он уже несколько раз без ведома Корна отвечал на звонки: брал трубку и молчал... Там говорили - он отвечал... И тот, кому он отвечал, слышал ответ и... клал трубку.
Через полчаса после ухода Дэвида Атумо достал свои походный мешок, вытащил из пачки стодолларовых банкнот несколько купюр и отправился в цвсточный магазин с твердым намерением купить столько гвоздик, гиацинтов, роз, астр и орхидей, сколько сможет унести на себе. Появление такого неординарного покупателя в магазине оценили по достоинству. Атумо тут же в бесплатное приложение была предоставлена небольшая повозка по типу тех, на которых развозят своих пассажиров рикши. Доверху нагруженная букетами самых пестрых цветов и приводимая в действие тягловой мощью бесподобного Атумо, повозка устремилась по улицам, дразня даже самых скептических наблюдателей.
Преодолев грациозной рысью добрых мили две, отделявших Атумо от прилавка до дома Дэвида, фиджийский купец втащил свое приобретение в грузовой лифт и поднялся на одиннадцатый этаж. Разгрузив цветы, так, что ими заполнился весь холл квартиры, Атумо спустил повозку вниз, где, подозвав к себе нескольких скучающих подростков, под дружное улюлюканье подарил им ее с таким видом, будто одалживал боевую колесницу.
Все оставшееся время Атумо посвятил украшению ложа Дэвида Корна и плетению венков. После тщательной уборки мусора и листьев Атумо вздремнул в ванной с абрикосовым вспсниватслсм, покормил попугайчиков и снова полез в сумку с реликвиями. На сей раз он извлек оттуда небольшую коробочку с набором акварельных красок, уже не раз применявшихся в качестве косметики. Таким вот образом, поплевывая на брикетик синей акварели и растирая ее все тем же указательным пальцем, наш художник, стоя обнаженным перед большим зеркалом, нанес на себя яркую продольную "ватерлинию", разделившую тело на две симметричных половинки от самого лба до пупка. Затем, посчитав количество деревянных спиц в "ободе", Атумо обнаружил две лишние, убрал их, оставив всего восемь. Наконец, обмотавшись свсжсвыстиранной, но нисколько не высушенной набедренной повязкой, Атумо предался размышлениям на полу гостиной, поставив перед собой в качестве медитативных объектов саксофон и глобус. Так просидел он до позднего вечера, не включая свет, в ожидании друга.
Друг заскребся в двери за десять минут до полуночи. Друг действительно был слегка "под мухой", действительно не один и действительно ничего не ожидал... Белокурая девица, которую друг подцепил, вероятно, в самый последний момент, никакой реакции, кроме обыденной в таких случаях, не проявляла. Этот лысеющий писателишка с его шуточками и репликами забавлял ее не более прочих "фотографов": собственно, это давно испытанное не мешало ей виснуть у него на шее и щекотать ею подбородок когтистой лапкой. Дэвид вошел в квартиру, как солдат в полной боевой выкладке.
– Ты посмотри, ты посмотри! – крикнул он чуть ли не с порога в темный сумрак квартиры. – Ты посмотри, кого я тебе привсл, то есть себе... Ну, это неважно... Подожди, крошка, слезь, я так не могу, я совсем ослеп, ты же видишь. – Дэвид щелкнул выключателем н увидел раскиданные по всей ковровой дорожке цветы. – Гм! Ты не обижайся, – изрек он с философским спокойствием, – у нас сегодня какой-то праздничный траур. Проходи, спальня там!
– Ну ты даешь, птенчик!
– Тише, не кричи, ты разбудишь моего дагона! Видишь, как парень постарался, между прочим, цветы мне купил... Тебе много в жизни цветов дарили, а? Идем... – "Птенчик'' засмеялся, подхватил девицу на руки. – У меня сумасшедший дагон, прелесть! Знаешь, откуда он родом? С Северного полюса, я сам видел...
В следующую минуту свет и спальне обнаружил потрясающую картину. Дэвид едва не выронил объект своих сексуальных притязаний... На большой широкой кровати Корна, обсыпанный цветами с ног до головы, держа в одной руке саксофон, а в другой трезубец, неподвижно, как йог в асане, сидел Атумо Уноротс. Увидев Дэвида и его подругу, Атумо сосредоточился, чтобы с достоинством выдержать весь торжественны момснт истины. Ну, естественно, шутка переходила в эксцесс, нервы Дэвида в тот же миг подкосились, особенно они подкосились, когда желанная и белокурая бросила реплику - не убраться ли ей отсюда по добру по здорову.
– Ты что придумал, паршивый дагон, - закричал разъяренный хозяин. - Что за усыпальницу ты устроил?! Да у меня на этих цветах ничего не заработает, понял! Боже, во что ты превратил квартиру! Ты что думаешь, я пришел сюда свадьбу справлять? Вот бес! А деньги, деньги откуда ты взял?..
Атумо медленно и невозмутимо поднимался с постели, потом вдруг резко выставил вперед трезубсц и, извиваясь всем телом, выстукивая дробь голыми пятками по паркету, стал двигаться на девушку. Дэвид выступил вперед и загородил дорогу дикарю. Атумо обходил их справа, так что поневоле пришлось повернуть от дверей и оказаться чуть ли не в центре комнаты. Дэвид не стал больше ждать и занес кулак, но вдруг повалился на кровать вместе с той, кого привел… Комната завращалась и словно растворилась. Кори повернулся, чтобы обнять свою страстноокую находку, но какое-то сильное четвероногое животное со светящейся голубой шерстыо метнулось от него прочь, вниз по каменным каскадам, вниз по серебристому склону горы... Еще не вполне соображая, что происходит, Дэвид вскочил на ноги и побежал следом. Так бежал он, перепрыгивая через расселины и камни, бежал, спотыкаясь, пока теплый густой звук не остановил его. Атумо! Атумо играет на саксофоне...
...Дэвид оторвал голову от стола. В руках, как всегда, смятые плоды ночных бдений. Что опять наколдовал ему этот дикарь? Нет, так невозможно больше работать. Ни к черту такая работа. Он сорвет свои единственный контракт, тогда пиши пропало, и вообще... Адски хотелось курить. Давид отправился на кухню, открыл банку с холодным соком. Некоторое время посидел, держа пальцам дрожащие виски. Что-то беспокоит его. Раздраженно столкнул банку с соком на пол. Пошел в гостиную, отодвинул ширму от дверного проема, заглянул в комнату... Ясно, что душа Атумо здесь не ночевала, зато футляр с саксофоном лежал на маленькой подушке, заботливо укрытый пледом. Атумо, Атумо... Откуда он взял это имя? Ах, ну теперь, кажется, все ясно. Он в ванной, его дикарь, где же ему еще быть. Крадучись, Дэвид направился к ванной, приложил ухо к двери: не плещется ли кто в темноте? Дернул дверь - открыто. Нащупал выключатель с внутренней стороны простенка за дверью, пошел... Никого. То есть нет, конечно, трезубец валялся на кафеле, и ванная была набрана воды. Дэвид подошел ближе, сел на кран купели и потрогал воду. Прохладная, темная. Что за бред? И вдруг совершенно отчетливо увидел свое отражение в ней... Быть не может! Тогда он запустил руку и не достал дна… Знакомое ощущение мурашек на затылке. Вода была морской, с горчинкой, и темнела перед ним неизвестно какой глубиной... Дрожа от ужаса, Дэвид стал раздеваться, сбрасывать вещи прямо на пол, потом залез на боковую кафельную полочку и, вытянувшись по струнке, закрыв глаза и совершенно не веря в происходящее, нырнул солдатиком...
Океан казался белым и словно литым, но в его несуетной подвижности чувствовались вселенские мускулы. Мощно вибрировала его диафрагма, стягивая в лунном отливе нсстынущую плазму, с такой свободой брошенную еще несколько часов назад на берега, на эти желтые ненасытные жабры островов и земель. Утром, с приходом солнца, эти земноводные монстры снова получат свежий ток, по теперь иное время – купол силы в центре океана! Купол силы - одна натянутая капля на поверхности рубина, лишь подтверждающая его чистоту и природность... Но океан - еще большая чистота н природность, чем тот, кто им пробируется!
Дэвид чувствовал потрясающее одиночество, большее, чем все мыслимые - одиночество песчинки, которой чудо судьбы или превращения явило столь поражающее воображение недра, и это странно было думать об океане, как о недрах, но песчинка всегда думает о недрах, ибо лучшие из песчинок возлежат на мантии своих моллюсков и буквально держат их в черном теле. Эти песчинки совершенно забывают, что только собственному эгоизму и этому "черному телу" обязаны они своим будущим величием. Дэвид был далек от величия; барахтаясь в складках своего Моллюска под яркой огромной луной, не зная ни места, ни времени, ни расстояний, ни направлений, борясь с искушением закрыть глаза и проснуться (если такое возможно, а если нет, то постараться хоть что-то сообразить), прежде чем... прежде чем что? Не собираешься ли ты утонуть в собственной ванне? Боже, какая нелепая и скучная параллель! То есть ты о широте, разумеется?.. Увы, Дэвид Корн гуляет не на той широте, что его преподобный нептун-колдун Атумо! Горе Атумо, горе!..
Дэвид перевернулся на спину и поплыл медленно, поочередно закидывая руки за голову. Сердце уже перестало так бешенно колотиться...
Смутны мысли утопающих. Смутны их видения, подобные видениям заблудших в пустыне! И как миражами в пустыне встают города, так в океане миражами поднимаются острова и корабли. Свет и жажда обманывает людей. Сидящие на золотых слитках умирают от голода и одиночества, а нс могущие оставить свои клады становятся призраками. Но что может увидеть ночью пловец, не знающий предела плаванью? Что подхлестнет его или что заставит беречь силы и продержаться хотя бы до утра? Кто это знает, плывущие на закат и плывущие на рассвет? На рассвете усилится холод и желание сна, тогда раздавленный светом и собственной судорогой, возопит пловец... Так кто же тогда те, кто проклинает свое безумие, не исчерпав его? От истощенного и немощного тела отступает болезнь, и те, кто тут стоял и лакомился только что, однажды сбегут, не в силах больше лакомиться, сбегут, раздавленные новым светом и новой жаждой... Смерть только потому и царствует, что довольствуется крохами в отличие от своей свиты, но из всех из них она самая ненасытная. И почему никто не избалует смерть? Это потому, друг Атумо, что таких щсдрсцов свет еще не родил!
Вот его, Дэвида Корна, свет родил. Он вообще чудак, этот свет! Сначала рождает, а потом задумывается. Мы с ним в этом как две капли воды похожи... Две капли воды смотрят одна в другую: одна здесь, а другая - по ту сторону... Нет, в самом деле, какие безделицы: трезубец, саксофон, пишущая машинка... Вот Океан, вот ночь, вот моя мантия, мое "черное тело", что ластится ко мне с нежностью в четыре тысячи вращающихся волчков! Буду плыть и слушать этот вибрирующий звук на одном дыхании... Как же его зовут, Господи?.. Такой ноты, по-моему, и нет вовсе... Я не проклинаю мое безумие, я исцелен им! Буду плыть, и, может быть, ночь родит щсдрсца!

***
Высоко в ночном небе плывет удивительное видение - Лань! Что делает она здесь, над морскими просторами, чье спокойствие передает она? Чье беспокойство питает она? Кто способен остановить на ней в этот час свой взгляд? Будь она левиафаном, исполненным стихии, она могла бы найти своего безумного капитана Ахава. Ах, если бы Ахав владел трезубцем трех миров! Впрочем, что бы сделал он тогда? Разве стал бы он преследовать свое белое наваждение, которому через ненависть объяснялся в своей многосложной, неизлечимой любви? Поистине, его Кит - жрец, а жрецам стихии всегда везло на своих преследователей, так же мнящих себя жрецами. Мы же передаем вам весть иную. Мы сказали: эта Лань летит высоко. И нет у нес охотников, ибо все, кто видел ее однажды, - видел в глазах ее омут, и омутом был исцелен. И тогда охота того человека превращалась во что-то иное - недоступное и священное, сама охота прекращалась, и только ее глубинный образ или звук продолжал звучать в трех мирах ... и хоть мало людей, способных слышать по ту сторону, все же эти люди есть, и они рядом с вами.

Февраль – март 1991 года
Симферополь

ФАНТАСТИКА (продолжение)

Четверг, 07 Апреля 2011 г. 12:13 + в цитатник
TARGET
(not very fantastic story from a pocket-book)
by Valery Gayevsky.

Well, I don’t know where did you find this thin pocket-book with a golden stamping (I use that kind of pocket-books), I don’t know if it lay under the bench in the park, or in the garbage-can, or somebody put it into your mail-box – it doesn’t matter. Mainly you are a honest man and you couldn’t be indifferent. And you picked it up. And you opened it. So blame yourself! Blame yourself, because as any honest man you should throw it away. There’s a trick here.
This smooth thing wouldn’t give you a monopoly right. It belongs to everybody and to nobody. I’d say more – it has been used not only by me, but by you either, and you are the last… I mean you have a chance of finding your own hand writing and your own story that begins very strange.
Target is a good word means “aim”. Aim is what they aim at, and sometimes they hit.
Rhymes to the word “target” are another target, and it might be “carpet”, “market”, and so on, but they are not exact rhymes.
Philosophic conception: they don’t become a target, they are born as a target.
I was born as a target in 19… My parents were nice targets. I remember them till my 13.
My father worked as a reporter. Now I surely know that he took a wrong place. He considered that he wasn’t aimed at, but he was almost the best shot in the newspaper. Surely he had a ground to be cheated. For example: he has been shooting near the loudest sensations and clicking with the camera locks. Anybody would imagine themselves the only exeption.
There was easier and more difficult with my mamma.
She loved my father and her own interests have never been opposed his ones. She did everything to deceive my father in the best way. She took care.
We shone like new coins which valuable was quite high, I mean it never been changed as change.
There were a lot of details in my mom’s life. It doesn’t mean that she was an insignificant target. There were times when a real general courted my mother. He was from a department. I remember my father was driving him off for a long time. But he drove him off.
That general was close to the venture some dealers and he was a bad shot, blind one. So these guys didn’t forgive him and the general “was over”.
My dad introduced general to his “Canon-super” and put the pale general’s face to the newspaper and then to our family album. And the department decided: who cares how many mud will draw? It was very comfortable for the department. It needed a great prophylactic scandal!
So let’s return to my mom.
My mamma worked as a doctor at the psychiatric clinic. She felt very heavy climate. She was shot by crazies and nuts and not only from the insanes.
Now when I try to look back to my past and find out a moment the “target” program was on, I understand: it happened thanks to mom.
In the moment we celebrated my 12 she proposed to go to the clinic together. My father wasn’t home then. I don’t know what did suggest an idea to her? May be that was a desire of growing me out of the “flower impressions” and may be that drug wave that run around the town and my mamma was afraid pell-mell with a pedagogical fit.
I remember she told that there were in the “cells”, were found heroin nuts entirely “heroes” and “great men” – generals, napoleons, presidents. I asked her a question: that man from our family album was from there? Mom kept silent and dad didn’t finish drinking his coffee – he splashed our kitchens walls with it.
But that’s a joke, and I guess a different thing played part in my mom’s motives. I called it a target instinct. It couldn’t have been different.
We went to the clinic.

Mamma acquainted me her colleague doctor Paltier. I found him not bad: modest, red, but his eyes were sealed with something.
Doctor made me swear that I wouldn’t be a coward and promised my mom to show and tell me everything. He was a children shrink and he knew the methods.
A whole hour we were wandering around the clinic. We visited the treatment room, the seminar hall, walked round the “cells” and even looked into the chink of the detention room. Indeed I saw a lot of “great men” but they seemed as very deplorable and depressed targets. Real targets must be free and as the matter of fact there’s no necessity of putting the humiliating shirts on them. They are selfproducing. They were, they are and they will be. They are being shot.
Doctor Paltier was my first shot. When our excursion was finished he invited me to his office. He said:
- Kid, I would like to ask you some questions. You are a big boy and you have to understand that I’ve got professional interests. You can consider it as a mental brake for you, okay?
- Okay – I answered.
- Then have a seat please right her and look at me.
He opened his desk and took a sheet of blank paper (that was a form), hastily wrote my name, age and something else, and then distrustfully looking at the door covered his “composition” with the lock of his plaited palms.
In that moment I noticed some pale turbid ripple in his eyes. His pupils looked as small cold pharynxes of muzzles.
- So tell me, kid, what do you like most of all?
- Most of all? – I thought quite seriously and suddenly decided to perplex him. Staying calm almost a whole minute, I was pretending the formulation of some positive answer and then said:
- You’re asking so, sir, because you figure that the category “most of all” is the best word combination for children.
He chocked. Pharynxes of his muzzles were hesitating.
- Don’t you think, kid, I’ve just asked…
- If it’s just I like art-rock most of all in my life.
- Art-rock? – He chocked again. – But why?
- Why do you like killing flies? – I asked.
- I don’t like killing flies, kid, I do it in a need.
- So do I.
- You are illogical, kid. How can you like the thing in need?
- I surprise myself, sir.
- Do you, kid?
- Yes, I do, sir.
And then he decided that he caught me on the terrible contradiction and shot. He said:
- You are a strange boy, very strange! If you don’t mind I’d pay attention on you.
- I don’t mind, sir, that’s your professional interest.
- You understand everything!
- I am bright.
- Okay, kid, I won’t take your time, but let’s agree: don’t tell your mom about our conversation.
- Okay.
- So we agree. You may go, kid, just one thing: did you like our excursion?
- Sure, sir, I did. Thanks.
- Be well!
I stood up of the cosy twisting chair and went to the door. He stopped me with a last question:
- By the way, kid, your father is a reporter, isn’t he?
- Yes, he is, sir. He is a very good reporter. And may I…
- May you what?
- May I ask you a question?
- Surely you may.
He seemed complacencyly.
- Okay, – I again pretended compositioning an adult thought. – Do you want to get into our family album? – and I walked out without waiting for the answer.

Yes, I walked out. I walked out with a shot temple at first time. Yes I walked out and looked on the corridor. Two medical brothers led a next “great man” on his hands. I looked at him and thought: “Doctor Paltier sealed his eyes out. That’s all right here. There’s a weapon right here”.
A “great man” walked near me and showed me his tongue. That “great man” was a good target. He couldn’t be different.
My parents were good targets too. One year later they were killed on air accident.
Now I’m almost 18. I buy pocket-books, write them with everything I’m thinking about and throw them away. I like the fact of their finding by somebody and then throwing them away. With happy coincidence of circumstances this relay race can continue quite long time. And if I meet a man that got one of my thrown pocket-books, he’ll be my last shot.
Yesterday I met March. She’s a terrific girl! Awkward, thin, just like me. A whole day we walking together. I like her skill of keeping silence together, talking with gests and ignoring courting. And one thing else: we both don’t like punks. They consider themselves as underground. They are fools. If something climbs out of the darkness it proclaims itself as pioneers. It’s sick. I can imagine the flaming apologist sitting in the “hot hut” and reciting: yes, we’re different, we’re not exhausted! We will be walking from house to house, ruining electrics and breaking doors. Priests of porch entrances! Gurus of streets! Yes, we’re new!
March calls that “new” a “dynamic brake” or a “brake in dynamic”. Sometimes she can break through and I wonder the same things about us. March, I like you. You are such a bad theorist as I am. But all the bad theorists are being born in wrong times.
Where can they grow feeble so classic or get a bullet.
Good for you, March!

- Listen, let’s spit on dynamic brake and go somewhere tomorrow! For example, let’s go to the suburban car’s garbage… You don’t know what a quiet and marvelous place it is! Once I’ve written a poem there… and I’ve thrown it away. Will you go?
Yesterday I learnt that dead people also can be shot even several years ago.
My tutor (one of my “far” relatives) is a disgusting villain. He’s not only moved his family to our house, but he used my father’s bank count and sold our family album. This bravest and the most talented father’s work of art is in the some maniac’s collection. I guess my tutor wants to destroy all the memory of people thanking whom he has a cosy life. He didn’t even call the name of a purchaser. But it doesn’t matter. I’ll find him.
Meanwhile I decided to do one more “client” for my favourite car cemetery.
Catching a moment when the villain worked with his papers, I went down to the garage. My tutor often left the keys in the car. Everything’s right. I’m lucky. Can I drive a car? No, I can’t, but that’s very good.
March was shocked when she saw me on my own “wheels”. I said:
- Look here, babe! That’s a new “ford” and it needs a great ditch. Get in the car, we are about traveling now.
She didn’t ask me anything but one question:
- Don’t you write poems anymore?
I said I was writing an autobiography. We were driving in the disgusting villain’s car for several hours. In the evening I considered myself as a wonderful driver. Marchie surprised me again. She didn’t twitch on the road and she was freely talkative. She was joking about me and ringly laughed. We stopped near diners twice.
I liked the way she ate. Her face showed a wonderful child’s fantasy: “Poppy bun, let’s eat each other. You’ll tell me about your native tree and I’ll tell you about the sun that has risen us!” At this moment March is so concentrated as if she’s afraid of offending the Poppy bun with a trite experience.
We decided not to come back to the town. We decided that we were trusted to the wind and we weren’t surprised of the fact that cops stopped us. Maybe that was because of our driving not in the car but in the target of inside combustion.

I said to myself that’s only the playing of words, there’s something elusively tangible about that. Revenge and bitterness! But there was a minute when I felt sorry about that winged target.
Night caught us in the road. March kept silent and turned away from me she was clicking with her nail on the glass.
A small white owl flew into the cabin and it was beating on the wind glass, and near it March’s finger was clicking more persistently.
The yellow apple of the moon was translucent through the dark and porous leaves of the clouds.
- Aren’t you afraid? – I asked.
- What am I supposed to be afraid of?
- I don’t know, but I think the gas is about to over.
- Is gas bothering you?
- Yes, it is.
- Rubbish! – she said. – Do you know your last stop? Do you know the place we need to go to? Stop, let’s leave the car and hike…
- No, we won’t do that.
- So don’t ask me – She maliciously glanced to my side and turned away again.
- Stop drumming! – I said, and having caught the owl I let it fly to the moon freedom.
Twenty minutes later we were near the sleepy motel. March was sleeping. Her left hand was lying on the seat and I thought: now when you’re sleeping, you are a strange and unknown creature. I’ll take your hand and let it turn into a branch, let it overgrow with warm and fragrant bark, and I’ll lean on it with my shut eyes and see the light. Your light. I can see the light. Do you believe me?
I saw the light. But it was different – must be in several hours in the dream.
An indiscernible shadow of a sleep-walker was walking around the car stop and lightning into the room with the lantern. The indiscernible shadow was standing opposite our car and clicking with the lighter for a long time. Every splash is a still. Every splash is a silhouette. Negative – splash. Since when sleep walkers use lighters and lanterns? – I thought and then everything has dissolved.
The morning woke us with chilly drizzle. The sky was willingly yawning and rubbing its eyelids to the utmost extent, but every try to wake up forced gloomy cotton and it gave up with the total grief.
I started my “ford” having last pity gas and pulled it over to the gas-station. There was nobody.
A guy of my age, wearing dirty jeans walked out of the picturesque glass pavilion with his funny boots. And stayed standing. The striking effect interested him very much.
- Hey, you, listen – I said.
- So I’m listening to you.
- Can you come to me?
- No, I can’t.
- Are you joking?
- I’m not about to joke now! – He said, – but I don’t care! And guys, you better leave, you can’t stay here too long. My master ordered me to send you away.
- Oh, no! – I flew into a passion – Your master better leave! Come on, Marchie! You were right, let’s leave this scrap it has chained us. Come on, I’ll tell you everything.
The motel, as it should be, was an “early bird”. It has already opened, its doors and the bar where we flew in was like a night owl and sunrise lark at the same time. We sat near the counter.
March wasn’t angry with me anymore. She said:
- Let’s stay her not for a long time.
- Eat – I said – and don’t worry… – and I suddenly saw a lantern. It was standing between bottles and almost then somebody shook me on my shoulder.
- Kid, if you want I’ll fill your cistern in.
We looked back.
Doctor Paltier. Huge, red, and his eyes are unsealed with quite big dose of alcohol. It will be almost six years since I’ve forgotten about his existing.
- Why don’t you say me “hello”, kid? Is this your girl? Introduce me to her.

Doctor’s Paltier’s head strangely shook but he smiled to me but not to March.
Frankly saying I saw his smile for the first time! – soft well-designed grin.
- Marchie – I said – the man you can see now has professional interests.
- You’re finding exact traits as always, kid. You are a rare possessor of informative expression, bravo!
- Why am I rare? – I asked.
- Well, it’s not difficult I’m calculating this in two minutes.
- And what about our car? And what about empty cistern? Are you walking around the motel with the lantern in the night?
- It’s all me, kid. So let’s have a seat at this table.
- Do you want a real drink?
- No, I don’t – I said.
- So I will…
He ordered drinks and we sat at the table. And there was a thick blue packet on the table. Doctor Paltier stroked it adorable. I looked at March. I didn’t like her eyes full with anxious green needles.
Doctor Paltier kept silent. The shot living inside him has woken up. That shot was always sober and he always was a fanatic.
- You know, kid, I didn’t say you “good-bye” then, and I’m not saying it now. And you know the most interesting is that I’ve bought your family album.
I jumped up.
- No!
- Yes, kid, yes, I have. Your tutor called me yesterday and said you’d stolen the “ford”. I decided to find you – doctor stroked the packet again.
- Give it to me back! – I said.
- Have a seat – he said. – You don’t know about a surprise prepared for you. Girl, make your friend sit down!
- Don’t you make me sit down! You sit down yourself!
- Don’t be rude, kid. And why don’t you call me “sir” as you used to call me?
- There are no “sirs” anymore. Everything is over! What’s next?
- Next, kid… I’ve gathered all your pocket-books. You’ve been throwing them away and I’ve been gathering them.
- But how? It’s impossible! Marchie, he’s lying!
- No, kid, you are to face this fact as the most fantastical incident of your story. I hope you won’t demand to give me them back to you!
- No, I won’t – I said.
- Right. I always said you are very strange boy! You seem a little bit older than you are. And one more thing: listen to me attentively: I’m about to make a discovery! I can’t refuse myself in that wonderful material as you are. Look at me and listen to me. You are my target, kid! I deserved you as a target, do you understand?
- Yes, I do – I answered exhaustingly.
He was learning me with the pharynxes of his muzzles and I understood – that’s not just my image! Understood, no, I saw that there was another image. It was laid on my image. That was scaring image.
March! Doesn’t she see that? Marchie! How can I explain her? But I can’t – it’s difficult to think… Marchie!
- Listen, kid – the shot continued. – Now you send your girl, we’ll get in my car and I”ll drive you away, can you here me… I’ll drive you to your time. Got it?
March caught me on my jacket sleeve.
- I won’t go nowhere without him!
- You will – he said roughly. – Tell it her again.
And I told. At first time in my life I made my shot. I don’t know how it could work. I don’t know. March, don’t walk away! That’s a mistake, that’s rubbish! Targets can’t do like this.
She walked away. She started to move backward to the exit – helpless, awkward, quiet…
I don’t know why we didn’t get in that mystical car but in that damned “ford”. I don’t know if March saw this and I don’t know where she was: I don’t remember how many time passed since we stood at the gas-station and how much tip doctor gave to the guy wearing dirty jeans; I don’t know what the shot meant, speaking about my time. I remember the highway!
A thin figure showed in front by the road side. When the distance between us has reduced the thin figure began running.
Doctor Paltier was smiling. He knew psychology, he knew that the thin figure was about to rush about and he added speed. But the thin figure didn’t rush about.
The man driving across broke so impetuously that his overstraining horn meant only one thing – weakness.
- Stop, rascal! – I shouted and struck him on his well-designed grin. On counted seconds the car shook in the right, but the man driving across… He met her – my March.
She was lying on the wet asphalt. White wet dress. Wet fair hair. “Now, now, just hold, hold, I’ll take your hand and let it turn into the branch, let it overgrow with warm and fragrance bark, and I won’t shrink back, I’ll lean on it with my shut eyes and I’ll see the light.
He came to me quietly as he did it in the bar, as he did it in the night with the lantern.
I didn’t look back. I said:
- Doctor Paltier… you’ve got!.. You’ve got a tumbler behind your ear.
He understood. He quickly came to the car and I heard the crazy motor feverishly squealed.
We stayed.
We stayed between the sky, between the drizzle, between the pieces of glass, between numb and dead needles.

Now I’m gonna write the last pocket-book and throw it away. I’ll do it hoping that it won’t get to doctor Paltier’s hands.
He wanted to drive me to my present tense. There’s no need. Now I’m sure that the real target cares about the time it lives now. Now I know that time can be measured with different quantities: sometimes that can be seconds, sometimes – meters, sometimes – conscience.
I’m lucky. I often meet people having “professional interests”. Many of them like filling in blanks, sometimes I can see the badly hidden tumblers behind their ears, sealed eyes in that, as you know there’s weapon. In other word I’m lucky.
I haven’t met March anymore. Maybe it’s because my March won’t exist anymore. Two years have passed since she’s gone. But I didn’t lost her – I’m thinking about her. Instead me. Instead us. I’m thinking of “dynamic brake”.
It’s amazing, that terrific nonsense doesn’t tug nowhere in the world. Not in the pits, not on the turns, not on the dirty roads. But who knows!
If we have a “smooth place” – that can be mind, or unless the perspective around the mind – as plane as ironing board. And who will tug on the ironing board? And it’s scaring.
There are very few “smooth places” in the universal and if it’s right the “dynamic brake” is guaranteed.
And aim haven’t you forgotten what the aim is? This is a thing they aim at and sometimes they hit. So everything’s right. So I am an alive aim. I’m a target.
I like breathing with the air of car garbages and throwing, throwing, throwing my thoughts away.

Translated by Julia Kotler.

Внимание конкурс!

Среда, 30 Марта 2011 г. 14:12 + в цитатник
Издательство «Шико» (г.Луганск) и Клуб Фантастов Крыма (г.Симферополь) объявляют о начале литературного конкурса фантастического рассказа.

Конкурс проводится по двум номинациям: нф-рассказ ( 1, 2 и 3 место) и фэнтези-рассказ (1, 2 и 3 место).

Победители конкурса публикуются в коллективном сборнике фантастики издательства «Шико» в 2011 году.

Принимаются к рассмотрению произведения объемом до 1 авторского листа (40000 знаков).

Жюри конкурса формируют предноминационный список, из которого также будет выделен номинационный список, в который войдут 10 претендентов на первые, вторые и третьи места конкурса.

Победители конкурса будут объявлены во время проведения Конвента «Фанданго», четвертого фестиваля фантастики в Судаке ( время проведения фестиваля с 15 по 19 июня) председателем жюри конкурса.

Победители будут награждены дипломами конкурса и сертификатами издательства «Шико» подтверждающими право публикации их произведений в годовом сборнике фантастики в 2011 году.

Все участники номинационного списка также будут награждены памятными призами Клуба Фантастов Крыма.

Все авторы вошедшие в номинационный список будут предупреждены за десять дней до начала Конвента, и их присутствие на фестиваля является крайне желательным.

Жюри оставляет за собой право не рассматривать произведения тех авторов из номинационного списка, которые не приехали на фестиваль.

Начало конкурса и отправки произведений – 4 апреля 2011 года.

Последний день приема произведений – 4 мая 2011 года.

Опубликование предноменационных списков на сайте Клуба фантастов Крыма – 10 мая 2011 года.

Опубликование номинационных списков на сайте Клуба фантастов Крыма – 5 июня 2011 года.

В жюри конкурса входят:

1. Юрий Иванов, главный редактор издательства «Шико», председатель жюри, (г.Луганск);
2. Валерий Гаевский, президент Клуба Фантастов, главный редактор альманаха «Фанданго», писатель, член жюри (г.Симферополь);
3. Константин Щемелинин, вице-президент Клуба фантастов Крыма, администратор сайта Клуба, писатель, член жюри (г.Симферополь);
4. Алексей Корепанов, издатель журнала «Порог-АК», писатель, член жюри,
(г.Кировоград);
5. Виталий Карацупа, архивист фантастики, критик, член жюри (г.Бердянск).

Электронный почтовый адрес для отправки текстов ( формат Word-текст, doc, прикрепленное письмо с обязательным указанием перед текстом произведения фамилии автора, почтовым адресом):
fandangle@list.ru c пометкой « На конкурс Шико».

Сайт Клуба Фантастов Крыма www. fantclubcrimea.info

Новости Клуба Фантастов Крыма

Пятница, 25 Марта 2011 г. 16:07 + в цитатник
23 марта прошла презентация 12 номера альманаха \"Фанданго\". Среди прочих тем обсуждался проект положения премии имени Леонида Панасенко, а также предстоящий в июне \"Конвент Фанданго\" – четвертый фестиваль фантастики в Судаке.
 (525x700, 258Kb)

ПРОДОЛЖЕНИЕ КРИТИЧЕСКОЙ ВОЛНЫ

Пятница, 18 Марта 2011 г. 11:48 + в цитатник
Генри Лайон ОЛДИ
«Семь смертных» (рассказ) Русская фантастика 2010 стр. 250-267.

Идея.
Мир поражен неким гриппом с условным названием «грешник». Человечество защищается с помощью какой-то непонятной вакцинации, и строгим контролем так называемых «эмо-карт», по которым определяются степени (%) того или иного «смертного» греха. В рассказе герой переживает четыре из них: гнев, чревоугодие, лень, алчность, гордыню, соответствующие его четырем дням: вторнику, четвергу, субботе, воскресенью и понедельнику. В конце рассказа герой узнает о новой грядущей пандемии. «Грешник» набирает обороты и поднимает «эмо-процентовки» среднестатистического уровня. Приговор прост: «У человечества нет добродетелей»… Страшно даже не то, что все порочно и каждый день отдан тому или иному греху, а то, что у человечества нет добродетелей.

Сюжет.
Как таковой отсутствует. Самосознание героя и его рефлексии на все творящееся вокруг его персоны + некоторые сведения о религиозных и церковных реформациях трактовок и сути грехов, как таковых. Работа, дом, работа, разборки с женой, визит к шефу, какое-то полу-интевью с хозяином ресторана и, наконец, встреча с ученым вирусологом в конце.

Стиль.
Раньше бы его назвали телеграфным. Короткие отрывистые предложения, рваные фразы… Все в голове героя, этакого социально зомбированного репортера-журналиста. Стилистика рассказа начинает утомлять с третьей страницы. Экспрессивность, возможно, и примета современного мышления, но не для всех и каждого. Авторы явно с этим переусердствовали. Желание создать такой себе калейдоскоп-бульон эмоционального и психологического хаоса героя, получился у них, на мой взгляд, достаточно одномерным. Картинки зараженного мира выхватываются фрагментарно, в основном через диалоги, такие же бытовые, как и все, о чем говорит и думает герой. В диалогах доминирует фразеология социума мегаполисов, которые, как известно, сожрут все и не подавятся…
«…Щас по морде размажу! Жрешь, как не в себе…»
«…Ясен Пень!»
«…Пошел в жопу…»
«…Это у него, козла, бывает…»
«…Дырка с ручкой…Гнать поганой метлой…»
«…И дал бы ему в дыню…»
«…Лежит на диване, сволочь…»
«…Именины сердца…»
«…Переболело 99% населения шарика…»
«…Жрешь в три горла…»
«…Ох, грехи наши тяжкие…»
«…Лежи, сопи в две дырки…»
«…Баю-баюшки-баю. Спи, Томсик, мать твою…»
«…Дурак этот Данте. И Беатриче его дура…»
«…Пей чай, убожество…»
«…Жируют ритуальщики…»
« …Молчу, прикидываюсь шлангом…»
«…Туши свет, сливай воду…»
«…Внял, зараза..»
«…Становлюсь в позу…»
«…Плюнуть и растереть..»
«…А смягчающие обстоятельства – хрен с малом!...» и. т.д.

Смесь расхожих слоганов, сленга, вербальных штампов… Вопрос. Насколько это все входило в авторскую задачу? Показать все убожество человека вообще? Человек самодовольно-цинично-трусливо-ущербно-жвачная скотина вообще, или только в контексте данного рассказа для данной идеи, будем так говорить? У меня много моральных вопросов к самим Олди, к их оценкам культуры. К оценкам цивилизации и общества.
Понятно, что авторы ничему не учат, они показывают некий срез некого виртуального образа «человека-таракана» занятого одной единственной проблемой: «выживания». Показывая, они надеются на свой терапевтический эффект: «сами исправитесь, если мозгов хватит и любви». Но любви то нет. Нет никакой любви. Как и всех добродетелей. Точка. Нет позитива. В принципе. Мир болен гриппом «грешника» и будет продолжать болеть всеми его штаммами и модификациями пока не сдохнет…
Вот вся биосоционика. Вот и вся фантастика. Вот и вся теология. Кушать (по эмо-карте героя это четверг!) подано. Жрите, пожалуйста.
Для сатиры рассказ слишком буквален.
Для гротеска слишком реалистичен.
Что же это?
Уместно было бы назвать «Семь смертных» попыткой социально-терапевтической фантастики, но, как бы правильнее скаламбурить,– попытка удалась, а вот фантастика не очень. Терапия отталкивает и культурно и литературно, во всяком случае, представленный образец «формата» творчества двух известных писателей меня, как читателя не вдохновляет, а с точки зрения критика – оставляет желать лучшего.

Валерий Гаевский
11 июля 2010 года

P.S. Странная ассоциация… Прочитав рассказ, придумал этакую афоризм ( может кому-нибудь пригодится в качестве эпиграфа?): «Для любой задницы – голова – это всегда только начало кишки…»

На смерть писателя

Пятница, 11 Марта 2011 г. 21:04 + в цитатник
Мировой фэндом понес тяжкую потерю: 10 марта ушел из жизни прекрасный удивительный своей добротой и гуманизмом писатель-фантаст Леонид Панасенко. Крым скорбит об утрате. Межнациональный союз писателей Крыма, который возглавлял Леонид Николаевич более 20 лет, лишился своего председателя. Русская и украинская литература 20 и 21 века потеряла человека с большой буквы, потеряла автора произведений вошедших в библиотеку советской и русской классики фантастики. Самая достойная память всех, кто лично знал Леонида Панасенко, по нашему мнению, будет состоять в том, чтобы литературное наследие писателя было увековечено, чтобы его произведения, опубликованные и неопубликованные, были переизданы в собрании сочинений.
Крымский республиканский Клуб фантастов, почетным членом и куратором которого являлся Леонид Панасенко, сообщает об учреждении нами Литературной фантастической премии имени Л. Н. Панасенко. Все положения по премии будут опубликованы в апреле 2011 года. Светлая память нашему доброму крымскому мыслителю, мечтателю, литературному созидателю, ЛЕОНИДУ НИКОЛАЕВИЧУ ПАНАСЕНКО.

Председатель Клуба Фантастов Крыма
Секретарь правления Межнационального союза писателей Крыма
Валерий Гаевский



Процитировано 1 раз

Поиск сообщений в Валерий_Гаевский
Страницы: 10 ..
.. 4 3 [2] 1 Календарь