-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Валерий_Гаевский

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.01.2011
Записей: 97
Комментариев: 21
Написано: 143

Все гениальное только кажется простым

Фантастика (продолжение)

Среда, 09 Марта 2011 г. 15:22 + в цитатник
Муравей на Пирамиде

« Вам Трудно поверить в то,
что муравей это Бог?»
автор

***
«…днем я изучал муравьев. Сидя на ступеньках у парадного входа издательства «Галактика», где последнее время работал вахтером. Я только что пообедал, съев полукопченую испанскую сосиску и пару кусочков чесночного хлеба. Самый хвостик от сосиски я есть не стал, и собирался его выбросить в мусорный бачок, но тут почему-то передумал, и положил его у основания большого каменного вазона для уличных цветов. Пусть муравьишки попируют, подумал я. Время на вахте в издательстве это мое время: тут есть о чем подумать… Уже через два часа, муравьишки, совершенно потеряв голову от «щедрот небесных» пировали во всю. Я стоял, курил сигарету, и созерцал их пир…»
Из дневников Герда Полонски, писателя

***
– Ну вот и открытый космос! – Урбан Гарсон зажмурился, но лишь на несколько секунд, чтобы втянуть копчиком неприятный, как показалось десантнику, похожий на ртутный столбик термометра холодок на спине. – Как ты, зверюга?
Этот всегда добрый вопрос Гарсон адресовал своему живому модулю Киршиану Сиарху. Сиарх отреагировал тем, что запустил любимый Горсоном бархатно-синий неон на внутренность своей оболочки.
– Да, приятель, можешь не называть, с какой скоростью мы сейчас перемещаемся…
Киршиан Сиарх никогда ничего не называл. Он разговаривал цветами и узорами. Судя по плавным линиям и симметрично повторяющимся рисункам, дело шло нормально.
– Если надо, ты знаешь – подключай мою энергию… Согласен? Значит, договорились.
Киршиан Сиарх не договаривался, он просто расплавил и придал максимальное удобство «пилотскому креслу» Гарсона, одновременно создавая экран, для чего сделал половину своей сферы прозрачной.
– Киршиан, ты бравый парень, клянусь бездной! И знаешь, если бы вся икра, которую мечет наш Творец… Нет, нет, не так… Если бы каждая икринка этой самой икры обладала такими же возможностями… Всегда хотел узнать откуда вы Сиархи. Может когда-нибудь ответишь, зверюга? – ртутный столбик всех неприятных ощущений уже не выдавал ни единой отметки на своей «шкале».
– Ты знаешь, а мы чем-то похожи… М-да! Ты управляешь собой, используя мой эмофон, но ты исполняешь и приказы, как солдат. Я был солдатом в прошлой жизни… Бузотер, хулиган, грубиян… Наемник, одним словом. Все это теперь так далеко. Но видишь, и нашему «Вавилону» нужны солдаты. Так что, поздравляю тебя, зверюга, и как твой постоянный напарник и командир, присваиваю тебе звание сержанта. Отдать честь сержант!
Сержант Киршиан Сиарх отдал честь серебристой побежалостью по синему неону оболочки.
– Начнем разведку, сержант! Ух, и куда же это нас, твою маму, занесло!
Матери у Киршиана Сирха, как собственно и пола, по-видимому небыло никогда. Так считали Большие Мастера. Все Сиархи самовоспроизводились обычным делением, другое дело, что деление их совершалось раз в пятьдесят лет. А жили Сиархи долго. И служили долго. И, что примечательно, до людей они служили какому-то другому разумному виду. Проблема состояла в том, что выведать у Сиархов такую информацию было невозможным делом. На какие только ухищрения не бросались Большие Мастера… Сиархи не подкупались, Сиархи не испытывали страха, Сиархи не обладали памятью в человеческом смысле. И вообще, это не люди выбирали Сиархов, а Сиархи людей. На Земле так себя вели только кошки – наш древний вид «союзников» по освоению миров.
– Чтоб меня тут черти катали! – произнес Гарсон, почти физически чувствуя как расширяются его зрачки.
На экране, заслонив собой все обозримое на десятки тысяч километров пространство, вырисовалась открывшаяся, наконец, под светом двойной звезды, стена. Стена Пирамиды… Киршиан Сиарх вынырнул из теневой стороны этого циклопического монстра, который еще из «Вавилона» выглядел как одна светящаяся линия, уходящая в апогей, и где-то там, в апогее преломлявшейся в точке вершины, уходя такой же линией в сторону красных пещеристых волдырей близкой туманности. Только бешеные астрономы Больших Мастеров могли назвать эту красную губку с перепончатыми щупальцами «Древесной сказкой».
Пирамида закрывала собой сдвоенные светила – тяжелого белого карлика и его обычную оранжевую сестрицу с массой двух солнечных. Этот самый карлик, чертовски быстро поглощал энергию своей соседки, танцуя вокруг нее «танец надоедливого шмеля». Гарсон, не отличавшийся склонностью к излишней метафорике, после того как навсегда привязался к Сиарху, стал замечать в душе некоторую робость перед завораживающими картинами мироздания. Ясно, что солдатский юмор не всегда служил приличным «дегустатором» чувств и эмоций в жизни. Киршиан определенно влиял на самокритику бывшего десантника.
И все-таки злополучные фразы о чертях сорвались с языка Гарсона еще раза три, прежде чем десантник вышел на связь с кораблем:
– Вышли на освещенную сторону. Объект в пределах прямой доступности. Предполагаю совершить пробную посадку и попросить моего друга Сиарха на время обследования модифицироваться в скафандр высокой защиты. Разрешите исполнять?
«Вавилон» разрешил. Да и кто бы не разрешил? Сам бы себе Гарсон точно разрешил. Такого даже в самых диких снах на Земле не представишь: внеземной объект, вероятно один из самых древнейших в галактике! Так ли Это? Оправдаются ли прогнозы Больших Мастеров? Гарсон не скрывал своего восхищения и гордости за себя и друга «сержанта», живого биомодуля, питающегося (предположительно) «кварковым планктоном», бесстрашного, могучего, способного веками дрейфовать в открытом космосе в поисках единственного друга, ради которого он, Сиарх, готов был бы на все, безраздельно и до конца.

***

Из архивных записей хронологов «Вавилона», ковчега цивилизации землян

«… мы были теми, кого Большие Мастера готовили не к переселению, к масштабной исследовательской работе в нашей Галактике. Нас отобрали на корабль приземлившийся в 2017 году в Канаде. Чтобы развить изначально ложную легенду в мировой Интернет была запущена информация о неком супер-конкурсе для ученых, инженеров, людей искусства о приеме их авторских проектов на участие в строительстве и открытии супетуристического комплекса с ландшафтами всей земли. С помощью специальной мнемокодировки Большие мастера также запустили в действие программу «Рекрут».
К концу 2020 года в «Вавилон» прибыло в общей сложности 25 тысяч человек, так называемых «именинников» – гениев всех направлений и способностей.
Часть земных разведывательных служб начала проводить негласное расследование относительно участия элит-ученых привлеченных к разработке проекта. В целом благодаря таланту Больших Мастеров эти расследования на 99% случаев были запутаны, заведены в тупик или замкнуты сами на себя.
В декабре 2021 года корабль «Вавилон» покинул Землю. Никакой утечки технологий Больших Мастеров на Земле не было зафиксировано, за исключением единственного случая: один из реципиентов-вербовщиков, некто Герд Полонски, при неизвестных обстоятельствах похитил из корабля биомодуль по имени Павшадел Сиарх. Таким образом, землянин Герд Полонски является и ныне обладателем технологии цивилизации Сеятелей. Тем не менее, мы не можем свидетельствовать о том, что Сиарх Павшадел вступил с Гердом Полонски в действующий тандем-симбиоз.
Спустя Четыре года после своего вылета «Вавилон» достиг намеченной цели своей
программы: объекта известного Большим Мастерам под названием «Пирамида».
Первый контакт с Пирамидой осуществил рекрут 15 уровня бывший военный наемник Урбан Гарсон, поступивший в «Вавилон» по вербовке уже упомянутого здесь Герда Полонски. Сопровождал Урбана Гарсона Сиарх по имени Киршиан.
Пирамида или Гипераквариум древнейшей цивилизации Сеятелей преподнесла исследователям землянам множество сюрпризов и загадок.
Прежде всего мы установили, что Пирамида техногенное устройство такого масштаба, что может и смогла заключить в себе целую планету. Планетой находящейся в центре Пирамиды оказалась точная копия Земли, притом с живущим на ней населением.
После того как Большие Мастера санкционировали массовый десант на Пирамиду, картина произошедших событий ошеломила нас: цивилизация Сеятелей составлявшая экипаж Пирамиды предположительно пятнадцать тысяч лет назад перемещалась по просторам Галактики в поисках новых обитаемых планет. Тогда же Сеятели после удачного биопеленга добралась до Земли. Убедившись в существовании разумной жизни на планете, Сеятели по каким-то причинам отказались от своих обычных протокольных экспериментов (в наших дополнительных томах отчетов даны описания этих экспериментов), а вместо того решили воссоздать Землю на их базовой лаборатории, Пирамиде, с помощью своих сверхтехнологий. Сеятели записали генетические коды большинства живых видов населявших нашу прародину, включая человека. Однако потенциальных бионосителей кода землян на вновь созданной копии планеты не оказалось. Опыты с разными животными зашли в тупик. Тогда часть Сеятелей решила провести масштабный эксперимент на себе и подвергла себя генетической бомбардировке, предварительно переселившись из технотаунов Пирамиды на макет-полигон Земли. Спустя примерно шесть тысяч лет после этого в работе программ самой Пирамиды произошел какой-то колоссальный сбой.
Цивилизация Сеятелей-переселенцев практически полностью скалькировало земную историю.Однако в результате сбоя программ Сеятели-наблюдатели Пирамиды погибли. Их друзья по тандем-симбиозу, Сиархи, оказались изолированным и автономным населением Пирамиды на долгие две тысячи лет. В последствии большая часть Сиархов ушла в космос в поисках других миров, а оставшаяся колония, насчитывавшая двадцать пять тысяч осталась в Пирамиде. Удивительным открытие вавилонян оказалось то, что Сиархи Пирамиды никогда не вступали в контакт с мутировавшим населением Земли по причинам нам неизвестным.
Опять-таки единственным воплощением тандем-симбиоза на планете оказался человек по имени Гориус Гессерах и Сиарх по имени Морион. Удалось установить что Гориус Гессерах и уже упомянутый нами землянин вербовщик Герд Полонски являются носителями одного генетического кода.
Большие Мастера приняли решение о переселении вавилонян в технотауны Пирамиды.
Колония живущих там Сиархов без малейших сомнений вступила в тандем-симбиозы с землянами.
По прошествии пяти лет освоения Пирамиды, наши исследователи пришли к весьма обескураживающему выводу: связь или контакт с настоящими Сеятелями безвозвратно утрачен. Живущие на Земле-копии люди являются перерожденными существами. Их память, как представителей древней цивилизации, стерта в результате деструктивных социальных потрясений происходивших на планете за последние сотни лет. Вместе с тем, часть наших ученых убеждена, что на планете до сих пор живет представитель древних Сеятелей и это не кто иной, как симбиоз-тандем Гориус Гессерах и Морион.
Чтобы проверить эту версию Большие Мастера приняли решении о попытке вступления в контакт с Гориусом Гессерахом. В качестве контактера на Землю-копию отправлена женщина-рекрут, гениальный скульптор по имени Дива Младович с дружественным ей Сиархом по имени Миканджель…»

***

– Ты знаешь, Гор…– она тянула меня по какому-то длинному святящемуся коридору, держала за руку, и смеялась – я покорно следовал за ней и ничего не понимал.
Нет, сначала все шло по ее сценарию: ее привезли в мой дворец из южных провинций
странствующие рыцари-доминьеры. Она представилось ученицей великого Бенциануса и сказала, что возьмется сотворить мою скульптуру. Я позволил ей открыть во дворце мастерскую. Она начала работу. Я приходил к ней один раз в день. Позировал обычно полуобнаженным…И вот, сегодня произошло событие, которое не укладывается в ее легенду…Я проснулся с ней вместе в одном из наших городов на Пирамиде….
– Я была глупой, но я поняла…Ты всегда оставался только моим, только моим, даже там на Земле….Сколько бы искушений тебя не посещало, ты был моим . Ты словно бы жил моих руках…Герди!
– Постой, – я останавливаюсь и усилием воли стряхиваю с себя остатки сна, такого необычного сна…
Что со мной? Я вижу ее глаза, чувствую ее и свое тело. На мне и на ней плащи – это наши Сиархи. Но под плащами и я и она без одежды, и мы оба с ног до головы покрыты глиной, розовой глиной со странным запахом земляники.
– Откуда на нас это? – спрашиваю я.
Она опять смеется. Открывает какую-то дверь и заводит меня в темную светящуюся лишь звездами комнату. Я ступаю по абсолютно прозрачному полу, и понимаю, что пола нет, так же как и стен. Мы в космосе. Очевидно под силовым куполом. Она стаскивает с меня плащ и снимает свой…Бросает их на отсутствующий пол. И вдруг дождь… Струи теплой чуть солоноватой на вкус воды падают сверху.
– Эта глина, Гор…Мой Сиарх Микаджель сам показал мне где ее нужно было искать, уже после того как он перенес нас с тобой сюда…Ты заснул там во дворце у меня в студии, а я воспользовалась моментом. Потом я стала лепить тебя из этой новой глины и тоже заснула. Я никогда не была такой счастливой…
Я смотрю то на нее, то на звезды вокруг, дождь смывает с нас земляничную глину, и здесь я вижу чудо: наши плащи, наши Сиархи, словно бы истаивают, сплетаются… Голубоватыми протуберанцами, перьями, разводами и заключают нас обоих в сферу. И мы уже в ней взмываем в воздух. Теперь мне нет смысла ничего скрывать от Дивы…
– Значит, они нашли эту глину здесь? Генетический эликсир любви. Это они вылепили нас с тобой, Дива, как, наверное, и себя теперь…
– Я не понимаю тебя, Гор, о чем ты?
– Сиархи никогда не соединялись раньше. Это их первое слияние, их первая пара…
Она целует меня вместо ответа…
– Значит, ты все знал? Ты знал, что это может произойти?
– Я не знал, я ждал.
– Скажи, почему Сиархи не приняли других на твоей планете, Гор?
– Агрессия. Они как-то ее по-своему различают. Разве на твоем корабле у всего экипажа были Сиархи?
– Нет, Гор не у всех…
– Вот видишь. Мы послали Вавилон на вашу Землю, чтобы собрать тех, кто по чутью Сиархов был лишен этого внутреннего дефекта…
– Вы!? Вы послали корабль? Кто «вы»?
– Все те, кого приняли Сиархи на Земле.
– Ничего не понимаю! Выходит, вы сами за собой и отправили Вавилон, и сами его строили?
– Его строили Сиархи, те, которые потом выбрали вас.
– Но это замкнутый круг… Разве они могут что-нибудь создавать без людей?
– Как видишь, да. Они все побывали моими модулями в разное время. На протяжении веков они сменяли друг друга, и так поддерживали мою жизнь.
– Кто тогда они такие, Гор? Кто такие Сиархи?
– Сеятели. Настоящие Сеятели. Они выбирали нас. Теперь это произошло с вами.
– Ты так похож на одного человека, Гор… Я любила его давно на Земле, на моей планете…
– А если я скажу, что знаю этого человека, что мы с ним нерасторжимы, ты поверишь?
– Поверю… Наверное поверю… Как я могу не поверить самому могущественному существу на Пирамиде… Скажи, Гор, а если ты сумеешь настроить программу Пирамиды, что ты сделаешь?
– Я выпущу планету-пленницу. Ей нельзя больше быть в клетке. Эксперимент закончен. Той древней цивилизации, к которой я принадлежу, больше нет.
– Но ты же есть? Ты и твой Сиарх…
– Теперь уже не только мой, но и твой, Дива…
– А если бы я попросила тебя исполнить что-нибудь для нас, что бы ты пожелал?
Она любит задавать сложные вопросы. Это я понял еще там во дворце, когда она весьма искусно играла свою роль…Но ведь и я тоже играл. Я смотрю ей глаза, глажу ее по мокрым волосам и отвечаю, легко, как, если бы всегда только так и умел:
– Новую планету. Одну на четверых.

***

«…я изучал муравьев. Я созерцал их пир, и думал о том, как мы, в сущности, похожи… Я был в «Вавилоне». Я собрал там всех моих любимых друзей. Я отправил их в дальний космос. Я и был тем первым муравьем, который оказался на Пирамиде. Я позвал их туда, и они пошли. Пошли на пир. Лет через сто они освоят эту циклопическую Пирамиду и сложат обо мне легенду. И будут называть меня Большим Мастером. Что же из всего этого?
Да ничего. Сейчас уже полночь… Отправлюсь-ка я с моим другом Павшаделом на прогулку. Недалеко…. Сиарх сам выберет нам подходящий мир. К утру вернемся. Как раз к пересмене.
Дива, любимая моя жрица, ваятельница, будь счастлива. Со мной и без меня. И ты будь счастлив, Гарсон, и вы, друзья, именинники, рекруты, вавилоняне…»

Из дневников Герда Полонски, писателя


Ноябрь 2010 года
Симферополь

Фантастика (продолжение)

Среда, 02 Марта 2011 г. 15:11 + в цитатник
Валерий Гаевский

Мишень
(не слишком фантастическая история из одной записной книжки)

Ну что же, я не знаю, где вы нашли эту тоненькую с золотым тиснением (я специально использую такие) записную книжку, я не знаю, лежала она под скамейкой в парке, или в мусорном контейнере, или вам ее кто-нибудь подкинул в почтовый ящик, – это не важно. Главное – вы честный человек и не могли остаться равнодушным. И вы ее подобрали. И вы ее открыли... И вот, пеняйте на себя!
Пеняйте, потому что, как любой честный человек, вы должны будете ее выбросить. Вслед за мной или вслед за тем, у кого она побывала раньше. Тут есть одна хитрость.
Эта с виду гладенькая вещица не одарит вас никаким монопольным правом. Она принадлежит всем и никому. Больше того – она уже использована. И заметьте: не только мной, но и вами, а вы последний... то есть, я хочу сказать, что там, внутри, вы рискуете обнаружить собственный почерк и собственную историю, которая начнется очень странно...
...Мишень – хорошее слово, обозначает цель.
Цель – то, во что целятся и иногда попадают.
Рифмы на слово "мишень": другая мишень. Могут быть еще: женьшень, шагрень, мигрень, ступень и т.д., но то не точные рифмы.
Философская концепция: мишенью не становятся, мишенью рождаются.
...Я родился мишенью в 19... году. Мои родители были хорошими мишенями. Я помню их до тринадцати лет.
Отец работал репортером.
Теперь я точно знаю, что он занимал не свое место. Ему казалось, что по-настоящему целятся не в него, а он сам едва ли не лучший "снайпер" в газете. Конечно, он имел все основания обманываться. Что такое, например, в течение двух десятков лет "пристреливаться" вблизи самых громких сенсаций, щелкать затворами фото- и кинокамер... Нет, тут, по-моему, кто угодно вообразит себя чуть ли не единственным исключением.
С мамой было и проще и сложней.
Она любила отца и свои интересы никогда его интересам не противопоставляла. Она делала все, чтобы отец обманывался наилучшим образом. Она заботилась.
Мы всегда блестели, как новые монеты, чье достоинство, вы поверьте, было довольно высоким, то есть, просто так (на мелочь) оно не разменивалось.
В маминой жизни, однако, мелочей хватало на две головы. Нет, это не значит, что она была какой-то там незначительной мишенью! За ней даже одно время пытался ухаживать настоящий генерал. Из ведомства. Помню, отец его долго отваживал. Отвадил.
Генерал, как выяснилось, брал слишком близкую дистанцию с какими-то мелкими авантюрными торгашами и стрелком был крайне паршивым, подслеповатым, что ли. Ну, в общем, хозяева "тира" ему этого не простили, и генерал сначала "всплыл", а потом... Отец лично познакомил отважного ухажера со своим "Конон-супер" и поместил потухшую генеральскую физиономию в газету, а потом и в наш семейный альбом. А ведомство рассудило: ну какая разница, сколько грязи утонет! Ведомству такое было даже на руку. Оно давненько нуждалось в хорошем профилактическом скандале.
Впрочем, это частности. Я вернусь к маме.
Мама была врачом в психиатрической клинике. Поэтому-то ей приходилось испытывать очень трудный климат. В нее стреляли сумасшедшие и шизофреники, и не только среди больных...
Теперь, когда я пытаюсь осмотреться в прошлом и сообразить, с какого же момента во мне сознательно заработала программа мишени, я понимаю: это случилось благодаря маме.
Где-то через месяц после того, как мы отпраздновали мои двенадцать, она предложила мне поехать с ней в клинику. Отца тогда не было дома. Не знаю, что ее надоумило? Может быть, желание, чтобы ее мальчик не рос в избытке "цветочных впечатлений", а может, та наркотическая волна, что прокатилась по городу, и у мамы разгорелся страх вперемешку с педагогическим порывом? Я помню, она вообще-то рассказывала, что у них там, в "вольерах", водятся несколько тронутых на почве героина, кстати, все почти сплошь "герои" и "великие люди" – генералы, наполеоны, президенты... Я тогда спросил: "А этот дядя в нашем альбоме – он тоже оттуда?" Мама промолчала, а отец так и не допил свой кофе, он решил, наверное, что опрыскать им кухню будет куда как лучше.
Но это шутка, а я думаю, в маминых мотивах сыграло роль совсем другое. Я называю это инстинктом мишени. Иначе быть не могло.
Мы поехали в клинику.
Мама познакомила меня там с одним своим коллегой – доктором Пэлтиером. Он показался мне ничего: скромный, рыжий, только глаза какие-то запечатанные, с пломбами, что ли?.. Доктор взял с меня слово, что я не буду трусить, и пообещал маме обязательно все мне показать и рассказать. Он, как выяснилось, был детским психиатром, знал подход и вообще...
Битых полчаса мы ходили с доктором Пэлтиером по клинике. Посетили процедурную, зал для семинаров, обошли кругами "вольеры" и даже посмотрели в щелку карцера. "Великих людей" я, вправду, увидел множество, но мишенями выглядели они весьма плачевными и подавленными. Теперь я думаю, что это несправедливо. Настоящие мишени должны быть свободны, во всяком случае, нет никакой необходимости надевать на них смирительные рубашки. Они самовоспроизводимы. Они были, есть и будут. И в них стреляют.
Доктор Пэлтиер оказался моим первым стрелком. Когда наша экскурсия закончилась, он пригласил меня в свой кабинет. Он сказал:
– Малыш, я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Ты уже взрослый мальчик и должен понять, что у меня есть профессиональные интересы. Ну, считай это небольшой умственной разминкой для себя, ладно?
– Ладно,– ответил я.
– Тогда садись, пожалуйста, сюда и смотри на меня. – он полез в стол, вытащил лист бланковой бумаги (как потом выяснилось – формуляр), торопливо записал мое имя, возраст, еще что-то, затем, недоверчиво покосившись на дверь, он прикрыл свои сочинения сплетенным замком ладоней. Тотчас я заметил в его глазах какую-то бледновато-мутную рябь. И на этом фоне зрачки выглядели маленькими холодными зевами дул.
– Ну-ка, скажи мне, малыш, что ты больше всего любишь на свете?
– На свете? – задумался я вполне серьезно и вдруг решил его озадачить. Спокойно, почти целую минуту я делал вид, что формулирую про себя какой-то очень положительный ответ, потом сказал:– Вы так спросили, сэр, потому что считаете, что категория "больше всего на свете" самая подходящая для детей?
Он даже поперхнулся. Зевы его дул явно колебались.
– Нет, малыш... я спросил просто так, ты не думай...
– Ну, если просто так, тогда больше всего на свете я люблю... арт-рок.
– Арт-рок?! – он снова поперхнулся. – А почему?
– А почему вы любите убивать мух? – спросил я загадочно.
– Я не люблю убивать мух, малыш, я делаю это по необходимости...
– Вот и я – по необходимости.
– Ты нелогичен, малыш. Как же можно любить больше всего то, что по необходимости?
– Сам удивляюсь, сэр.
– Да, малыш?
– Да, сэр.
И здесь он решил, что поймал меня на каком-то ужасном противоречии, решил и выстрелил... Он сказал:
– Ты странный мальчик, очень странный! Если не возражаешь, я возьму тебя на заметку.
– Не возражаю, ведь это ваш профессиональный интерес.
– Как ты все понимаешь!
– Я понятливый.
– Ладно, малыш, не стану тебя долго задерживать, да, только вот что, давай условимся: об этом разговоре маме не рассказывать, хорошо?
– Хорошо.
– Значит, договорились. Иди, малыш... Да, постой! Тебе понравилась наша экскурсия?
– Да, сэр. Конечно, сэр. Спасибо.
– Будь здоров!
Я встал с уютного крутящегося стула и пошел к двери. Он остановил меня последним вопросом:
– Кстати, малыш... твой отец работает репортером, правда?
– Правда, сэр. Он очень хороший репортер... А можно мне?
– Что можно?
– Спросить...
– Ну разумеется, спроси, – он выглядел благодушным.
– Ладно,– я опять сделал вид, что сочиняю взрослую мысль. – А вы не хотели бы попасть в наш семейный альбом, сэр? – и, не дожидаясь ответа, я вышел.
Да, я вышел. Я вышел первый раз с простреленным виском. Да, я вышел и посмотрел в коридор. Двое санитаров вели очередного "великого человека" под руки... Я посмотрел на него и подумал: "Доктор Пэлтиер распломбировал свои глаза. Все в порядке. Там — оружие!"
"Великий человек" прошел мимо меня и показал мне язык. "Великий человек" был хорошей мишенью. Он не мог иначе.
Мои родители тоже были хорошими мишенями.
Спустя год они погибли в авиакатастрофе.
...........................................
Теперь мне почти восемнадцать. Я покупаю записные книжки, исписываю их всем, о чем думаю, и выбрасываю. Мне нравится, что их найдут другие и тоже потом выбросят. При счастливом стечении обстоятельств эстафета может продолжаться довольно долго. Я загадал: если встречу человека, у которого окажется одна из брошенных мной записных книжек, – он станет моим последним стрелком.
...Вчера встретил Марч. Она отличная девчонка! Угловатая, худющая, подстать мне. Целый день ходили с ней вместе. Мне нравится, что она умеет молчать вдвоем, говорить жестами и не требовать ухаживаний. И еще... мы оба не любим панков. Они считают себя авангардом. Они дураки. У нас, вообще, если что-то выползает на поверхность в большом количестве, тут же стремится объявить себя "первооткрывателями"... Противно. Я представляю себе тогда некого пламенного апологета, сидящего в "знойной норе" и раскладывающего: "Да, мы другие... Мы не загнанные! Мы будем ходить по домам, выбивать электропробки, заколачивать двери гвоздями и поливать ступеньки машинным маслом! Жрецы подъездов! Шаманы улиц! Да, мы – новое, новое, новое..."
Марч называет это "новое" "динамическим ступором", или "ступором в динамике". Ее иногда и впрямь так здорово прорывает, что я удивляюсь – как много в нас похожего. Марч, ты мне нравишься. Ты такой же никудышный теоретик, как и я. А ведь все никудышные теоретики рождаются не в свое время. Для них это прямо-таки бальзам на сердце – не свое время! Где еще можно так классически захиреть или получить пулю в самую "десятку"?! Молодец, Марч!
– Слушай, а давай плюнем на динамический ступор и пойдем завтра, ну хоть куда-нибудь! Ну хоть на пригородную свалку автомобилей... Ты не знаешь, какое это тихое и чудесное место! Однажды я написал там целую поэму... и выбросил... Пойдешь?
Вчера узнал, что в мертвых тоже можно стрелять и даже спустя несколько лет.
Мой опекун (один из "кисельных" родственников) – отвратительный гад. Мало того, что он переселил свою семейку в наш дом и открыл краник отцовского счета в банке, мало того, – вчера он продал наш семейный альбом. Это самое смелое и талантливое произведение отца досталось теперь какому-то вздорному маньяку, коллекционеру чужих реликвий. Я, кажется, понимаю: мой опекун хочет уничтожить всякую память о тех, кому он так "безутешно" оказался обязан своей разжиревшей рожей. Он даже не пожелал назвать имя покупателя. Ну, ничего, я все равно найду, а пока... Я решил сделать еще одного кандидата на столь любимое мной кладбище автомобилей.
Улучив момент, когда отвратительный гад зарылся в свои бумаги, я тихонько спустился в гараж. Опекун имел привычку часто оставлять ключи в машине. Все правильно... Мне повезло. Вы спросите, умею ли я водить? Нет, не умею, но это даже хорошо.
...Марч была ошарашена моим появлением "на колесах". Я сказал:
– Оцени момент! Этот новенький "форд" нуждается в приличном кювете. Садись, мы едем путешествовать.
Она не стала ничего выяснять, она только спросила:
– Ты больше не пишешь поэм?
Я сказал, что пишу автобиографию.
...Мы промотались на машине отвратительного гада несколько часов. К вечеру я уже вполне считал себя заправским водителем. Марч снова приятно удивила меня. Она нисколько не дергалась дорогой, а даже напротив – была как-то освобожденно-говорлива, то и дело сыпала шуточками в мой адрес и звонко смеялась. Мы дважды останавливались у закусочных.
Мне понравилось, как она ест.
У нее словно вырисовывается на лице необыкновенная детская фантазия: "Маковая булочка, а давай мы друг друга съедим. Ты расскажешь мне о своем родном дереве, а я тебе – о солнце, которое нас вырастило!" В этот момент Марч так чутко сосредоточена, словно боится обидеть сладкую булочку банальным переживанием.
Мы решили не возвращаться в город. Мы решили, что доверены удачному ветру, и не стали удивляться, почему нас до сих пор не остановил ни один полицейский. Может, потому, что ехали мы не совсем на машине, а как бы точнее... – на Мишени внутреннего сгорания! Нет, сказал я себе, тут не просто игра слов, тут что-то неуловимо-осязаемое! Месть и горечь!.. Впрочем, была минута, когда мне стало жалко эту быстролетную Мишень.
...Ночь застала нас в пути. Марч притихла и, отвернувшись, пощелкивала ногтем по дверному стеклу.
Маленькая белая совка залетела в кабину и билась о ветровое стекло, и рядом, почти тут же, но более настойчиво "бился" палец Марч.
Желтое яблоко луны просвечивало сквозь темную пористую листву облаков.
– Ты не боишься, ты правда не боишься? – спросил я.
– Чего я должна бояться?
– Не знаю... но, по-моему, бензин кончается.
– Тебя волнует бензин?
– Да, волнует.
– Чушь! – сказала она. – Разве ты знаешь свою Последнюю остановку? Разве ты знаешь, куда нам нужно доехать? Остановись, давай бросим машину и пойдем пешком...
– Нет, Марчи, мы этого не сделаем.
– Тогда не спрашивай, – она ехидно покосилась в мою сторону и опять отвернулась.
– Перестань барабанить! – сказал я и, поймав совку, выпустил ее на желтую лунную волю...
Минут через двадцать мы уже стояли в окрестностях полуспящего-полуразвалившегося мотеля.
Марч спала. Левая ее рука лежала на сидении, и я подумал: вот теперь, когда ты спишь, странное и незнакомое существо... я возьму твою руку, пусть она превратится в ветку, пусть зарастет она теплой душистой корой, и я не отпряну... я прижмусь к ней своими закрытыми глазами и увижу свет. Твой свет. Я умею видеть Свет... Веришь?
...Свет я увидел, но уже совсем другой – должно быть, через пару часов, в полусне.
Неразличимая тень лунатика ходила по стоянке и светила фонариком в номера. Неразличимая тень стояла напротив нашей машины и долго клацала зажигалкой. Каждая вспышка – кадр. Вспышка – контур. Негатив – вспышка... С каких это пор лунатики стали пользоваться фонариками и зажигалками? – подумал я, а потом все растворилось...
Утро разбудило нас зябкой настойчивой моросью. Небо охотно зевало и вовсю терло подпухшие веки, но попытки проясниться только нагнетали на него лишних пасмурных теней, и, наконец, оно сдалось в полном огорчении.
Я завел "форд" на последних ущербных литрах и подогнал его к заправке. Других желающих здесь не оказалось.
Парень моего возраста в замасленных джинсах вышел из красочного стеклянного павильона, размашисто чиркнул по асфальту парой своих залихватских сапожек, но так и остался стоять. Эффект чирканья интересовал его куда больше.
– Эй, послушай! – крикнул я.
– Ну, слушаю, – отозвался он.
– Может, ты подойдешь?
– Нет, – он снова чиркнул по асфальту, – не подойду. Хозяин сказал вашего "форда" не подкармливать.
– Ты шутишь?
– Была охота мне тут расшучиваться! Он сказал, а мне-то что?.. И вообще, ребята, вы бы отъехали, тут долго нельзя.
– Ну уж нет, – вспылил я, – вот пусть твой хозяин сам и отъезжает! Идем, Марчи! Ты была права... бросим этот утиль, он нас совершенно сковал. Идем, я тебе все расскажу.
Мотель, как и следовало, был "ранней птичкой". Он уже открыл свои залетные двери, и бар, куда мы впорхнули, чинно представился и ночной совой, и рассветным жаворонком одновременно.
Мы сели у стойки. Я заказал два кофе и бутерброды.
Марч больше не сердилась на меня. Она сказала:
– Давай мы только здесь долго не будем.
– Ешь, – сказал я, – и не волнуйся... – и вдруг увидел фонарик. Он стоял на полке среди бутылок... и почти тотчас меня кто-то потряс за плечо сзади.
– Малыш, если хочешь, я налью тебе полный бак, а, малыш?
Мы обернулись...
Доктор Пэлтиер. Огромный, рыжий, и глаза распломбированы солидной порцией спиртного. Скоро почти шесть лет, как я забыл о его существовании.
– Ну, что же ты не поздороваешься со мной, малыш? Это твоя девочка? Познакомь, познакомь...
Голова доктора Пэлтиера странно мотнулась в сторону, но улыбнулся он не Марч, а мне. Честно сказать, я впервые увидел его улыбку! – мягкий, отлично сконструированный оскал.
– Марчи, – сказал я, вот перед тобой человек, у которого есть профессиональные интересы.
– Ты, как всегда, находишь самые точные штрихи, малыш. Ты – редкий обладатель информативной экспрессии, браво!
– Почему – редкий? – спросил я.
– Ну, это нетрудно, это я в две минуты вычисляю.
– А нашу машину?.. А пустой бензобак? А с фонариком вы тоже по ночам ходите?
– Я, малыш, все – я: и машину, и фонарик... Ну, пойдем, посидим там, за столиком... Хочешь настоящей выпивки?
– Нет, – сказал я.
– Ну, тогда я себе...
Он заказал себе, и мы устроились "там, за столиком". И там, на столике, лежал объемистый синий пакет. Доктор Пэлтиер похлопал по нему любовно. Я посмотрел на Марч. Мне не нравились ее округлившиеся, полные тревожных зеленых хвоинок глаза.
Доктор Пэлтиер причащался и молчал, очевидно, в поисках подходящей обоймы. В нем уже проснулся стрелок, и он, стрелок, всегда был трезв, он, стрелок, всегда был фанатиком.
– Знаешь, малыш, я ведь с тобой тогда не расстался, и сейчас не расстаюсь... и, знаешь, это интересней всего: мне посчастливилось купить ваш семейный альбом.
Я подскочил.
– Нет!!
– Да, малыш, да. Твой опекун позвонил мне вчера вечером и сообщил, что ты угнал "форд"... Я решил тебя найти,– доктор снова похлопал по синему пакету.
– Верните! – сказал я. – Верните...
– Ты сядь,– сказал он, – ты еще не знаешь, какая неожиданность тебя ожидает. Девочка, усадите вашего друга.
– Не надо меня усаживать! Вы лучше себя усадите!..
– Малыш, не груби... И почему ты не называешь меня "сэр", как раньше?
– Кончились "сэры"! Все кончилось! Что дальше?
– А дальше, малыш... я собрал твои записные книжки. Ты выбрасывал, а я собирал.
– Но как? Этого не может быть... Марчи, он лжет!
– Нет, малыш, тебе придется признать этот факт самым фантастическим событием своей истории. Надеюсь, ты не станешь требовать их назад?
– Нет, – сказал я подавленно.
– Правильно, я всегда говорил: ты странный мальчик! Ты намного старше, чем кажешься. И еще – слушай внимательно: я намерен сделать открытие! Я не могу отказать себе в таком замечательном материале, как ты. Смотри на меня и слушай... Ты – моя мишень, малыш! Я заработал тебя как мишень, понимаешь?..
– Да, – ответил я обессиленно.
Он изучал меня зевами своих дул, и я впервые понял – это не просто мой образ! Понял, нет, увидел... поверх моего образа накладывается еще один, совсем другой, но тоже страшный... Марчи! Неужели она не видит? Марчи! Как бы ей объяснить?.. Но не могу – мне трудно думать... Марчи!
– Слушай дальше, – продолжал стрелок и фанатик, – сейчас ты отошлешь девочку, мы сядем в мою машину, и я тебя увезу, слышишь... я увезу тебя в т в о е в р е м я! Ты понял?
Марч схватила меня за рукав куртки.
– Я никуда без него не уйду!
– Уйдешь, – сказал он жестко. – А ну, повтори ей!
И я повторил. Я сделал первый раз в жизни свой выстрел. Не знаю, как такое могло сработать... Не знаю. Марч, не уходи! Это ошибка... это вздор! Мишени так не умеют...
Она ушла. Она стала пятиться к выходу – беспомощная, нескладная, тихая...
...Не знаю, почему мы сели не в его мифическую машину, а в тот самый проклятый "форд"; не знаю, видела ли это Марч и где она была; не помню, сколько прошло еще времени, пока мы стояли на заправке, и сколько доктор отсыпал чаевых парню в замасленных джинсах; не знаю, что имел ввиду мой стрелок, говоря о моем времени, не помню... Я помню трассу!
...Тонкая фигурка показалась впереди у обочины. Когда разрыв между нами сократился, тонкая фигурка сорвалась с места и побежала навстречу. Доктор Пэлтиер улыбался. Он знал психологию, он знал, что тонкая фигурка начнет метаться, и прибавил газ. Но тонкая фигурка не металась. Встречный вырвался так стремительно, что его надрывный сигнал и свист тормозов означали только одно – бессилие.
– Остановись, сволочь! – закричал я и со всей силы ударил в мягкий, отлично сконструированный оскал. В считанные секунды нашу машину успело снести вправо, но встречный...
Встречный встретил ее – мою Марч…
...Она лежала на мокром асфальте. Белое мокрое платье. Русые мокрые волосы. "Вот сейчас, сейчас... подожди, подожди... я возьму твою руку, пусть превратится она в ветку, пусть зарастет она теплой и душистой корой, я не отпряну!.. Я прижмусь к ней закрытыми глазами и увижу Свет..."
Он подошел тихо, как тогда, в баре, как тогда, ночью, с фонариком.
Я не повернулся. Я сказал:
– Доктор Пэлтиер... да у вас же!.. у вас же тумблер за ухом…
Он понял. Он стремительно вернулся в машину, и я услышал, как лихорадочно завизжал сумасшедший двигатель.
Мы остались.
Мы остались среди неба, среди мороси, среди осколков стекла и среди онемевших, омертвевших иголочек хвои...

Сейчас я допишу эту последнюю записную книжку и выброшу. Я сделаю это в надежде, что она больше не попадет в руки доктора Пэлтиера. Он хотел увезти меня в мое настоящее время. Не нужно. Теперь я совершенно уверен, что для настоящей Мишени только то время имеет смысл, в котором она живет. Теперь я знаю, что время измеряется разными величинами: иногда секундами, иногда метрами, иногда совестью.
Мне везет. Я часто встречаю людей с "профессиональными интересами". Многие из них любят заполнять формуляры, изредка я вижу у них неплохо замаскированные тумблеры за ушами, опломбированные глаза, в которых... вы уже знаете – оружие! Словом, мне везет.
Я не встречал больше мой Марч. Наверное, потому, что моей Марч больше никогда не будет. Прошло уже два года, как ее нет. Но я ее не терял. Я думаю вместо нее. Вместо себя. Вместо нас. За нас. Я думаю о "динамическом ступоре".
Удивительно, как этот потрясающий нонсенс не дает пробуксовки нигде в нашем мире. Ни на ямах, ни на поворотах, ни на грязной запущенной колее. Боюсь, правда, на ровном месте может не получиться. Хотя, кто знает! У нас ведь "ровное место" – это если не сам ум – плоский, то хотя бы перспектива вокруг ума – плоская и доступная, как гладильная доска. А на гладильной доске ну кто же станет буксовать? Вот я и боюсь. Хотя зря, конечно. Ровных мест во вселенной, говорят, маловато, а раз так – динамический ступор нам обеспечен. И скорость нам обеспечена. И цель. А цель, вы не забыли, что такое цель?.. Это то, во что целятся и иногда попадают. Значит, все правильно. Значит, я и есть живая мишень. Я – мишень.
Я люблю дышать воздухом автомобильных свалок и выбрасывать, выбрасывать свои мысли.

Июнь 1986 г.
Симферополь
Рассказ не публиковался

Фантастика ( продолжение)

Среда, 09 Февраля 2011 г. 21:35 + в цитатник
ШКОЛА ШУТОВ: НОНСЕНСОР КОЛДО
Часть 3

"Наше истинное Я всезнающе по своей природе. Это источник бесконечного знания, находящийся внутри нас. Будучи связаны ограничениями времени, пространства и причинности, мы не можем дать выразиться всем силам, которыми в действительности обладаем".
Абхедананда


СТРАСТНАЯ ПЕЧАЛЬ СОИСКАТЕЛЯ К.
(Глава, в которой воскрешаются и обнародуются некоторые ранее не подлежавшие огласке сведения, не связанные непосредственным сюжетом с триумфаль¬ным турне нашего героя по очарованным мирам и весям)

Теперь уже доподлинно известно, что большинством хроникеров зна¬менитой Школы Шутов были сами соискатели этой Школы. В разные време¬на ее усердные мужи, менявшие по многу раз свои имена и прозвища, а в иных случаях и внешности, раскапывали, собирали, записывали и переда¬вали своим преемникам бесценные архивы, живописные свидетельства все-го того творческого и жизнеутверждающего багажа, которым овладевали соискатели в процессе обучения и которым они, как подлинные миссионеры, не уставали делиться с заблудшим человечеством.
Заблудшее человечество, к несчастью, хоть и приняло во внимание заслуги 20 поколений выпускников Школы (общее количество выпускни¬ков за 400 лет составило более 40 тысяч, что в пересчете на 1 год равнялось 100), все же в роковом 5348 году (как уже сообщалось в предыдущей истории) по наущению премьер-магистра Цезарийского Ордена Привратников III Канонической Церкви Фламмариона Загроса толпы ревнителей разгромили древние учебные и жилые корпуса наших просве¬щенных ерников и великих энтропийных "изнаночников" цивилизованного Предела.
Колдо получил известие об этом мрачном событии по прошествии двух лет со времени запуска и успешного внедрения в жизнь своей "компрессной кам¬пании". Реакция нашего героя выглядела подстать лучшим образчикам высокого трагедийного жанра: Колдо заплакал и расхохотался, причем мо¬ральный фокус этих двух, теснящих один другого, взаимосжигающих "лучей" души оказался в частотном резонансе с реликтовым излучением Госпожи Галактики, результатом чего явилось появление на свет (или на тьму) ранее не существовавшей черной дыры в созвездии Плеяд (появление объекта было зафиксировано Астрофизическим центром планеты Панлология 18 октября 5348 года в 18 часов по среднегалактическому вре¬мени. В тот же день Колдо усадил себя за сочинение Обращения, которое он назвал "Страстная печаль соискателя К. по поводу прихода эпохи Новой Инквизиции".
Вот строки оттуда: "...Еще несколько лет назад любой из нас, умертвляющих свою плоть дисциплинами мировой Конфликтологии, заслуга кото¬рой состоит, как известно, в огромном эмпирическом накоплении мотивиро¬вок, ухищрений и рецептов всяческой подлости, недоброжелательности, нелюбви и ненависти, возведенных в систему, так вот, еще несколько лет назад любой из нас готов был бы съесть свой наградной колпак вместе с платиновыми бубенчиками, если бы узнал о том, что современная Церковь могуща свершить такой отвратительный и богопротивный акт, как разгром нашей Альма-Матер, нашего приюта и дома... Сегодня мы осиротели, друзья соискатели, наши ценности, наша добрая воля и готовность к слу¬жению людям без страха и упрека попраны и злорадно омрачены... Сегод¬ня мы снимаем наши колпаки и в несуетном священном трепете с улыбками молимся за спасение душ наших обидчиков..."
Далее в своем сочинении отец Колдобинарной теории пытается рассуждать об истоках и причинах, приведших к трагедии этой Школы. И вот что в свя¬зи с этим говорится: "...Я далек от мысли видеть в лице Ордена Привратников банальных конкурентов на ниве "морального промыс¬ла за спасение душ". Их и наши усилия в этом плане имеют заметные раз¬личия. Мы в своей деятельности редко уповаем на чистую веру, ибо став¬ка на эту, пусть даже очень высокую, перцепцию для нас была бы и недостаточной и губительной, да и обманчивой, по большому счету. Разум же – сей изощренный пленитель наших инстинктов хоть и более привлекателен для Игры, особенно в его крайних состояниях, но и он не обладает эквивалентами полноценного объекта для нашей Школы. Чувства, классификация которых у нас принята, но заметно отличается от общеупотребительной, также не подходят в качестве "струн" тому инструменту, которым пользуются большинство профессиональных соискателей... Остается, как некоторые могли бы догадаться, - Память, но не вся Память, а лишь некоторый ее совершенно не знакомый официальной науке отдел... Примерно пятьдесят лет назад один из продвинутых учителей (имя его я здесь умышлен¬но не называю) предложил революционную психоаналитическую доктрину обучения, в которой упомянутый отдел получил фигуральное название "Память Глупости". Концепция была детально изучена, проверена на практике двумя поколениями выпускников и в дальнейшем успешно и тайно внедрена в систему подготовки соискателей. На базе этой концепции, или доктрины, пересмотру подверглись все имеющиеся в нашем распоряжении учеб¬ные пособия и практикумы.
То, что я скажу сейчас, может быть расценено лишь как провиденческое предположение, но наверняка оно вызовет серьезный интерес со стороны всех зарегистрированных межгалактических спецслужб: несколько лет назад агенты Цезарийского Ордена Привратников III Канонической Церкви были внедрены в Школу Шутов, где, по всей видимости, получили доступ к файлам Первоисточника (Памяти Глупости). Более того, эти агенты прошли частичный курс подготовки, и вполне возможно, некоторое время практиковали услугами соискателей, после чего были негласно отозваны своим патроном в лоно Ордена. Очевидным результатом их сомнительных консультаций и могла стать заранее спланированная акция физического уничтожения Школы…
Таким образом, вопрос о споре между Орденом и Школой действительно не может быть сведен к идее "банальной конкуренции", а, напротив, имеет весьма глубокую подноготную, детали которой нам еще предстоит выяснять..."
Дальнейший текст Обращения мы приводим полностью без купюр, поскольку он, на наш взгляд, является декларативным образцом так называемого "скрытого ультиматума" - обладает коэффициентом высокого отрезвляющего действия и обещает непредсказуемые социальные последствия.
"...Начнем с того, что этого следовало ожидать. Слишком подозрительно спокойно сидели вы, господа ревнители, все прошедшие тысячелетия расцвета космократии, хотя и вашим миссиям доставались во владения целые планеты и девственные миры, целые Порталы Пространств и Подпространств. Ваше могущество стало сакраментальным, и Господь (по вашей святой убежденности) всюду "следовал" за вами и благословлял ваше Могущество...
Знакомое оправдание! Оно звучало и четыре тысячи лет назад, когда горели костры Инквизиции на нашей прародине. Что же хотела и чего добивалась та древняя Инквизиция? Кто теперь в состоянии сколько-нибудь правдоподобно ответить на этот вопрос? То была власть Тьмы. Абсолютная, тупая, кровоослепленная и оттого… сатанинская. Говоря о духе, она на самом деле опиралась на детерминизм плоти – невежественный и жестокий конгломерат псевдокультуры и античеловечности. Кто теперь из нас, господа ревнители, посмеет утверждать, что "сие" благословлял Господь? Так нет же, это власть Тьмы благословляла ваши казематы пыток и судилища!
Инквизиция сама по себе ничего не завоевывала, кроме страха (своей пищи). Но тогда она боролась с людьми незащищенными, не могущими сопротивляться вашей "черной чуме" ни духом, ни телом, ни разумом, ни чувствами, ибо все это вы садистически вытравливали из своих жертв. Вы вообразили себя Страшным Судом и его архангелами, но вы судили и карали лишь Человеческого Младенца – и рожденного, и не рожденного…
Что же делали в те времена мы? Играли на уличных подмостках, изображая людей свиньями в хлеву, блеяли баранами, мычали коровами, стучали в бубны, жонглировали куриными головами и бросались в толпу серпантинами из кровавых кошачьих кишок… Мы снаряжали свои дырявые и шумные Корабли Дураков и писали великую похвалу Глупости, той самой Глупости, которую, наверное, боялись и вы, ибо только в самых страшных снах она приходила к вам, чтобы вскрыть ваши черепные коробки, вынуть мозги и положить вместо них детские свистульки… У нас никогда не было Ордена, но у нас всегда была Школа – виртуальная Школа, изустная Школа, Школа живой традиции.
Так не наша ли Глупость спасла многих из тех, кого вы могли предать своим жерновам? Следовать Глупости означало тогда спасти свою жизнь. Боюсь, что сейчас это звучит, как откровение. Что ж, прекрасно! Пусть насладятся новым открытием все умные и самонадеянные головы нашего Предела. Мы, нынешние и рассеянные по мирам соискатели, будем продолжать играть на вековечных подмостках, будем ликовать и молиться, -- мы, дети, чей дом разрушен и оплеван, предан огню и проклятиям!
Но знайте также, господа монахи всех Орденов и Канонов, что ваши современные космические шуты не безоружны. В их арсенале – наиболее продвинутые и специализированные психогенные практики и технологии, дающие небывалую закалку духа. Почти каждый из действующих соискате¬лей является неуязвимым для физической поимки и расправы, ибо обладает именным высокомодульным засасывающим компрессом моего личного произ¬водства. Наконец, все вместе мы – не только соискатели, но и сотрапезники, сотворцы, соэнергетические союзники, содизайнеры и сопровайдеры, сохранители к соопытные соиспытатели и сокамикадзе самой радикальной нонсенсорной доктрины, именуемой Памятью Глупости. Примечательной особенностью этого секретного оружия является его вирусоподобная проникающая способность, а также то, что оно может с успехом работать в обе стороны, уравновешивая или же бесконечно перетяги¬вая энтропийные потенциалы Зла и Добра..."

СЕЯТЕЛЬ ЗНАЕТ
(Глава, в которой Колдо, как неусыпный вселенский Дух-инкогнито, скользя через бездны от планеты к планете, приглядывается и прислушивается к волнам людских деяний, строит прогнозы относительно грядущих бурь и потрясений)

Нет более верного и надежного способа удостовериться в плодах тво¬рений своих, чем стать их собственноличным свидетелем. Можно с распухшей головой сутками просиживать перед экраном галактического интер¬видения, просматривать в записи тысячи программ и каналов, вылавли¬вая из эфира миллионосветолетних концов крохи интересующих тебя "начал"; можно всю жизнь слышать о каком-нибудь пентакриловом пиве, производящемся на планете твоих воплощенных снов и мечтаний, но так никогда и не попробовать его на вкус; можно ждать исполнения судьбы, безвылазно заперевшись в своем родовом поместье на каком-нибудь искусственном острове, но так и не дождаться ничего – не увидеть настоящей природы, не увидеть настоящих живых людей; можно оставаться вековечным долдоном какой-нибудь тугоумной идеи или идеи гениальной, но никогда не рискнуть взяться за ее даже мало-мальское воплощение... но можно все сделать не так и даже совсем не так, как это принято в кодексах или как от тебя могут ожидать...
Разумеется, от Колдо ожидали чего-то сверхординарного, ожидали но¬вых разоблачений, скандальных шутовских историй – словом, чего-то такого, что следовало из его проникновенного послания. Ожидали схватки. Однако ничего подобного не происходило.
Репортеры-разведчики, отправившиеся по установленным координатам сигнала, откуда транслировалось Обращение (а этим местом оказалась малонаселенная планета Капана), Колдо по адресу источника не застали. Апартаменты, которые занимал соискатель, представляли из себя довольно заурядный туристический дворец-конструктор с киберобслуживанием. К моменту прилета репортеров он был уже сложен и отправлен на склад турфирмы, поэтому говорить о находке каких-либо потерянных "арте¬фактов" не приходилось. Исключение составлял, впрочем, один использованный и брошенный засасывающий компресс, уже успевший порядочно подпортиться и потому не годный ни для нейрорентгена, ни для мнемосканера.
Некоторые из пробывших на Капану репортеров-разведчиков все же решили провести передачу с места находки этой запрещенной в ряде систем принадлежности, и тем самым начало комментаторской эстафете в истории конфликта соискателя с Орденом Привратников было-таки положено.
Вскорости интрига стала активно проникать в мозги космического сообщества, и вместе с тем, вопрос о местонахождении Колдо продолжал оставаться самым актуальным. Разрешить этот вопрос без помощи спецслужб уже не представлялось возможным. Разумеется, пройти мимо такого момента славы, как слежка, розыск, горячие пересу¬ды и перетолки, никак не могло большинство авантюрных анонимщиков Предела: участились случаи появления двойников соискателя. В течение меся¬ца фановая лихорадка и кампания двойников охватили более пятидесяти планет-государств и их доминионов. Удивительным и справедливым моментом оказалось то, что препятствовать цепной реакции колдомании было совершенно невозможно. Секретные службы захлебывались в рапортах, отчетах, рейдах, арестах, допросах и бесконечных протоколах...
К концу второго месяца выяснилось, что сторонников и желающих разо¬браться с Орденом-погромщиком и их магистрами числом перевалило за 400 миллионов. Это была целая интернациональная армия. Пиком накала страс¬тей стал призыв одного из вождительствующих Лжеколдо с планеты Парфенон о проведении "Крестового похода" против всей Канонической церк¬ви...
Начиная эту главу объяснением ее краткого содержания, мы, к вящему удивлению, обнаружили, что наш герой собственнолично в под¬линной своей натуре в ней не обнаруживается. Это обстоятельство лишь подтверждает верно сказанное: "...как неусыпный вселенский Дух-инког¬нито...". Таким образом, можно с определенностью отметить, что соискатель фактом своего исчезновения спровоцировал, а лучше сказать – выстроил эффект одного из классических колдобридов своей теории. Продолжая упо¬добляться библейскому стилю, этот колдобрид можно проиллюстрировать следующей харизматической сентенцией: "Исчезнувшее да размно¬жится!" Нам же, в оправдание сказанного, остается признать, что Колдо, чье провидчество обладает всеми смыслами и оттенками бесподобных свойств, отправляет нас по верному пути и потому, нисколько не покривив душой, мы с легкостью и удовольствием готовы обрисовать картины тех самых "человеческих деяний", что творились в разных мирах, на разных планетах. Смеем также утверждать, что их свидетелем и участником, причем одновременным, был и являлся наш неунывающий, неугомонный, но всеми любимый и всех волнующий соискатель.
Итак...
Планета Рекс (11 Портал, Созвездие Гончих Псов, Церберская система)
...Едва только первые лучи живительного Цербера прикоснулись к титаново-бетонным стенам Первого Города Рекса, жители Второго Города Рекса (их просто всего два на планете и существуют, остальное – так называемая "неприкосновенная земля") выезжают на веренице мощнейших тягачей с телескопическими штурмовыми лестницами, вылетают на бураволетах, выпры¬гивают на десантных прыгалетах, выходят стройными легионами, облачен¬ные в причудливые доспехи солдат-штурмовиков, и вся эта доблестная вооруженная до зубов армада выстраивается и зависает в воздухе в двух милях от стен Первого Города Рекса в трепетном волнующем ожидании приказа своего главнокомандующего. Между тем, жители Первого Города Рекса вытаски¬вают на свои стены похожие на подъемные краны киберманипуляторы с насадками в виде громадных ковшей, грабель, лотков, утюгов, каталок, молотков и клещей; закрепляют на специальных площадках стволы квантовых гаубиц и зениток; выползают на стены легионы облаченных в причудливые доспехи солдат-защитников… и вся эта армада также застывает в экстазе от созерцания собственной мощи и мощи осадной армии Второго Города Рекса. Начинается праздник — столетняя традиция двух конкурирующих городов-государств. Десятки миллионов зрителей занимают свои места у телеэкранов. Бой, приступ, осада будут продолжаться в течение ближайших трех суток беспрерывно. Победа одной из сторон, согласно традиции, повлечет за собой весьма ори¬гинальные последствия: в город побежденной стороны вторгнется политичес¬кая власть, законодательство и торгово-промышленная инфраструктура го¬рода-победителя. Ровно один год город-пораженец будет жить по законам и порядкам города-победителя. Город-пораженец обязан будет покупать товары победителя, развлекаться его культурой и искусством, питаться его деликатесами и консервами. Город-победитель выплеснет перепроизводство своих благ на город-пораженец, овладеет им со всей страстью, силой и великолепием, на какие только будет способен… Толпы безработных переселенцев-победителей ринутся строить и заселять новые кварталы в городе проигравших. Если Первый город Рекса выдержит осаду, значит, победит он, но в следующем году, согласно простому чередованию, наступит его очередь штурмовать Второй Город Рекса...
Совсем недавно Палата Присяжных Рефери обоих Рексов вынуждена была признать некоторое нововведение (инициатива исходила от народа): перед началом схватки на летающей сценической площадке появлялся Колдо Роттердамский в образе ангела и зачитывал весь список правил ведения войны-игры, а также список гарантированных прав стороне-победительнице...

Планета Упуат-Дапи (18 Портал, созвездие Лебедя, Морфейская система)

...Упуатдапийцы – великие утописты. Уже более ста поколений их уче¬ная каста генетиков-воспитателей трудилась над проектом, который называла "Совершенный порядок". Краеугольным камнем этого проекта была идея не "создавать и пересоздавать собственно "порядок", а вырастить идеальное поколение, подходящее для некого сакраментального порядка. Ничего предосудительного в таком понимании с виду не виделось.
Но эксперимент затянулся... И продолжал затягиваться, если не ска¬зать, что стал неотъемлемой частью жизни упуатдапийцев, их своеобразной религией, согласно которой все "плоды" священной работы правящей касты оставляют "существовать", выселяя их за пределы так на¬зываемого Первого Круга испытаний - центрального мегаселектора. Каждое выселенное поколение создавало, таким образом, свой "круг" и расселялось за пределами Первого Круга испытаний, приращивая к мегагороду как бы свое "го¬довое кольцо", "кору", внешнюю оболочку. Время испыта¬ния каждого очередного поколения занимало несколько лет. По истечении этого срока приходил этап выселения, или "откладки" кольца. Сами генетики-воспитатели должны были жить во всех слоях мегагорода, совершать там свои малопонятные литургии, результатом которых, одна¬ко, становился новый генетический отбор. Юных кандидатов на несколько лет отправляли в Круг Испытания: там они жили, учились и проверялись соответствующими тестами "совершенного порядка", а так как названым тестам соответствовали лишь единицы, они же – эти единицы – пополняли ряды правящей касты; все остальные служили материалом "откладки кольца"... Спустя столетия такой жизни выяснилось, что не¬которые из колец-поколений как бы потерялись, захирели, более того, полностью утратили контроль над собой правящей касты, стали неуправляемыми и дикими. Внутри упуатдапийской культуры образовались непредвиденные моральные "прогнилья", и древо ее зашаталось...
Очевидным вариантом спасения Упуат-Дапи мог оказаться только ка¬кой-нибудь весьма убедительный и серьезный колдобрид, прослеженный в схеме древней социальной традиции планеты и, к великому счастью, достойные самодеятельные соискательские таланты здесь обнаружились именно среди диких потерянных колец-поколений. Они первыми прорвали утопичес¬кую изоляцию своего мира и вышли в галактический эфир с лозунгом "Свобода от религиозных перегибов!", из чего Колдо и его вселенский Дух-инкогнито мог заключить, что время упуатдапийского утопизма и всего "совершенного порядка" сочтено…

Планета Флорин-Грааль (21 Портал, Созвездие Весов, Граальская система)

... Конституционная империя на 9 материках и 20 атоллах планеты издавна славилась своими изысканными и экзотическими гражданскими свободами. Император Поцурцион 116 Паралепс (кстати, знамени¬тый коллекционер и владелец галактического дендрогербария), любимец Сената, вот уже без малого сорок лет продолжал начинания своих предшественников: юридической "селекции" и закрепления всевозможных гражданских и личных прав своего народа. Примечательной особенностью конституции Флорин-Грааля являлось то, что в ее параграфы и пункты обязательно заносились собственные имена и фамилии обладателей того или иного права. В частности, там можно было встретить следующие оригинальные описания: "Наш подданный Карципал Навигатор, внучатый пле¬мянник знаменитого Птолемея Толмача, имеет право каждый седьмой день недели, проснувшись на петушиной зорьке в своем всеподобающем флете столицы нашей, выйти на балкон и, плюясь, ярясь неистово, с помощью мегафона или без оного, прокричать трижды в открытое уличное пространство: "Долой транссексуальных недобитков, вонючих паранаркоманов и мнемоконструкторов! Долой все это драное шобло из извращенцев недочеловеческой культуры! Да здравствует император, ура!.." Или другой при¬мер: "Подданный наш, Гапролекс Искусник, сын Гапролекса Пиромана, имеет право в любой день недели, любого месяца, писать, сочинять, публиковать доносы, наветы, поклепы, оболгательные письма на всех своих нед¬ругов, конкурентов, недоброжелателей, подозрительных, с его, Гапролекса, точки зрения, индивидов любого пола и звания..." Или другой пример: "Подданный наш, Бонапарт Простец, имеет право совокупляться с собственными взрослыми клонированными двойниками обоих полов, выращен¬ными им в собственной домашней лаборатории (в количестве пяти копий) добровольно, в любое время года, бесплатно или за деньги, при всякой возможности, буде такие двойники будут им найдены, обнаружены, вычислены в пределах всей империи..." Или другой пример: "Подданный наш Афрондиан Умелец (в прошлом политический иммигрант с планеты XX ВЕК, Созвездие Волопаса) имеет эксклюзивное право заниматься сбором любого потребного или непотребного компромата на особ, облеченных властью, как то: первых советников, сенаторов, прокураторов, префектов, в любом удобном для консервации и хранении виде, поставлять вышеназванные мате¬риалы в Личную канцелярию его Императорского Величества, требовать за поставленную информацию надлежащую оплату (включая натуральную), а также защиту своей особы вплоть до временного заключения в спецохранной имперской тюрьме на любой срок..."
Таким образом, ''Банк Конституции", как его называли на Флорин-Граале, насчитывал несколько миллиардов файлов, и это тем более примечательно, что существовал он уже без малого восемьсот лет, то есть с момента убеждения Сената и знаменитого меморандума Императора Поцурциона 45 Паралепса, добровольно укротившего тираническое единовластие своей династии.
Колдомания охватила Флорин-Грааль почти так же быстро, как и другие миры, но здесь она имела свои особенности... Во-первых, несколько десят¬ков подданных потребовали переписать их именные файлы в Банке Конституции и "оговорить" в них новые права. В частности, это касалось узаконивания и беспрепятственного распространения нескольких версий Колдобинарной теории; во-вторых, Сенатская комиссия обнародовала четыре заявле¬ния от лидеров так называемой Эксцентрической Партии (Раздробленной), где каждый из них объявлял себя тайным личным преемником Колдо Роттердамского и требовал своего немедленного принятия в Сенат на должность подвицеспикера (что и было сделано в кратчайшие сроки); наконец, в-третьих, Император Поцурцион 116 Паралепс выступил в передаче "Интергалактический мост", где недвусмысленно заявил, что 18 из его 56 патрульных звездных крейсеров уже отправлены к Порталу планет Кано¬нической церкви и будут нести там неустанную патрульную и разведывательную службу. Император призывал все "заинтересованные в конфликте" стороны поддержать его личную инициативу не только для острастки зарвав¬шегося Ордена, но и "для пущей солидности" в деле того, что никакая позорная Инквизиция в нашу космократическую просвещенную эпоху уже не пройдет…
Из всего вышеописанного Колдо, точнее, его вселенский Дух-инкогнито, вынужден был признать, что зерна посеянные дают быстрые, а иногда даже неожиданные всходы, и что процесс этот носит пока еще не угрожающий, но в целом неуправляемый характер. Оценив все возможные и вытекающие из сложившейся ситуации последствия, соискатель пришел к единствен¬но верному выбору - вернуть себе истинное физическое существо¬вание, стать в авангарде и одновременно на заслоне предреченной им смуты и, наконец, открыто выступить на арену непосредственного интеллектуального поединка с Магистром Ордена Привратников Фламмарионом Загросом.

ПОЕДИНОК
(Глава, в которой правдивыми хроникерами Школы живописуется извест¬ная, ставшая легендарной схватка двух духовных начал, двух изощрен¬ных страстотерпцев, двух выдающихся ваятелей реальности, притом ни одному из них не отдается явного предпочтения, но каждый оценивается по достоинству сказанного)

Ко времени прилета на Цезарию (планету Ордена) соискатель уже успел оповестить несколько своих сотоварищей по ремеслу и сколотить из них весьма представительную свиту, о которой еще будет рассказано. Получив в подарок лучший трехпалубный звездолет из флотилии Императора Поцурциона 116 Паралепса, верительные грамоты от 19 независимых арбит¬ражных комиссий Предела, мнемокристаллы с записями бессчетного числа акций поддержки своей знаменитой "страстной печали", Колдо явился пред очи преподобного Премьер-Магистра Фламмариона Загроса и всей братской кеновии Ордена.
Была пятница. Отслужив Привратную литургию за успение и сакральное содухотворение всех Канонических святых, премьер-магистр переоблачился в непробиваемые титаново-кварцевые доспехи, надел поверх кирасы пурпурную мантию, перепоясался поясом, расшитым великолепными цезарийскими изумрудами, при¬цепил на мочку левого уха клипсу в виде цельнограненного алмазного креста, надел на запястье правой руки четки из огненного опала, засу¬нул за пояс жезл с навершием в виде золотой головы священного цезарийского льва-грызуна (предание гласило, что именно этот лев-грызун, до настоящего времени обитающий в заповедных горах Цезарии и роющий глу¬бокие норы-шахты в местах залегания драгоценных пород, первым вышел на встречу звездолетов бедных монахов-переселенцев, отчего получил прозвище "рудокоп-смиренец" (впоследствии лев-грызун был частично одомашнен, но драгоценный инстинкт свой сохраняет до сих пор, что, собст¬венно, и не уберегает его от залетных браконьеров-звероловов и контра¬бандистов, с которыми монахи Ордена ведут давнюю неустанную борьбу)). Свершив эти подобающие уставу переоблачения, Фламмарион Загрос вышел на арену колизиума Великой Храмины Ордена.
На тот момент в колизиуме уже собралось 12 сэкунд-, 36 кварт- и 108 окт-магистров, несколько десятков светских инопланетных миссий-наб¬людателей, более пятисот аккредитованных репортеров-разведчиков, кардинальский совет Канонической Церкви в полном составе и почти около тысячи киберохранников от галактической службы безопасности. По всему залу бесшумно сновали, парили и бегали вездесущие гравикамеры, обеспечивая полную и фронтальную съемку всех настоящих и предстоящих событий, во всех ракурсах, репликах, жестах, реакциях и телодвижениях. Появление на арене преподобного магистра было встречено сведением бровей, прищурами, вставаниями и довольно неровными апло¬дисментами...
– Братья во Каноне, – начал свою речь Фламмарион Загрос, подняв руки ладонями к собравшимся. – Видит Бог, я честно и до последнего дня надеялся, что наш конфликт со Школой Шутов не будет вынесен на суд мирян всего Предела, ибо мы лучше, чем кто-либо из присутствующих здесь, знаем, что суд мирской изворотлив, развратен и подвер¬жен погибельным искусам, а посему не может быть признан Церковью, каковая сама лишь может выступать от лица высшей морали и справедливос¬ти.
Колизиум зашумел, большей частью в своей "небратской" половине.
Магистр продолжал:
– Сегодня наш авторитет подвергают сомнению, ересиархи ложных учений ведут свои миры к пропастям расколов и социальных тупиков. Кто же сегодня должен стоять на страже этих процессов? Такие же крамольные выскочки, сеятели смут, враги божественных заповедей, враги Канонов?! Нет, воистину нет! И это "нет", это благое сопротив¬ление силам разрушителей Духа святого, это деятельное "нет" преосуществляет наш Орден, самый выстраданный, самый долговечный и богоугодный союз Привратников нового Нетленного Иерусалима! Возра¬дуемся же и призовем его Приход, братья, его Снисхождение к брегам планет и светил наших, к лампадам молящихся и праведных! Аллилуйя, братья!
Колизиум возрадовался, но опять-таки лишь половиной своих слушате¬лей. Премьер-магистр щелкнул костяшками, и тотчас перед преподобным материализовался старинный, щедро изукрашенный изумрудами и алмазами креслолет. Пристегнув Фламмариона своими автозахватами, сверкающий "насест" взмыл в воздух, описал над ареной впечатляющий круг, после чего, опустившись, но не приземляясь, застыл на уровне первых рядов колизиума. Вытащив из-за пояса свой львиноголовый жезл, премьер-магистр перекрестил им свод и народ колизиума, трижды сказал "Аминь", и в это время раздался гулкий удар гонга. С тяжелым скрежетом и выпарами красного дымка раскрылись одни из четырех выпускных врат арены…
Как вы уже догадались, под этим заранее продуманным братьями Ордена мрачноватым "эффектом неожиданности" должен был состояться выход второго действующего лица настоящего "представления" – Колдо. Предвидя возможное внимание своих оппонентов, Колдо, как уже говорилось в начале, сопроводил себя свитой из числа своих лучших друзей-соискателей. Итак, на арену поочередно, один за другим, с поклонами и раздачами воздушных поцелуев вышли: Пип Камарилья, Иерихон Фаллопий Сакс, Филук Козельский, Оз Карамбоз, Брамлес Шантеклер, Кульбит Кубете, Марцелиус Сюр, Кузёма Шут, Гименей Гимнаст, Ахилл Драч, Джокер Покер, Йор Додо и, наконец, сам источник мирового сочувствия, вдохновения и замешательства Колдо Роттердамский. Вся чертова дюжина соискателей, с иголочки одетые в белоснежные френчи, с эполетами и аксельбантами, обутые в ботфорты с плазменными шпорами, и в четырехугольных серебристых кивирах на головах, выглядели не иначе как заправская команда экзотических рейнджеров на парадном плацу.
– Преподобный Фламмарион! – Колдо выступил вперед и отвесил пок¬лон парящему в кресле магистру. – Досточтимая публика! Досточтимый конклав, синклит, синод, синедрион, пантеон!.. Судьи третейские, посланники, пресс-наблюдатели, архонты, асессоры, вицелегаты, конфедераты, коадьюторы, андроиды... Самому Провидению было угодно сегодня свести нас под этим куполом, ибо судьбы вселенского столпотворения в опас¬ности! Социальная сумятица наших пажитей, наших мирных обетований грозит достигнуть столь высокой степени динамической суеты, что управлять ими завтра откажется даже Хаос, который, как известно, сам по себе является последней границей формальной вменяемости... Однако, однако, господа, все мы сегодня должны осознать и другое - свою благодарность. Да, благодарность тем природным, тем божественным, тем генетическим инстинктам, которые восстают в нас, которые взывают к вивисекциям справедливости, к прививками самопожерт¬вования, к внутренней борьбе, к гражданскому неповиновению скрытым силам Зла и тех жутких конгломератов, тех монстров, той абсурдной псевдоупорядоченности, которые мы не устаем порождать своим желанием владеть, царст¬вовать, управлять, подчинять, побеждать, доминировать, распоряжаться... Культ нашего разума, мнимого и немнимого могущества сталкивает нас к пропасти апокалиптической тьмы и пустоты! Обезличенные уроды нашей гиперволи порождают страшные неодолимые фантомы ложной причинности, ложной оправданности. Тем ценней, господа, если есть еще усомнившиеся в этих фантомах, если есть еще не зараженные вирусами самоуспоко¬енности, способные высмеивать себя и своего обворованного тупыми социальными галлюцинациями собрата… Четыре месяца назад Школу Шутов как единственную в своем роде гуманитарную технологию, способную излечивать болез¬ни разумности, воли и памяти, – четыре месяца назад десант Ордена Привратников без предупреждения, без малейшего оправдания и уж, конечно совершенно без учета последствий подверг жестокому и непоправимому физическому раз¬грому. Этим вопиющим актом нанесено оскорбление не только нам, но и всему Пределу, по крайней мере, той его части, которая еще способна различать, какими "сортами" свобод можно поступаться вчера и сегодня, а какими – никогда! Я и мои друзья готовы предъявить вам материалы о сотнях и сотнях самых чудовищных рецидивов болезней нашей гипертрофированной разумности... Устав вашего Ордена, господин магистр, насколько мне известно, до последнего времени провозглашал не только идеи духовной аскезы, религи¬озной терпимости, но также в весьма путаных формулировках выдавал своим братьям вердикты о "проявлении заботы к крайним заблуждениям" светской идеологии и пресечении этих заблуждений "силой харизматической проповеди". Если я правильно воспроизвожу выдержку… Тогда мне, Ваше Преподобие, становится ясно, что подразумевает под собой эта самая "харизматическая проповедь"...
– Усердие, господин Колдо, – ответил невозмутимый Фламмарион, – усер¬дие и еще раз усердие! Ваша речь произвела на меня впечатление, но боюсь, что мы с вами все равно говорим на разных языках. Вы смущаете нас и угрожаете всему человечеству каким-то секретным мифическим оружием, которое называете Памятью Глупости. На мой взгляд, вы сильно преувеличивает свои возможности. Вопросы разума, так же как и неразума, все еще находятся в веденьи Господа. Нужно ли так самонадеянно обманываться на этот счет?
– Все дело в том, магистр Фламмарион, что это самое оружие, реальность которого вы сейчас так благодушно отрицаете, уже запущено и проходит очень длительное и очень серьезное испытание. И что самое замечательное, инициатором "запуска", по-видимому, как раз-таки и является не кто иной, как Господь!
– Ересь! Страшная и невозможная ересь! – магистр, вероятно, хотел вскочить на ноги со своего парящего креслолета, но вовремя вспомнил, что опора для ног у него отсутствует. - Я призываю всех пастырей нашей Церкви обратить внимание на это порочное утверждение господина предводителя шутов... Оно не только вызывающе лживо, цинично к чувствам верующих, оно посягает на святость великого Замысла Творца нашего и Спасителя! Теперь вы можете понять и согласиться, что деяние Ордена в попрании сего вертепа лжеучений и ересей было упреждающим перстом, велением истинно праведной воли снизошедшего на нас архангельского наущения! Можем ли мы занимать после всего сказанного хоть какую-нибудь оправдательную позицию? Анафема! Анафема! Я требую анафему этим злословным отступникам!!!
Колизиум пришел в движение и загудел всеми своими зрительскими уровнями. Особенно негодовали трибуны братьев-Привратников, сэкунд-, кварт- и окт-магистров. Видя, что внимания и тишины в такой обстановке привычными способами не добиться, Колдо вернулся в шеренгу своих товарищей. Соикатели обнялись за плечи и, громко и ритмично отстукивая каблуками космоботфортов о каменные плиты арены, высекая искры из плазменных шпор, пустились отплясывать древнюю, как мир, джигу. Лица их сияли вдохновением, а танец был настолько великолепен и слажен, что уже через несколько минут колизиум погрузился в абсолютную, словно заговоренную тишину.
– Неужели вы не видите?.. Эти ряженые шуты издеваются над нами! - крикнул магистр и взмыл на величественном креслолете под самый купол Храмины. - Их не только следовало разгромить и рассеять, но и приговорить к заточению в ледяных камерах хронотюрьмы! Бесы! Бесы! Анафема!
Колизиум молчал. Колдо подал знак прервать танец. Соискатели остановились, с улыбками переводя дух.
– Господа, да позволено мне будет завершить свою мысль, которую господин Фламмарион так неудачно попытался извратить и выставить нас чуть ли не самой опасной организацией Предела. Мы не служители Храма, подобного вашему, мы не поем молитвы, подобно вам, не стоим коленопреклоненными перед Завещанными Вратами Грядущего Иерусалима, но мы любим Господа своей Любовью. И Господь, и его "секретное оружие", о котором мы пророчествуем сегодня, есть оружие величайшего сакрально¬го очищения! Память Глупости, говорим мы, – это то горнило и та Бескров¬ная жертва, пройдя которую, разумность человеческая спасется. Сегодня она больна, наша разумность, она блукает в лабиринтах нелепых экспери¬ментов над себе подобными, но эта разумность – великая часть нашей души, составляющей славу Господню! Вы можете не знать всех наших имен, всех масок, всех трюков... вы можете высокомерно называть нас шутами, но сами себя мы давно зовем соискателями, нонсенсорами. На своем языке вы называете нас искусителями, и в этом вы не ошибаетесь: мы действительно искушаем вашу больную разумность, совершая при том свои парадоксальные чудеса, предлагая маслом тушить огонь и носить воду в решетах, мы ве¬рим, что этими и многими другими чудесами из Памяти Глупости обережем вас от худших фантазий, худших соблазнов и зол. Вы разрушаете нашу Школу и хотите объявить нам анафему… В таком случае, вы -- сумасшедшие фанатики, убежден¬ные в собственной непогрешимости. Идя к Господу, вы на самом деле ушли от него. Вы стали религиозной кастой, одиозной и самодовлеющей, обреченной править тризну своего неистребимого двуличия, -- вот же куда завела вас болезнь вашей "смиренной" разумности. И теперь, когда нас слышат и видят сотни населенных миров, я хочу пожелать вам одного: молитесь, братья Привратники, Бескровной жертве, просите Господа очистить вас священной Памятью Глупости!...
Этими словами соискателя завершился легендарный духовный поединок на Цезарии, планете Ордена Привратников III Канонической Церкви, и было у него неисчислимое число свидетелей, и никто не мог его исказить, подтасовать, переписать или придать ему какой-либо иной смысл, выгодный или не выгодный противоположным сторонам. Истину в этом непростом столкновении каждый разумный индивид должен был отыскать сам. Вскорости, к счастью, он, мировой индивид, этим и занялся.

ПО ДОРОГЕ В РЕНЕССАНС
(Глава, в которой мы наконец-таки пытаемся подвести итоги (не подводя черту), выбрать "тот самый" аргумент, не слишком оглядываясь на многообразие предпосылок, предвосхитить неистощимый процесс, счастливо освобож¬даясь от вечно иссякающих результатов)

Тридцать четвертый постулат Колдобинарной теории Колдо гласит: "Частные последствия любого общего правила могут, но никогда не противоречат один другому.
Примеры:
Общее правило: человеку свойственно ошибиться.
Последствия: судьба неудачника, самоубийство.
Вывод: судьба не противоречит смерти. Нет противоречия.
Общее правило: самоуверенные люди игнорируют обстоятельства.
Последствия: пошел напролом - оказался в тюрьме.
Вывод: самоуверенность от тюрьмы не уберегает. Нет противо¬речия.
Общее правило: знания - сила.
Последствия: перекачался знаниями, заработал острый ганглионевроз и геморрой.
Вывод: знания не останавливают болезни. Сила – не панацея. Нет противоречия... и т. д. и т. п.
Таких и подобных им постулатов в Колдобинарной теории никак не меньше трехсот, притом многие из них весьма оригинальны по мысли, нередко в логическую конструкцию привлекаются так называемые транссенсорные матрицы Нибиуса Лунка (известного ученого-одиночки, жившего в конце третьего тысячелетия, основателя квантово-плексусной парапсихометрии). Вообще надо отметить, что Колдо очень скромно оценил вклад своей Школы в копилку частных Ноосферных Расширений. Чего стоит, например, практикум уже называвшегося нами соискателя Йора Додо, добившегося духовной материализации своего "ангела-распрямителя" – женщины по имени Опапанакса, с которой он не расстается, и которая не только вылечила его от шизофрении, но и открывает перед ним абсолютно неведомую до сих пор свободу трансцендентных возможностей… А иллюзионист-соискатель Брамлес Шантеклер, поставивший в недоумение всю академию искусств магии своим феноменальным и до сих пор неразгаданным номером "Путешествие сознания вглубь Вселенной без никакой виртуальной технологии"... А знаменитый поэт-гиперреалист и человек-театр Оз Карамбоз… И это мы говорим лишь о соискателях – друзьях Колдо, его сокурсниках, о ближайшей, так сказать, группе поддер¬жки. Но даже названных примеров достаточно для констатации того факта, что после премьерного показа по межпортальному телевидению "Цезарийского эпизода" Галактику охватил подлинный информационный бум: труды Школы, ее вековая история, ее выпускники и герои стали постоянно обсуждаемой темой. В этот-то момент из разных концов Предела, словно из небытия, начали появляться и подключать к ведущим программам свои интерфайлы все безымянные, но довольно многочислен¬ные хроникеры-соискатели. У кого-то из них оказалась и уникальная видеоверсия трагического, расписываемого на все лады разгрома Школы Шутов. Правительства 56 планет, входящих в 37 Порталов Федерации, под¬писали меморандум с осуждением действий Ордена Привратников. Наконец, не выдержав прессинга общественного мнения, Каноническая Церковь сда¬лась: Фламмарион Загрос и еще шесть из двенадцати его сэконд-магистров были "разжалованы" в ординарные монахи. Сообщество, однако, пос¬читало этот шаг недостаточным искуплением и потребовало от магистратуры Ордена полного возмещения причиненного ущерба. Тогда же, по многостороннему соглашению, Каноническая Церковь освободила от своего протектората одну из безымянных планет 21 Портала в Созвездии Зайца и пере¬дала ее в вечное пользование Независимой Ассоциации Нонсенсоров – именно так теперь было решено переименовать многострадальную Школу Шутов.
Вновь начавшуюся кампанию благотворительной помощи соискателям возглавил все тот же Император Флорин-Грааля Поцурцион 116 Паралепс. В считанные дни "великий благотворитель" собрал несколько миллионов добровольцев, готовых незамедлительно приступить к строительству на планете НАН городов-факультетов будущей Школы.
Поистине, такого разворота событий не ожидал никто, даже Колдо. Соискатель, к тому времени устав от избытка внимания и обилия соблазнительных предложений и приглашений, удалился на свою любимую Капану, в край высоких водопадов и цветущих гор, снова арендовал дворец-конструктор и предался созидательным коррект-медитациям. Впер¬вые за много лет он чувствовал умиротворение и желание послушать самого себя без свидетелей и аудитории. Он не испытывал торжества ни от победы, ни от громкого бенефиса, который ему уготовила су-дьба. Человек сложной и загадочной натуры, взрывного, но вместе с тем тонко управляемого сознания, он ощущал нечто необыкновенное - просветленную растворенность во всем и, странно, опять-таки, за много лет впервые, он стал понимать, что это чувство, в отличие от всех других, не требует никакого усиления, более того, оно настолько магически тепло, глубинно и камертонно, что отпадает вся¬кая мысль о его контроле. Самоотождествление претит ему, и в то же время сознание "точки сборки" не пропадает, а незримо присутствует, и к ней, к этой точке, можно вернуться в любой момент, будучи притом в столько значительном качестве, что все свои прежние кажутся каким-то полуслепком, полуоригиналом...
"Когда-нибудь, – размышлял Колдо, – когда Память Глупости действитель¬но очистит нас на все времена в прошлое и будущее, мы вернемся, мы вспомним о том, какие мы на самом деле, и мы будем искать Это – Это, которому еще нет ни имени, ни названия, а может быть, никогда и не бу¬дет.. И что, если там, в том дивном пространстве, тоже будут нужны свои соискатели и свои нонсенсоры, подобно тому, как даже самой чистой воде нужны существа, фильтрующие ее, подобно тому, как всем самым радужным краскам нужен белый цвет, готовый примерить их и настроить на созвучия, подобно тому, как даже самой великой, недоступной Воле нужен хотя бы один секрет, один Ключ, открывающий все ее значения… Когда-нибудь. Когда-нибудь..."
На этой, как нам кажется, возвышенно-очистительной ноте мы закон¬чим наше третье повествование о Колдо, ревнивом подвижнике, космическом шуте и благородном соискателе истины, оставив его в просветленном созерцании, любующегося жемчужной пряжей водопадов в Капанских горах, оставим его, мысленно скользящего по невидимым тропам к рассвету его душевного Ренессанса...
К пущей, и даже в чем-то вящей, важности заметим, что герой наш отказался от предложенного ему поста президента Независимой Ассоциации Нонсенсоров на планете НАННОН (так ее теперь стали называть), уступив эту честь своему замечательному и продвинутому коллеге Йору Додо ( с Опапанаксой). Школа Шутов в новом доме собирала свои блестящие умы, как некогда в незапамятные времена на нашей древней прародине Земле "Камерата фиорентика" собирала свои рассеянные в духе миров силы, чтобы с неустанной заботой и любовью снова вести их к непреходящему царству истины и красоты.

КОНЕЦ
апрель-июнь 2002 года
Симферополь
Рассказ не публиковался

Фантастика ( продолжение)

Воскресенье, 06 Февраля 2011 г. 20:28 + в цитатник
Школа шутов: нонсенсор Колдо
Часть 2
"Поистине мир – это слишком великое дело. С самого начала, чтобы породить нас, он вел чудесную игру со слишком многими невероятностями".
П.Т. де Шарден

ОБЛАСТЬ ЗАСАСЫВАЮЩЕГО КОМПРЕССА
(Глава, в которой мы ознаменовали начало второго круга повествования о Колдо, выпускнике знаменитой, ныне разгромленной, Школы Шутов, чьи покинутые и печальные стены, как осколки дорогой вазы, режут сердце, терзая его памятью о всех Вавилонах миров наших)

Приветствую вас, были и небылицы (лица неба!), легенды, слухи, известия и досье! Счетом немалым сообщаете вы достоверно, что деятельность Колдо в сфере социального де-терминизма продолжает носить сложный интеллектуально-спорадический характер, результатом коего явился посев зерен вперемешку с плевелами, а возникший при том родосеменной контакт преподнес миру особого типа гибрид, названный впоследствии "колдобридом" сознания.
Приветствую вас, жнецы всходов! Известно мне, что упомянутые колдобриды фиксиро-вались в разных точках Цивилизованного Предела и имели последствия, нежелательные на всех социальных уровнях. И впрямь, что еще желать, когда зараженный субъект, выра¬женный в массах, классах, слоях, группах, лагерях, кастах, хартиях, партиях, союзах, братствах, командах и ложах, ни с того ни с сего учиняет фатальную дезориентацию всех возникающих внутри этих образований связей, – нет-нет да возникнут предпосыл¬ки перманентных гражданских войн. И это еще не весь колдобрид, а лишь малое его побочное действие. Так что создателю колдобинарной теории грозила, в лучшем случае, ссылка с изъятием всего багажа творческих потенций. Первое явное посягательство на суверенитет своей личности Колдо испытал, когда сорвал¬ся его очередной шоу-доклад для галактиче¬ского интервидения. К прискорбной радости, замеченной нашим героем, в системе службы безопасности работал отдел обнаружения ирра¬циональной конвергенции обществ, вот его-то отдельные служители и заблокировали все пу¬ти-выходы на телестудии. А Колдо, находившийся в гримерной, ограничился приложением рассасывающего компресса на затылок, и, как это часто случается с гениальными людьми в процессе их общения с простыми явлениями и предметами обихода, совершил открытие, которое позволило ему избежать грядущие обиды на длительный срок.
Теперь можно с уверенностью заявить, что мудрая сила провидения не дремлет, даже когда дремлют все остальные силы, – рассасывающий (засасывающий!) компресс Колдо войдет в историю с таким же непреходящим значением, как адамово яблоко Ньютона (согласно версии самого Колдо, упавшее на него в райском саду и съеденное наполовину). В одном хотим оговориться – рецепт и состав пропитки рассасывающего-засасывающего компресса останется ноу-хау автора, если только его не рассекретят агенты отдела иррациональной конвергенции... а для остальных сообщим, что соискатель Колдо, бывший в употреблении в качестве бесцензурного Соловья-Ворона на лоне социальном, удалился в открытую им область, физические или метафизические параметры которой выясняются. У нас же с вами есть все основания считать соискателя особо уклоняющимся от запрета на деятельность и резервировать его в список под грифом "Орел Зевса", а также назначить спе¬циалистов по дознанию и поимке этого человека, руководствуясь опасениями глобального "климатического" характера.

ПОЧЕМ ФУНТ НЕДОРАЗУМЕНИЙ?
(Глава живописует различные свидетельства про¬тив Соловья-Ворона на этапах его продвижения во внеобщественное явление; глава составлена в реликтовой форме докладных записок)

"Генеральному акцептору шоково-информаци¬онной службы Гансу-Хусейну фон ибн Майеру.
...Уважаемый мадригал, следуя предписа¬ниям, данным вами, я подверг себя скрупулез-ному изучению творчества Орла Зевса с момен¬та его вылета на планету XX ВЕК созвездия Волопас до печально известной истории с Кентабрийской миссией, произошедшей полгода назад на Гиперионе. В моих руках оказалась масса до¬кументов и неполных источников, работать с которыми было чрезвычайно трудно хотя бы по¬тому, что я не имею соответствующей подготов¬ки по курсу Шэ Шэ. Несмотря на это я решился прибегнуть к частичной мнемообработке одной трети своего правого полушария по первой сте¬пени углубления, с чем, уважаемый мадригал, я и продолжил свою нелегкую задачу, будучи на бюллетене. Начну с портрета нашего подзащит¬ного обвиняемого.
Соискателю 39 лет, рост средний, глаза золотисто-зеленые с "искрой", лоб скошенный, угол скоса 669 20, что по шкале Громберга соответствует поэтико-квазипараноидальному типу с бугровидным синусом. Как вам известно, Бромберг в своей шкале типологичес¬кого спектра выделял особый "невидимый" ди¬апазон углов скоса лба – нечто вроде полосы провала, которую заполняют одаренные косолобые шизоиды. Из всех анатомических примечательностей Колдо именно эта привлекла мое внимание. Далее остановлюсь еще на одном моменте: психофизиологически Колдо чрезвы¬чайно адаптивен. Адаптивная способность является для него своеобразным генератором изменений любых ситуации, притом изменений непредсказуемых...
Ваш Почил Бозе".
"Генеральному акцептору ШИС Г.Х.Ж.И.М.
...Уважаемый мадригал, спешу сообщить вам некоторые факты и комментарии к ним. Закономерность всякой личности состоит в том, что личность предполагает, а иногда просто излучает свои закономерности. Итак, после многолетних неприятностей дебюта нашего подопечного, в том числе после его революционно-драматических гастролей на Глории, Колдо с кратковременным визитом посе¬щает Кумарину и, как обычно, оказывается в гуще событий, а именно: посещает печально известный Аукцион патентов престижа и по¬смертной славы. Без лишней застенчивости он приобретает патенты славы царя Агамемно¬на, монаха Аквинсксго, полководца Македон¬ского, мудреца Роттердамского и расплачива¬ется за все про все наличной недвижимостью планеты XX ВЕК! (Позже установлено, что чек на оплату является недействительным.) Сде¬лав реверанс отмороженной публике Аукциона, наделенный и "разоренный" титулами Колдо следует на Дебаторию.
Дебатория. Коммерческий рынок идей. Тут народ особый: подкованный, падший и падкий. Действует регламент наибольшего благоприят¬ствования. Основной коммерческий субъект – рой. Некоторые рои имеют трехсотлетний опыт спекуляции и наследуют традиции, кото¬рые ревностно оберегают. Рои жестко конкури¬руют между собой, но последние три экономи¬ческие войны, случившиеся здесь, сильно раз¬рядили и ослабили мозговые тресты. Лидерст¬во среди роев удалось захватить разработчи¬кам наследия Вальтера Валькирии (см. "Учение о головочлене"). Их товар быстро попал в число самых доходных, однако контрабандный характер идей, касающихся всех видов превосходства человека над человеком, держит всю группу в большом напряжении. Потре¬бительские рои, несмотря на обширность пред¬ставленных направлений, практически захирели, их многочисленные попытки образовать космофронт успехом не увенчались. Колдо был занят торговыми подрядчиками реформаторско¬го роя. Реформаторы – люди более доступные в общении и, кроме того, соискателя озаботили их многочисленные жалобы на залежавшийся товар. Колдо выразил готовность продемонст-рировать им пару-тройку своих задумок на каком-нибудь дорогостоящем клиенте и поддер¬жать авторитет роя. Уже на следующий день ему был доставлен клиент – крепенький старичок лет ста двадцати, никто иной как диктатор с планеты Потрох. Свои озабоченности диктатор имел в неотступном желании сохранить существующий при нем строй на долгие времена, но не видел законодательного способа осуществить задуманное. Колдо размышляет минут пять, после чего предлагает старичку следующую реформу: диктатор должен объявить все мужское население планеты прямыми наследниками, а право наследования утвердить по старшинству, то бишь власть диктата после успения очередного Отца переходит к самому великовозрастному, немощному и за¬косневшему. Таким образом, каждый гражданин Потроха имеет гарантию рано или поздно ока¬заться на посту "поднебесной" по достижении неопределенно-взрослого возраста или, проще говоря, если переживет ближнего своего. Перспектива весьма заманчивая, а главное, обновление вождей будет происходить пропор¬ционально их естественной убыли. Стимул для го¬сударства, как минимум, – высокая продолжитель¬ность жизни, не говоря уж о процветании. Устойчивое развитие и политическая преемст¬венность беспримерные. Гордо подняв флаг своей реформы, клиент-диктатор добьется неувядаемой и вечной любви своего народа.
Видя готовность крепенького старичка не¬медленно опробовать этот свежевыструганный колдобрид, соискатель великодушно предоставил торговым подрядчикам реформаторского роя самим заломить достойную цену. Дело бы¬ло сделано, и, расписавшись в книге почет¬ных идеетворцов не иначе, как Колдо Аквинский, наш герой покидает Дебаторию. Хочу добавить, уважаемый мадригал, это первая
попытка Колдо замести свои следы разными неприглядными именами. Отдаю должное соискателю, но он на этом не остановился… Продолжаю работу.
Ваш Почил Бозе".
"Генеральному акцептору и т. д. и т. п.
Уважаемый М., последние дни имею некоторые опасения в отношении достаточной лояльности моего здоровья по случаю применения к себе парасимпатического массажа. Суть моего сообщения в том, что знаменитая пословица "черт тебе детей колышет" возымела на нашего обвиняемого подзащитного едва ли не прямое действие в том, что отсутствие законных потомков при его для этого уже достаточном возрасте резко сказалось на уровне умственной детородной потенции как вполне жизнеспособный эксцесс. Массовое и индивидуальное оплодотворение мозгов неопознанными агентами и фикциями, глубокий психогенный дренаж как прием игры становится отъявленной потребностью Колдо. В моих дрожащих руках оказалось несколько протоколов опроса тех людей, которые при разных обстоятельствах сталкивались с соискателем до его выхода в область засасывающего компресса. Приведу следующие отрывки.
"...этот Колдо Македонский! Мне было легко с ним... Нет, никогда я не встречала человека, столь чуткого к моим слабостям... Мне кажется, я понимала его с полуслова... Нет, ну да, это совершенно однозначно. И представляете, он даже ни разу не прикоснул¬ся ко мне... Удивительный мужчина! (Нечто из любовной лирики воспоминаний?) Я потом успешно защитила нашу, то есть мою диссертацию "О реактивной секуляризации некоторых универсальных организмов". (Частное мнение мадам Жофрей Сартр.)
Идем дальше...
"…совершенно убежден, что за такими людьми – будущее. Колдо – стержень! Общение с ним наводило меня на мысль о доброволь¬ном заражении вирусом. Я заразился целиком, хотя, по-настоящему говоря, вирусом всегда мечтал быть сам. Но что же, теперь время разбрасывать камни... Да, я отказался от борьбы, наш комитет полетел ко всем чертям, на меня дважды покушались. Правительство объявило сбор пожертвований на строительст¬во бань, тюрем и общественных гаремов. Все прогнило. Вспоминаю Колдо и его пламенные призывы на орбитальных баррикадах! Иногда в минуты вдохновения я вижу его стоящим у дефектоскопического излучателя с простирающимся в вакууме клетчатым флагом и думаю: этот человек пойдет дальше. Он не может останавливаться даже в минуты торжества..." (Из хроники студенческих волнений на Глории.)
Еще дальше...
"...вы у меня не спрашивайте! Я эпиграмм и эпитафий не пишу. Эпос, господа, эпос… Я вам рекомендую смотреть на этого человека из-под стола. Вы думаете, я поэт – значит, дурак? Дудки! Я вам прочту поэму. Вещую правду, ясно вам! Какое счастье высосать в наше время поэму из собственного пальца, потому что из пальцев всех остальных уже все высосано... Еще скажите, что не знаете такого выражения!.. С вами говорит мамонт 6 тысячелетия. Под столы! Говорю вам, ис¬тинные творцы– это те, кто последовательно превращает в обломки ваш стерильный домострой. Я его вот этими руками... понятно?! Кто был на лекции Великого Мамонта, тот помнит... Он трубил мне своим хоботом о галактическом ледниковом периоде, когда мы и все нам подобные откочуют на новый полюс жизни. Ага, вам и не снились такие голограммы! Господин Колдо – Великий Мамонт, если не врет. А он не врет…" (Справка: Колдо читал публичные лекции по экзальт-эстетике на планете Акша.)
Еще несколько мнений, теперь уже из прессы.
Юккул Лукумский, гений-председатель ассоциации "Имперские саженцы": "Нужно в кратчайшие сроки пресечь деятельность это¬го Шабаша Шутов. Нужно умело внушать людям уверенность в наших ценностях".
Корнель Вельзенбаум, руководитель отдела по изучению новейших теорий: "...Я, в об¬щих чертах, знаком с подходами колдобинарности. На мой взгляд, такой теории не может быть в виду отсутствия в ней сколько-ни¬будь проявленной антитезисной природы. Как известно, способность любой теории к самонейтрализации является последней доказуе¬мой гарантией её вероятности. В нашем слу¬чае возникает парадоксальная картина: теория– это огромное минное поле, которое невозможно пройти, не подорвавшись, не сло¬жив головы, более того, весь позитивный опыт только и заложен в этом. Любая удача не наступить на злосчастный рычажок "бомбы" приравнивается к поражению и несостоятель¬ности. Если следовать мысли, что все обще¬ственные процессы есть минное поле, то как по нему идти, не имея антитезиса? Впрочем, ряд авторских советов говорит о возможнос¬ти такого перехода, но повторяю, теории здесь нет. То же, что известно нам как "принцип Колдо", обнародованию в ближайшее время не подлежит".
Вот такой набор, и далеко неполный. Со¬вершенно убежден при этом, уважаемый мадри¬гал, что в лице соискателя Колдо наша служ¬ба обретает несравненный материал для упо¬требления его в качестве шоковых инъекций для массового пользования. Вместе с тем предвижу, что это будет крайне опасно ввиду развернувшейся компании против Колдо. Кстати, насколько я знаю, по самым последним данным, случаи с действием колдобридов уже привели несколько сотен пострадавших (или спасенных,– тут я не уверен) к применению засасывающих компрессов. Заключения сделаны по фактам обнаружения в домах исчезнув¬ших лиц указанных компрессов, образцы кото¬рых засекречены и исследуются.
С приветом, Почил Бозе".
"Генеральному А.
Уважаемый мадригал, мой отчет в последние дни совершенно не продвинулся, хотя, кажется, объем сведений, в том числе развернутых выступлений самого Колдо на шоу-докладах, катастрофически возрос. Непо¬средственное знакомство с записями этих выступлений наводит меня на мысль подверг¬нуться вторичной мнемообработке. Понимаю свой риск, но иду на него сознательно, поскольку роль пассивного комментатора может затянуться и не даст нам на выходе того чистого продукта, которому мы с вами служим. Иногда мне кажется, что я пасую из-за при¬вычки видеть конечный результат. Я пасую от недоверия тому, что ищет в Колдо расчет и выверенные средства... Но Бог сильней в нем, ибо Колдо не ведает, что творит. Без малого две недели я бьюсь над реконструкци¬ей событий, которые всколыхнули новый Гиперион, когда соискатель учинил там настоящую войну с кентабрийской миссией. Увы, мои спе¬циализированные мозги, вероятно, во многом ошибаются. Завтра же займусь ими. Кстати, разработал оригинальную программу растормо¬жения и активации подкорки, могу Вам выслать свободный экземпляр. Спешите воспользоваться.
Опять с приветом, Бозе".
"Мадригальному А. Совершенно...
Уважаемый генерал, сегодня День Правды, и я хочу сообщить ее Вам без малейшего о ней сожаления. То чрезвычайно бесполезное дело, которым я занимаюсь не вполне по долгу службы, а вполне по призванию, слава Богу, доведено мной до критической массы. Последующий взрыв, я думаю, устранит для меня любые серьезные оправдания в логике этого дела. Понимая всю ответственность, которая требуется от меня в случае вербовки моего сознания какой-либо антидействительностью, я категорически заявляю: все обобщения и выводы, сделанные мной в отношении личности соискателя царя Агамемнона, являются малодушной фальсификацией и постыдной стряпней. Далее... и однако, будучи единственным справедливым хронологом Орла Зевса, не могу гарантировать свою беспристрастность и отказываюсь от дачи всех ложных свидетельских показаний, включая допросы, суды, очные точные ставки, беседы, шантажи и пр.
Заявляю также, что всякое применение ко мне силы или других бесчеловечных ухищрений будет мной мгновенно предчувствовано и беспощадно пресечено действием засасывающего компресса, который я заблаговременно зашил в воротник моего мундира, и мне требуется только наличие любого режущего предмета, чтобы вскрыть воротник, освободив доступ к секретной пропитке компресса на затылок.
Бозе".

ИСТОРИЯ С КЕНТАБРИЙСКИМ ПОСЛАННИКОМ
(Глава составлена по многочисленным отрывочным легендам, носит условный характер сюже¬та и рекомендуется как более или менее за¬вёрнутый пример практики колдобридов)

Однажды, когда Колдо был на подъеме своих и без того не иссякающих сил, после заброски в память очередной сводки новос¬тей по супермодульному каналу, где информа¬ция подавалась в сверхсжатом виде, и для того, чтобы узнать что-то новое, необходимо было только вспомнить это новое как хорошо забытое старое. Так вот, после этой заброски соискатель, посетив закусочную рядом со своим номером в пассажирском лайнере, обра¬тил внимание на висевшую над его головой картину мирно пасущихся лошадей, и ему тут же стало известно о прибытии на Гиперион Кентабрийской духовной миссии. Ну и что?– сам себе сказал Колдо. – Прибыла и прибыла, мало ли кто куда прибывает. – И продолжал с аппетитом снимать этажи со своего бутерброда. О чем бы еще повспоминать? Но его катастрофически зациклило на лошадях, и вскоре стало известно еще одно замечательное обстоятельство: это была Первая выездная кентабрийская миссия за последние 427 лет...
Легендарным основателем Кентабрии, со¬гласно традиции, являлся сам кентавр Хирон, который получил этот мир от богов вместе избавлением от бессмертия. В отличие от воздержанных и воинственных кентавров, современные кентабрийцы оказались более чем замкнутым народом. Их четырехвековая изоля¬ция стала настоящим фетишем запугивания для всего Предела. Колдо давно имел подозрение, что такие и подобные им заброшенные мирки занимаются чем-то непотребным, и степень непотребности тем сильнее, чем дольше не доносится от них никаких содержательных звуков, а если и доносится, то это, как правило, два раза в столетие: один раз в начале, другой раз в конце. И звуки эти на¬поминают воинственный клич с напряжением и невразумительным содержанием вроде "ура" или "долой". Нет, разумеется, были попытки что-то разнюхать там, за завесой. Но, как становилось ясно, запахов из Кентабрии исходило еще меньше, чем звуков, а у тех, кто натаскивал свои обонятельные органы, последующие малосвязные объяснения выглядели бледно и расплывчато, их даже мало кто читал и помнил. – Чем-то пахнет, – говорили одни, – кажется, формалином. – Несомненно, пахнет, – подтверждали другие, – кажется, перегноем. Естественно, за 427 лет непотреб¬ности можно сгноить все, что угодно, и все, что угодно, заформалинить, и при этом не¬сколько раз подряд. Колдо задумался. Кажет¬ся, этот ребус вполне устраивал его пытли¬вое воображение.
Не будем тратить времени на рассказ о том, какую сложную траекторию пути пришлось описать соискателю для того, чтобы высадить¬ся на новый Гиперион. Впрочем, Колдо успел дать соответствующую радиограмму, где сооб¬щал коалиционному правительству о прибытии в своем лице тайной альтернативной миссии, о целях и смысле которой будет конфиденциально заявлено гражданам Гипериона. Не¬счастное коалиционное правительство, еще не успевшее опомниться от приезда одной мис¬сии, вынуждено было принимать следующую. Сей факт был воспринят им с подозрением на¬счет каких-то внутренних взаимных интриг своих левых, правых, крайних и бескрайних блоков, и тут же в ход была запущена мощ¬ная, на редкость запутанная в самой себе машина контрагентуры. Таким образом, расчет Колдо был архиверен: еще до его приезда кентабрийская духовная миссия попала, что называется, "под тонкий срез", и удивленному человечеству потребовалось чуть больше двух недель, чтобы начать активно восстанавливать в памяти весь четырехсотдвадцатисемилетний кентабрийский пробел. Что касается исторических "пробелов" в миссии самого Колдо, то тут уж наш соискатель не уставал подбрасывать контрагентуре вообще трудно проверяемые факты, беря притом исторический разнос событий эдак в добрых пару десятков тысяч лет. В лучшие моменты импровизаций удалось установить преемственность между адвентистами и нудистами Седьмого Космического Пота, между революционерами и поллюционерами, между неоапостолами и неоапустулами и т.д. То есть, конечно, в зависимости от контекста заполняемого пробела. Как бы там ни было, Колдо гораздо ощутимей выигрывал в смысле гуманитарном, но проигрывал в смысле приложения. А кентабрийская миссия именно этим приложением и брала, то есть именно за это приложение и стоило брать. Их посланник со странной музыкаль¬ной фамилией Иерихон Фаллопий Сакс еще в первый день своего интервью произнес зловещие слова: "Будем договариваться о деле..."
Гиперионские шпионы, они же – шпионские гиперионы, исполняли свой одним им понят-ный долг превосходными испытанными средствами. Обе миссии разместили в шикарных особняках друг напротив друга, к обоим особнякам был удобный единственный доступ через перекидные телескопические мосты. Оба строения окружались живописными рвами, кишащими отборной мутированной фауной. В распоряжении миссий в равных пропорциях был выделен штат тележурналистов, юридиче¬ских поверенных, поваров и штурмовых бри¬гад. Заняв исходные позиции, миссии приступили к работе. Чтобы облегчить прямое со¬общение с населением, большинство речей, сказанных "миссионерами" в первые дни, синхронно переводились на большинство мерт¬вых языков и диалектов цивилизованного Пре¬дела. Положение стало коренным образом ме¬няться лишь после того, как расторопным контрагентам удалось раскопать и перерезать вблизи особняков несколько магистральных телекабелей, перепоясывающих Гиперион вдоль и поперек. Но, несмотря на эти огромные усилия, кое-что в эфир все-таки просочилось – шила в мешке не утаишь. Со своей стороны, кентабрийская миссия, узнав о той заботливой опеке, которой одаривала ее контрагентура, стала изыскивать альтернативные средства, и вскоре ей удалось переманить на свою сторону несколько резидентов. Они до¬ставили и разместили на территории особня¬чка полиграфическую линию по производству бутылочных этикеток. На этих этикетках кентабрийцы в сжатом виде распечатали свою миссионерскую концепцию. Нельзя сказать, чтобы Колдо не ожидал подобного удара под дых. Частично ему удалось перемолоть пар¬тию этих этикеток на своей малогабаритной установке по производству высокоуглеродных удобрений, но всего дела это не спасло. Кентабрийское пиво и ситро разлетелись по Гипериону, как летучие зонтики одуванчиков. Тучи сгущались, и по мере того, как начисто отрезанные от мира миссии продолжали распахивать подпольную целину, отношения внутри коалиционного правительства достигли редкого единства и гармонии. Вероятно, эти гармония и единство настолько оторвались от собственно граждан Гипериона, что собственно граждане расслабились в лихую годи¬ну и свергли эйфорийных администраторов. Часть граждан, отравленная концепцией кентабрийского пива, пустилась в опустошительный разгул нравов. В такой-то вот обстановке не¬растерявшиеся наследники власти – контраген¬ты – обратились к представителям миссий как к наиболее стабильным политическим силам с предложением принять на свои плечи все адми¬нистративное бремя Гипериона и понести это бремя к звездам! Естественно, что Колдо не мог примириться с таким оборотом дела, ибо оно затрагивало его больные струны. Двумя плотными кольцами соискатель приказал окру¬жить кентабрийский особняк и начать его не¬медленную осаду. Сняв трубку полевого теле¬фона, проложенного между генштабами сторон, Колдо предложил Фаллопию Саксу сдаться без сопротивления. Последовал отрицательный от¬вет и смех.
– В таком случае, соглашайтесь на пере¬говоры, – продолжал Колдо, – у нас есть что сказать друг другу, не так ли?
– Лично у нас есть нечто большее, гос¬подин Роттердамский. Это большее – мораль¬ный перевес. Еще день-два, и сложить оружие придется вам.
– Вы – плохие вербовщики, господин Сакс. Готов поклясться, ваш Эволюционный рай, ко-торый вы так нагло пытаетесь экспортировать, не стоит и ломаной подковы вашего Хирона!
– У нас богатый опыт, господин Роттердамский.
– У вас отсталый опыт, господин Сакс.
– Ошибаетесь. Мы – люди современные, и мы, конечно, знаем о вас больше, чем вы о нас. Мы – мирная миссия.
"Дерьмо вы, а не миссия", – подумал, как воду глядел, Колдо. Вслух же он сказал:
– Прекрасно, давайте знакомиться, еще есть время.
– Согласен, но тогда вы снимите свою смехотворную блокаду и переходите на нашу сторону, вы и больше никто, без охраны, с белым платком на шляпе.
– Договорились, но у меня добавление, господин Сакс. Я буду в черных чулках до бедер, с бубном и колокольчиками на ягодицах…
– Ах так! – И там положили трубку.
Колдо вызвал к себе штурм-майора охраны. Тот вошел, отдав приветствие звонким поцелуем в воздухе.
– На абордаж! – коротко выразился главнокомандующий особняком. – Схема захвата та же, без изменений.
Захват длился целый рабочий день, то есть именно столько понадобилось для пено-кристаллизации вражеского рва и напыления вокруг "осиного гнезда" временной водонапор¬ной стены. Далее по плану начался подъем и накачка в созданный резервуар-аквариум канали-зационных стоков западной столицы Гипериона. С момента отсчета этого трагического времени Колдо почти не отходил от полевого телефона. Звонок раздался через час. Глава кентабрийской миссии Иерихон Фаллопий Сакс растроганным голосом сообщил о сдаче "аквариума" и всего вверенного ему состава обитателей.
– Как вы думаете, – спросил Колдо у штурм-майора, – мы можем открыть им спасательный шлюз?
Тот с огорченным видом взял "под поцелуй". Бедняге страшно хотелось поучаствовать если не в военном, то хотя бы в цирковом представ¬лении. Впрочем, что касалось Колдо, то для него состязание с кентабрийской миссией было далеко от завершения. Ему требовалась или глубокая личная победа, или...
Иерихон Фаллопий Сакс являл собой мужа тощей комплекции с нервным, не вяжущимся с ним двойным подбородком, который, как море в дельте реки, двумя волнами совершал свои мощные приливы к горлу так, что при этом как бы исчезала верхняя часть лица, то есть исчезал лоб. Дугообразные залысины сползали к бровям, с ними совмещаясь, глаза-клювики при этом прятались, а все темечко, розовое, спиральное, в короткой шерстке, похожее на мордашку крота, натягивалось и смот¬рело на вас…
– Ну вот и встретились, господин Сакс. Хотите кофе?
– Непременно хочу. Признаться, это много лучше той дряни, что вы мне готовили.
– Я бы сказал так, – ответил Колдо, раз¬ливая кофе, – эту дрянь вы готовили себе сами.
– Это очень серьезное заявление, господин Роттердамский. Вы наживаете себе могущественного врага. Кентабрия вам этого не простит.
– Мне не привыкать, переживу.
– О да, господин Роттердамский, честно говоря, я недооценивал вашей изобретательности.
– Вот видите, а я, мне кажется, переоценил вашу.
– Не огорчайтесь раньше времени, господин Роттердамский. И потом, вы – враг культуры, вам это по штату положено, не так ли? Кентабрия предлагает человечеству Эволюционный рай, почти вечный, сознательный комфорт, а что предлагаете вы?
– Да ничего. Я предлагаю не предлагать. Мне жаль Кентабрию, если она занимается про-ектом спасения. Рай как органическое состоя¬ние! Никогда не слышал более дикой извращен¬ной кальки! Превращайте свою форму, свой вид, свои гены, и вы – пленник вечности. Все, что превращается безостановочно, – почти вечно. Растение, пока оно растет – вечно. Может быть, но ваша исходная биомасса-личность ни¬когда не сможет совершить эволюции до лич¬ности-эфира. Не дождется ее разум освобожда¬ющего взрыва. А если и дождется, куда уйдет энергия? Эволюционному раю противопоказан воздух, господин Сакс, слышите вы,– вакуум! Священный вакуум! Нет, увольте, ваш кентабрийский аквариум страшней того, что я по¬строил сегодня. Расплескайте мой аквари¬ум, и вы получите местную экологию, расплес¬кайте ваш– совсем другая экология, совсем…
Розовая мордашка на темени Фаллопия Сакса скривилась.
– А знаешь, Эразм, я с тобой спорить не стану,– обратился он вдруг с совершенно неузнаваемой интонацией.– Если хочешь, я тебя первым почетным добровольцем нашего рая оформлю. Пойдешь?.. Кто бы еще пошел, а? Страшно мне там одному до чертиков!
– Не понял!
– Вот именно, что не понял! Ты в перегляделки играешь? Сразиться со мной не хочешь?
– То есть... нет, конечно... что такое?
– И правильно. Проиграешь. У меня врожденный астигматизм. Заметил, может, я вообще глазами не моргаю.
– При чем здесь астигматизм, это совсем другая болезнь?..
– Вот именно, другая. Стоп, стоп, а в "потяни-покрути" сразишься? Нет? И правильно. У меня врожденное размягчение суставов, я тебе в любой узел свяжусь.
– Не понял.
– Вот именно, что не понял. На вот, понимай! – И Фаллопий Сакс бросил на стол нечто в синем полиэтиленовом пакетике.
Колдо опасливо взял пакетик.
– Ты разорви, разорви...
Колдо разорвал пакетик. На ладонь ему выпал весь лоснящийся золотым блеском зна-менитый, единственный в своем роде жетон Шэ Шэ.
– Ты... Господи, как я раньше не дога¬дался! Но когда? Я знаю всех выпускников по пальцам.
– Тогда проверь, по-моему, у тебя не хватает одной руки. Я сдавал экстерном...
Думается, что на этом моменте нам стоит завершить главу о кентабрийском посланнике, имея ввиду, что разговор двух выдающихся соискателей может быть завершен в читатель¬ском воображении. Что касается Колдо, то на следующее утро, подписав меморандум о свертывании своей миссии, он решает, что пришло время устраивать очередной шоу-доклад, сме¬нить Гиперион на как-нибудь тихий угол, посидеть там, посоображать. А соображать всегда есть над чем. К сожалению, соиска¬тель еще не знал, что спустя месяц на этом самом шоу-докладе его и срежут, и даже не дадут добраться до сцены. Не знал, что имен¬но там, сидя в гримерной, ему предстоит не¬вольное открытие самого знаменитого колдобрида.

ВЕЛИКАЯ ТЕРАПИЯ КОЛДО
(Глава, которая с вероятностью доказывает, что все, что ни делается, бывает к лучшему, нужно только успеть выбирать это лучшее из того, что делается)

Мы уже однажды в предыдущем повествова¬нии говорили: единственное признание, кото-рое только и может признаваться за истину, есть признание в любви. Тот необычайный способ признания, который выбрал наш герой, может и наверное будет понят не всегда так просто и безоглядно, как хотелось бы. Но мы можем оправдаться лишь тем, что речь идет о любви к человечеству. А спрашивается, зачем собрались здесь все вместе, если не ради того, чтобы согреть друг друга, не ради того, чтобы протянуть друг другу ниточку един¬ственного тепла нашего? И причем тут больные головы? На всякую больную голову можно прописать лечебную повязку. Лучше будет, если сама больная голова эту повязку найдет. Вы понимаете, о чем я? Все о той же ниточке, только без тепла. Это тоже признание в любви, правда, слова там мало что значат, слова там путаются, шалят, они там не нужны, они задыхаются... Не лучше ли компресс на затылок? Вообще что-то на затылок, что-то теплое, человеческое, непреходящее... Вроде подушки, а в подушку – компресс, а в компресс – тоже что-то человеческое, не враждебное, никакое не интеллектуальное, а вот теплое, спокойное и чуткое. Сны, может быть. А в снах – свет. Больше света! Это ведь терапия, Боже мой, какая немыслимая– прикладывать свет к затылку, свет к задворкам, к потемкам, к погибели, к лабиринтам нашим непрохо¬димым! Все та же ниточка... И пусть затылок чувствует, черт его побери, пусть рождает свое зрение, чувствует тепло, о котором глаза забыли или могут забыть... Как руки забыли о слухе, сердце – о руках, память – о Нем, да вот шепот забыл о губах, вода забы¬ла о дожде, песок – о ветре! Бывает ли? Какой ветер в песочных часах? Нет его там. Или ветер, или часы. Но хочется часы с ветром.
Хочется совершать смутные, нестройные, непоследовательные, далекие признания. Я не шучу вовсе. Вчувствуйтесь в себя, и вы пой¬мете, как далеко от вас ваш собственный за¬тылок, не дотянуться,– бездна.
А вот теперь о Колдо. Дело тут, вероятно, в том, что у Колдо, как это ни парадоксально звучит, затылок оказался не позади, а далеко впереди. Он был из тех, к кому свет приходит с обратной
стороны глаз. Ничего удивительного, есть такая порода людей, и потом, если помните, Колдо – поэт изнаночного направления. Его лебединая песня посвящена рудиментам – не органам, – образам и идеям. Разум, согласно Колдо, вегетирует рудименты. Если дух – свободное ветвистое дерево, то разум обречен совершать бесконечно тупую попытку заменить собой дерево и ветвиться, пушиться, обезьянничать по-всякому и так, и эдак, но лишь малая часть его отростков – живые ветки, большая– рудименты. Это понимали и многие ранние мудрецы, обращая свои проповеди к избавлению от ошибок. Колдо призывает к ошибке. Рудименты в его теории – благо, самые чуткие индикаторы, и наш соискатель – тонкий селекционер, в свою работу он вклады¬вает величайший трепет, поэтому открытие рассасывающего-засасывающего компресса не замедлило повлечь за собой практический результат...
Колдо стал монопольным производителем для всего цивилизованного Предела спальных подушек с упрятанными в них выращенными биогенным способом "засасывающими компрессами". Где и как разместил соискатель свое сакральное производство, до сих пор остается тайной, но продукция от него посту¬пает на рынок настолько в существенном количестве, что никакое изъятие, никакое запрещение пользоваться этой радостной принадлеж-ностью просто невозможно. Конечно, можно бы¬ло бы упрекнуть соискателя в излишней прак-тичности, но едва ли, ибо трудно подобрать пример более бескорыстного и бескровного идеала. Можно было бы заметить, что, боровшись против одного космического рая, Колдо создал свою версию, но это будет не¬верно, ибо и выбор и результат каждый из нас несет в себе, они обретаются только в нашей душе и отвечают светлой надежде преклонить голову и дать возможность прозреть нашим затылкам. Когда-нибудь. Пусть когда-нибудь. Согласимся же на эту великую тера¬пию без страха, как сделал это он, любящий, заклейменный и верноподданный рода нашего Колдо.

Май 1989, октябрь 1990 г.
Симферополь
Рассказ не публиковался

Фантастика (продолжение)

Среда, 02 Февраля 2011 г. 15:02 + в цитатник
Валерий ГАЕВСКИЙ
ШКОЛА ШУТОВ: НОНСЕНСОР КОЛДО (минитрилогия)

Кто оторвал мышление с самого
начала от аффекта, тот навсегда
закрыл себе дорогу к объяснению
причин самого мышления
А.С. Выготский


I
(глава, в которой Колдо без всякой ложной скромности заявляет о себе и, наделенный тенденциями, потенциями и дивергенциями, устремляется в будущее (прошлое) — (настоящее))

Рассказывают, что в древности были в моде абстрактные анекдоты, вроде того: летит стая напильников, и стоят два слона; вожак напильников спрашивает: “Скажите, пожалуйста, где тут у вас север?”; один слон отвечает: “Туда” — “Спасибо”,— говорят напильники и улетают; тогда второй слон возмущается: “Ты почему им соврал? Север-то там, в другой стороне!” — “Ну и что? — отвечает первый слон. — Все равно они без рукояток”. Анекдот имел поразительный успех. Неопровержимость последнего довода первого слона кажется абсолютной, а неверно указанное направление оправдывается логикой выбора по определяющему признаку. Стало быть, Ноmо Stаndartis, осенясь и ощетинясь научным подходом к выбору, взнуздал демонов природы и, погрозив им вдобавок изнутри своим “животноводческим” “Разделяю и властвую!”, положил эти милые уму-разуму ценности на космический алтарь, и... пошло-поехало. Так доехало до пятого тысячелетия, тысячелетие переехало, и вот уже где-то спустя три сотни лет после “переезда” появился человек, который предложил... Собственно, сказать, что Колдо что-то предложил человечеству, будет ошибкой. Колдо предложил себя. Но и это не совсем так. А как? Попробуйте понять сами.
Колдо был зачат, родился и вырос со всеми наследственными рудиментами рода человеческого, каковые известны на настоящий день, и даже с теми, каковые еще не известны. Физиологическое значение рудиментов, как мы знаем, уходит своими корнями вглубь Древа, а наука биология попросту утверждает, что рудиментами являются остатки тех органов, от которых эволюция постепенно отказалась в животном мире. Человек непреходящего внутреннего Ренессанса, раннего и не всегда доходчивого юмора, любитель петушиных философских боев, головоломных идей и так называемых “бараньих игр в терминологии”, Колдо не мог оставить такой вопрос, как Рудимент, без внимания. Когда он заканчивал школу, то задал учителю следующий вопрос:
“Если третье веко, аппендикс и копчик у человека — рудименты от животного, то какими должны быть рудименты от самого человека в эволюционном будущем?” Учитель обмер, а Колдо все подливал масла в огонь:
“Может ли так получиться, что рассудочная деятельность постепенно деградирует?” Класс зашумел, и тогда язвительный кумир Ленька Павлов выбросил в атмосферу всем запавшие в душу слова: “Колдо — в мозгу щеколда! А скажи-ка нам, умница, твой выдающийся рудимент ничего не думает об атавизме?” “Выдающийся рудимент” думал, он закончил школу с уверенными неопределенными коэффициентами способностей, о чем был соответственно предупрежден, и, соответственно, сообразив, что ему не грозит никакая цензовая характеристика интеллекта, Колдо продолжал открывать в себе ту самую мозговую щеколду, к существованию которой мы с вами благостно привыкаем. Увы, наука не представляла, в какой степени опасности находится это “открывание”, и потому успешно занималась разработкой псевдо-бионейронных щеколд, по желанию заказчика исключавших для него всякую нежелательную рефлексию... Колдо тоже любил науку, но странною любовью... Он подбирал ее, как шлак, ассенизировал ее парадоксы, обогащался ее тупиковыми тенденциями, в конце концов, можете представить, каким нескучным человеком он подошел к главному произведению своей жизни, а именно: к открытию Принципа мира в духе Колдо. Попробуем проследить за его рассуждениями...
В любой системе взглядов всегда найдутся такие представления, которые не захотят подчиняться логике этой системы, значит, — считал Колдо, — нужно, чтобы все представления данной системы выходили за ее логику — становились исключениями, тогда отомрет и сама система... Ну как вам? Вот и ему тоже было так первое время, но потом... Мир по Колдо выглядит удивительно естественно и исключительно — в нем нет противоречий, потому что противоречия оборачиваются сами на себя. Все объясняется всем и одновременно ничем... О да, так получилось, что Великое равновесие детерминистски настроенных материальных и нематериальных основ Колдо проинтегрировал (проигнорировал) без единой формулы, без единой жертвы и без единого выстрела, но Колдо был человеком, а человек, согласно такому взгляду, представлялся ему существом, любящим узоры и инкрустацию жизни, в какой бы системе — или в отсутствии оной — она не находилась, поэтому...

ФИКС И ФИГРЕК
Глава, в которой Колдо раскрывает полноту своих взглядов, объявляет особую делогизированную войну терминам, совершает частные открытия в теории познания и ведет переписку со старшим товарищем
Из дневника (ранний Колдо): “...Куда ни глянь, я везде расту вглубь, вширь и вверх. Мне сочувствуют, не подавая вида. Наивные люди. Они думают, что я выворачиваюсь наизнанку. Как-то не успел завести такой пагубности, тем более, что изнанка в вывернутом состоянии та же поверхность! Увы, все забыли, что есть объем, а я – при нем. Родители с ужасом приняли мой выбор, хватаются за головы — как же они меня проглядели? — напрасно, я убежден, что меня доглядели как раз до нужной кондиции. Все решено, я остаюсь в Шэ Шэ. Тут хорошо, и условия вполне специфические. Убранство монастырское, зато технократия полнейшая, и все до абсурда: коммуникации по стенам, по потолкам, трубы, кабеля, провода... С редким перерывом в десять минут все это трещит, искрит и прорывается. В учебных кельях приборы всех эпох и народов, и все дефективное. Другая особенность: ничего такого программного нам не преподают, можно целый день протаскаться по коридорам — не тронут. Включай, что хочешь, читай, что на душу... Преподаватели называют себя исключительно соискателями. Раз в две недели нас собирают в конференц-келье и соискатели раздают индивидуальную работу: автобиографию в трех томах, частные опровержения теории Эйнштейна-Ван-Рипля-Чухрицева и т. д. Мне предложили многолетний практикум: переписку с бывшим соискателем Мураданом Жемчужниковым, уроженцем Азии, проживающим там же, чем я и намерен заняться...”
Текст первого письма:
“Дорогой Мурадан, разрешите представиться: меня зовут Колдо. Как вы, наверное, догадались, я слушатель Шэ Шэ. Простите, что не могу нарисовать достаточно ясно Ваш образ. По сочетанию Вашего имени и фамилии могу предположить, что он весьма хрестоматийно вписывается в копилку лучших недоумений нашей собирательной неформально-космической эпохи. Мой первый, во многом симптоматичный недовопрос разрешите адресовать нашему общему дознанию (всезнанию): что есть человек теперь? Как Вам проглядывается идея о диверсификации сознания человека за последние три тысячи лет и приобретении им так называемого психоиммунодефицита?
Информационная штамповка сладострастных синтетических индивидов дает сбои. Появление такого заведения в нашем Заведении, как Шэ Шэ, доказывает необходимость охладительных, замедлительных и разбавительных процедур для всего Предела. Дорогой Мурадан, не сомневаюсь, что вы прищуривались над этим так же, как я, с таким же освобождением души и комплексованием языка своего. Письмо отправляю вам по бандерольному телепортатору, думаю, это самая безопасная форма отправки и не вызовет ни у кого лишних вопросов. Заранее спасибо за ответ.
Колдо”.
Текст ответа (с сокращениями):
“Вообще говоря, молодой человек, окажись бы я в такой силе, я бы давненько оборвал загривки этим самым соискателям... Тысячу раз я запрещал им подвязывать ко мне вашего хлопотного брата. Поразительная привычка лезть в закрома закатив рукава! Судя по всему, вы изделие неуемное, а раз так, то, слава Богу, — значит, не перевелись! Начну с того, что имманентность затронутой вами перманентности представляется мне пока еще слабым началом к достаточно “заистинному” взгляду на сущность цивилизации в ее теперешнем безобразии. Как известно, свергнув власть божественного откровения и утвердив власть законов природы, люди все же, как выяснилось, никогда не уходили от самой Власти. Они всегда провозглашали развитие при Власти. С какой самонадеянной чреватостью общество купается в желудках своего наплевательского могущества! Управленческие и познавательные функции, а также распределение их — вот и вся модель. Так и было, дорогой Колдо, пока, согласно естественной потребности “закусить своим хвостом”, мы не обнаружили, что наши законы и законы мира в наших туманных мозгах испытывают стремления к суевериям высшего порядка. Незаметно пришло к нам то самое мрачное и славное время — средневековье космократии. Я застал финал этой мистерии первыми десятками лет своей жизни... Вспоминаю, как я по глупости чуть было не попал в секту звездных архаиков. Все началось с того, что эти добрые мужи стали напичкивать свои галактоны антиквариатом и подделками под него, любовь к прошлому прогрессировала, и вскоре появились подпольные заводы по производству каменных и деревянных звездолетов (благо, технология позволяла), сработанных под монастыри, тевтонские замки, русские храмы и избы, морские фрегаты, зиккураты, под троянских коней и т. д. Никто бы их не трогал, не стань оные мужи объявлять себя фараонами, князьями, храмовниками и т. д. Истощенные и ущемленные фанатизмом сектанты заселяли девственные планеты, устраивали пышные аутодафе своим транспортным средствам, считая, что смогут положить начало новым типам цивилизации. Они не понимали, что никаким “типам” не надо прокладывать это самое начало, ибо суета все равно точила их головы, и не было ничего радостного, ни единая улыбка не освещала лиц участников. Тогда-то и появились мы (вы и я)... первые зерна. Это были подлинные держатели акций превеликой изнаночной мудрости, подлинные генетики оплеух и пощечин общественному вкусу...
М. Жемчужников”.
Из дневника (средний Колдо):
“...занимались реставрацией сцен вакханалии. Заключили, что фантазии людей на этот счет исторически менялись от “ритуального празднества” до “ритуального невежества”. Во всех случаях пиковая нагрузка приходилась на экстатический разгул, и только поздние веяния привнесли сюда насилие, драки и всяческий погром. Первая наша версия должна была отражать классический эталонный маршрут, характерный для любой стихийной группы: начать за здравие и кончить за упокой.
Вторая версия отвечала обратной последовательности, а именно, как из поминок сделать именины. Мнения разделились. Семьдесят процентов были за то, чтобы начать с поминок, и тридцать — за именины. Вопреки обыкновению, подчинились большинству. Начали. Сразу стал неясным вопрос с покойником, где достать? Гениальное решение пришло мне в голову: покойник должен быть мнимым, он должен быть, минуточку, — ритуальным чучелом!.. Лишний раз приятно убедиться, что древние не были темненькими и глупыми идолопоклонниками, когда топили, сжигали или резали на куски ритуальное чучело... они просто избегали этим настоящего кровопролития. Представляю, сколько крови сберегло бы человечество, если бы всегда помнило о ритуальном чучеле! Но прав Мурадан: во всем этом мало улыбки. И действительно...”
Текст восемьсот шестнадцатого письма (поздний Колдо):
“Бон-резервуар, Мурадан Сергеевич! Премного осчастливлен новой возможностью навести с Вами коммуникацию. Надеюсь, что ее санитарный, то есть вполне сливной характер будет способствовать взаимному обогащению наших с Вами грунтов. Вы – в мое поле, а я – в Ваше море! Пустим энергию в круговорот полезных отходов! Представьте, не так давно, штудируя пособие по утилизационному делу, я пришел к выводу, что не нашествия, не катастрофы уничтожили древние культуры прошлого, а обыкновенное отсутствие санитарных норм, особенно в деятельности рассудка. Знаете ли вы, что последнее время в ноосфере открыты новые дыры? Жесткое излучение нашего невежества прожигает ее, как раскаленный прут дерево. Слаба наша популяция, Мурадан Сергеевич, не любят ее, выговориться дают, а слушают вполуха, смеются, когда смешно, но не любят. Потому-то и дали нам раскладочку на десять-пятнадцать лет подготовки. Клянусь-божусь — нигде в Пределах нет таких учебных планов и нигде нет такого, чтобы выпускникам от всех милостей разрешали только год работы. Даже поисковые бригады работают три, а мы... Вы представляете, какое узилище смысла является нашему всеохватному взору, по какой ангстремовской ниточке шагает наше бесстрашие и наш успех, мой успех, Мурадан Сергеевич! Спешу, однако, поделиться открытием нового направления в цикле остросюжетной эвристической науки гносеологии — направление назвал колдо-бинарным. Тезисов я настриг, правда, как с паршивой овцы, но не сомневаюсь, что вы добавите нечто от себя. Главная посылка: для любой идеи найдется своя колдобина. Так, внешне, казалось бы, ничего необычного, и никакой синтез здесь не светит, но посмотрите, какой взгляд: не классификация идей и беспомощное размежевание на объекты и методы исследования, а классификация колдобин или, попросту, тех самых спотыкательных, ерзающих, отбойных и вязнущих моментов, что на веки вечные взялись сопровождать наши познавательные “ездовые” способности (этакий вибростенд!)... берите шире — весь многострадальный аппарат логики, эксперимента и опыта вкупе с милой интуицией! Надо бы с помощью колдобинарности разглядеть, что за трясун такой беспардонный сидит. Где сидит? Вовне или, простите, почил на фибрах? О, взорвавшиеся черепные коробки! О, цепи! О, подковы!.. Помните народную аксиому: “Конь о двух ногах — и тот спотыкается!” Посему челом бью, Мурадан Сергеевич, получить от Вас в некотором роде “резюме”.
Колдо”.
Текст ответа:
“Милый Колдо. Вы теперь уже привыкли, что я часто окуняюсь и севрюжусь в прошлое. Мне сто восемнадцать неполных лет, и семьдесят три из них я добросовестно выплываю из мутного водоема. Заметьте, я – старая эгоистичная рыба, и мое рыбье ЭГО предпочитает быть пойманным и съеденным лучше одним ЗНАЮЩИМ СНАСТЬ, чем тысячей тех, кто придет забивать меня камнями. Уж этот один где-нибудь да подавится заветным хрящиком, а эти тысячи разметут и вкуса не почувствуют, да и не могу я их научить культуре ЛОВЛИ и ТРАПЕЗЫ! Я вспоминаю свое прошлое, потому что оно еще солонело вкусом эзотерии. Мы нанимались на службу великих ничтожесумняшихся мира сего, мы внештатно работали в научных лабораториях, нам не предлагали телевизионных шоу-докладов, как Вам. Мы были фамильными реликвиями, передававшимися по наследству, музейными экспонатами, мы не могли вот так свободно выбирать свое направление и развивать его, делогизируя, эпатируя и препарируя и без того отпрепарированный социум... Вас ждут годы столь объемного труда, что не пугайтесь, если девяносто процентов его успеют умереть в вас, а десять выживут, а дадут Вам говорить только об одном проценте! Мой совет Вам: попробуйте обмануть всех и сами себя — вложите эти девяносто девять процентов в один и держите Вашу ставку до последнего. Вот и все “ резювам”. Будьте радостны".
М.Ж.”

ВЕРТИСАЛЬТО
(глава, в которой Колдо был вручен контрольный пакет справочного материала по так называемой планете XX век (система ЕС-6, созвездие Волопас), куда он направлялся для проведения импровизированных монологов и коротких сцен со своим участием)
Три недели назад был включен его личный счетчик, его официальное время, которое продлится ровно год. Ровно год он может беспрепятственно устраиваться на Любую работу, он может пользоваться любыми подмостками, любой трибуной, любыми средствами связи. Его свобода абсолютизирована ровно на год. Ровно год он может мозолить мозги человечеству, а потом... потом считается, что он надоест, устареет, утратит свежесть и гибкость, и нужен будет новый Колдо, еще более изощренный, язвительный, иррациональный. Нет, он не один — их в этом году четверо, четверо, четверо из восьмидесяти трех, бывших вначале, бывших и выпадавших, не выдержавших ни самих себя, ни условий, ни нагрузок... Так вот, его направили куда-то на окраину Волопаса, что, конечно, не за версту. Волопас уже сто лет как был объявлен спецсектором: лютовал социальный карантин. Для Колдо, впрочем, все вопросы решались просто — жетон с грифом Шэ Шэ служил ему и пропуском на все случаи. Его и еще нескольких пассажиров грузовой галактон доставил в изолированный космопорт “Рассвет жизни”...
Едва было объявлено о разгерметизации внешней оболочки, как местная система оповещения весьма остроумно принялась приветствовать немногочисленных залетных на девяноста семи основных языках Предела и пятнадцати местных диалектах. Колдо успел только подняться в лифте на верхнюю палубу, успел только выйти из кабины лифта — двое стоявших на выходе из галереи детинушек из местной охранки кинулись к нему навстречу... “Этикет”, — улыбнулся Колдо... Звонко щелкнули браслеты наручников. Его взяли под локти и вытянули по стойке смирно. Группа пассажиров, с которыми летел Колдо, как ни в чем не бывало прошествовала мимо. Когда галерея опустела, пропустив людей в обширный зал контроля, он и детинушки еще минуты две стояли вытянувшись. Неожиданно на противоположной стенке галереи нарисовался контур двери, защитное покрытие и сама стенка растаяли, образовав черный прямоугольник. Из прямоугольника ударил луч голубоватого света и выскочил улыбающийся пришибленный человечек в подстреленном золотистом смокинге, хромовых сапогах и белой форменной фуражке с кокардой в виде профиля Нефертити, в руках он держал пышный веник красных гвоздик. Резвой, слегка подшаркивающей походкой человечек подошел к смирной троице, дугообразно поклонившись, протянул цветы на вытянутой руке. Колдо робко повел плечами, оглядел своих телохранителей и, насколько позволяли наручники, принял дар. Маленький человечек распрямился.
— Прошу к нашему шалашу! — он указал на дверь. — Хлеб-соль, хлеб-соль... Тут у нас, простите, все по старинке-с, запасной выход-с. Потом-с все, как положено... гимн, речь... закуска после. Разрешите представиться: дипдипкавалер Михора Бандажис.
Телохранители грубо затолкнули Колдо в черный проем двери и повели по длинному пыльному тоннелю. Дипдипкавалер пришаркивал впереди, иногда он делал на ходу несколько оборотов и всякий раз кланялся, лукавя глазами и кустистыми бровями. В нескольких местах тоннель прерывался лестницами и становился вдвое ниже и уже. Здесь проходили по одному цепочкой. Наконец добрались до люка внешней оболочки, он уже был открыт, и Колдо увидел здешний белый свет: на горизонте гигантского блюда космопорта горела не менее гигантская надпись: “У нас XX век!” Телескопический трап-язык выдвинулся из приемного блока здания космопорта и поплыл вверх. Через несколько секунд он прилип к оболочке. Колдо завели в транспортную кабину.
Внизу его препроводили в куполообразный плац-зал. Здесь уже выстроился почетный караул, стояла крохотная трибуна, электродуховой оркестр в виде ощетинившегося трубами робота. В отдалении от центральной площадки, за огороженным красной ленточкой кругом находилось представительство: с десяток неизвестных Колдо персон сидели в креслах, мрачно и сосредоточенно ожидая. Грянула музыка. Ощетинившийся трубами робот запульсировал. Караул взял равнение и... сел на пол. Колдо также усадили, сели и телохранители, и дипдипкавалер Михора Бандажис. Отзвучала жалобно-возвышенная мелодия. Караул поднялся, выждал минуту и гаркнул: “Все здор-р-рово!”, после чего одновременно поднял салютующие ракетницы и выстрелил залпом. На минуту Колдо показалось, что зал заполнили горючим газом и разом подожгли, — хлопок всех снова швырнул на пол. Всех, кроме представительства, — оно нехотя зааплодировало. Колдо подняли с пола (уже без цветов) и подвели к трибуне. Один из телохранителей указал ему на заготовленный заранее текст, ткнул в бок: “Читай”. Насколько позволяли наручники, Колдо взял текст и приблизил его к глазам. Стал читать:
— Граждане Земли! Я искренне и обобществленно рад приветствовать в Вашем лице новую, лишенную кризисов критической массы, заряда, потенции... накоплений и плотности... гм!.. часть человечества. Свой единственный выбор вы определили в наличии гибкой, активно регулируемой социальной платформы, способной к барометрическим погружениям во все сферы жизнедеятельности и сохранению при том неизменного строя и соответствия уровням жизнеспособности. Звено социальной эволюции только тогда не заведет в тупик, когда мы придем к неизбежности подвергать ее самое внутренним и внешним испытаниям! Сеятели доселе неведомых прогрессов, закаленные борцы, вы вправе гордиться своим выбором!
Скудные хлопки донеслись от мрачного представительства, а Колдо очень быстренько отдернули от трибуны и потащили на выход. Минут пять его еще водили по каким-то безлюдным коридорам и наконец остановились у глухой железной двери. Дипдипкавалер разомкнул наручники своим ключом, а серокожаные детинушки, кряхтя и перешептываясь ругательствами, открыли дверь и взашей вытолкнули Колдо...
Да. Да, это была улица. Пестро-развлекательная, фасадно-рекламная, подворотнисто-оборванистая, выхлопнисто-смогово-разнолюдная, тротуарно-витражная, точь-в-точь, как на старинных гравюрах. Колдо вспомнил о пакете справочного материала и полез за пазуху. На двадцать седьмой странице после вводной части значился список возможных маршрутов:
1. Добровольное общество социальных возбудителей.
2. Дворец руководителя планеты.
3. Палата молчальной оппозиции.
4. Штаб-квартира повстанческой армии безработных.
5. Постоянно действующий избирательный участок № 1001 ночи.
6. Ресторан “У Минотавра”.
"Так", — подумал Колдо, — "как это у них делается?.." Он подошел к обочине и стал “голосовать” машину. Все такси на планете XX век, очевидно, для какой-то массовой оказии комплектовались целым набором средств, характерных для передвижного тюремного сервиса. Одну из таких радужно раскрашенных бронированных машин с “шашечками” он и остановил.
— К “Минотавру”, — коротко бросил Колдо водителю в сиреневой сутане.
— Пэрсона грата? — спросил водитель по-латински, что означало, конечно, “приятная персона”.
— Нон, — ответил Колдо на той же любимой латыни,—пэр прокура, — что означало, конечно, “по договоренности”.
Рассказ о посещении “Минотавра” не сводится только к тому, что на вопрос: “Есть ли у вас артишоки?” Колдо ответили, что могут предложить только артефакт... Посещение “питательного” заведения обратило Колдо к своеобразному восприятию мифа о Минотавре. Допустимо считать, что постройка лабиринта царя Миноса напоминала по идее математическую задачу: как архитектурными средствами добиться сложности, равной уравнению с многими неизвестными, то бишь этакими сюрпризами в виде проваливающихся лестниц, раздвижных стен и прочей радости... Так вот, употребление блюд, закусок и напитков в “Минотавре” чем-то приравнивалось к этим неизвестным. Дело осложнялось лишь тем, что путеводной нитью в ресторане не обеспечивали; ни меню, ни все знания о вкусной и здоровой синтетической пище не могли здесь помочь. “Минотавр” гарантировал потрясающую экзотику вкусовых ощущений, но... не ручался за психику клиентов... Несравненная изюминка была в том, что любое блюдо могло оказаться этим самым... Минотавром, а жертвой — любой из проголодавшихся. Об этом, собственно, и рассказывала, тем и отпугивала шикарная вывеска у входа.
— А ничего живут, весело, — сам себе сказал Колдо и решительно вошел в пустынный каменный зал, в голове его уже созрел план, как вывести на чистую воду злосчастного содержателя ресторана...
Во-первых, рассуждал Колдо, в характере Миноса не должно быть ни единого плюса, и время теперь такое, что от Миноса потребовалось несколько смягчить вывеску. Для этой цели он и решил — проще и выгодней кормить пациентов мясом этого... ну да, Минотавра.
Таким нехитрым образом тот, кто съедает это мясо, сам и становится Минотавром... ну, пусть не в буквальном смысле... Значит, уловка проста: необходимо заказать контрольное блюдо, хуже другое — сколько уже тепленьких и кровожадных Минотавров гуляет на свободе во всех мирах. Получите, однако: нам, пожалуйста, запеченую говядину в соусе из вашей собственной крови, дорогой Минос! Едва только Колдо успел сделать свой заказ, седовласый пожилой хозяин ресторана упал на колени, стал целовать пыльные ботинки посетителя, умоляя не рассекречивать его миф, ссылался на свое доброе имя, на авторитет и уважение, которые нынче так трудно даются, говорил о том, что входит в Центральный совет планеты, что кое-кто из влиятельных кругов заинтересован в тайной поставке минотаврятины на социальный рынок Галактики... что на планете XXI и XV век работает подпольная фабрика экспериментальной генинженерии... и так далее, и что он вообще выполняет долгосрочную программу...
— О боги, это крах... крах! — восклицал, умолял и трясся в душном ознобе седовласый хозяин. — Не погуби, не погуби!
— Несчастный, — сказал Колдо презрительно, — только из любви к мифологии я прощаю твою кухню и душу. Живи, но дай слово, что ты в течение ближайшего года будешь обслуживать интуристов, желательно негуманоидных...
Колдо ушел, накормленный отменной “всякой всячиной”, а Минос после его ухода воздел руки к небу и пустился в “п л ю с о в у ю”.
Что мог сделать сытый Колдо за оставшиеся полдня? Он отправился в Добровольное общество социальных возбудителей. Как следовало из справочного материала, общество это пестовало своих членов с особой любовью, которая, конечно, сама требовала определенного возбуждения, а наследуемый демок-э р о т и з м царивших здесь взглядов не отрицал ни одного из способов... вплоть до подкорковых, не считая уже так называемых политических игр в эрогенных зонах Великих целей. Теоретики этого движения утверждали, что возбуждение как таковое венчает всякую здоровую и стихийную социальность, а потом борьба любых общественных интересов должна носить как бы любовный характер, как бы добровольный. Социальные идеи должны отдаваться друг другу без насилия и, таким образом, создавать полисимбиоз. Единственным камнем преткновения остается давний вопрос: какое начало считать активным, а какое пассивным. Увы, выяснение этого вопроса привело к естественному расколу общества на мужское и женское начало в социальной борьбе... Колдо был мужчиной, он это чувствовал... Поэтому, когда пресс-секретарь общества проводил его в зал, где происходили ежедневные заседания активников, Колдо был уверен в себе на все сто процентов, но когда он оказался там за дверью — уверенность покинула его... зал был до отказа набит лучшей половиной.
Колдо ничего не знал об установленном регламенте, поэтому начал свою речь прямо в проходе между рядами кресел:
— Милые дамы!.. простите, я хотел сказать уважаемые... м-да!.. добровольного общества! Очень прошу вас не смущаться моим внезапным появлением. Я как представитель спаренного набора хромосом, как носитель определенных рудиментарных аксессуаров вашего пола... в конце концов, как социальный продукт намерен внести ясность в образовавшийся раскол вашего модного... м-да!... течения. Интеллектуальный аутосекс, которым мы с вами беспорядочно занимаемся на протяжении всей жизни, к счастью, в отличие от обыкновенного, не обладает столь явной полярностью природных начал, как секс обыкновенный. Возможно, я не скрою, возможно, что кто-то там в нашем мозгу и совершает, простите, акт... но, милые дамы, — разглядеть-то мы его по-настоящему не в состоянии! Согласитесь, это делает честь мозгу. Он стыдлив, наш мозг, а стало быть, его сексуально-мыслительная работа от нас скрыта. Не обращает ли это вас к мысли, что социальная природа человека крайне безобразна и остается таковой на протяжении всей последней истории нашего... м-да!.. развития... Ставлю вопрос: в чем дело? Отвечаю: наш секс и наш соц утратили духовное начало, заметьте, не мужское и не женское, а это третье состояние мира...
С позволения читателя, реакцию зала мы опускаем, так как нет ничего более трудного, чем передать реакцию женской аудитории, ограничимся поэтому протокольным стилем.
Вопрос из зала:
— Это какое же третье состояние — импотентное, что ли?
Ответ:
— Ну что вы, я говорю о радости, о социальной любви, вы же этим занимаетесь?
Возражение из зала:
— Нет, вы говорите об импотенции.
Ответ:
— Нет, я говорю применительно к социальным вопросам...
Возражение из зала:
— Нет, вы подразумеваете как раз это!
Ответ:
— Вы неправильно меня поняли.
Возражение из зала:
— Мы вас правильно поняли. Вам нечего делать на нашем заседании.
Вопрос:
— Это правда?..
Он не верил своим глазам, неужели вот так уйти?! Ни одной улыбки, ни единой! Нет, одна все-таки была. Она сидела в чудесном бело-голубом платье, совершенно далекая от всякой активности, и улыбалась ему. Он долго и спокойно удерживал ее глаза. Она долго и спокойно отвечала ему тем же. Тогда он подумал, что их знакомство продлится недолго. Она все узнает о нем, кем он был и кем он будет, она подумает и о том, что может быть с ней, если она будет с ним, и отшатнется, ведь он сделает ее такой же сумасшедшей... он лишен будущего во всех привычных представлениях. Он не из ее века, но он любит ее как самого себя! Нет, боже мой, скажет она, нет!
Колдо продолжал свой экскурс. Уже поздно вечером он устроился в гостиницу “Иммигрант-турист” и посвятил себя усиленному проникновению в дебри справочного материала по планете XX век системы ЕС-6, созвездие Волопаса.
Молчальное сословие было единственным в своем роде глухонемым сословием, из представителей которого была создана политическая оппозиция. Вообще, правильнее было бы им называться “скозловием”, потому что... да что говорить! История этого сословия уходит корнями вглубь, в “золотой век”, когда, как считали, молчание было золотом, но в один прекрасный день золота стало так много, что из него начали делать водопроводные трубы, тогда-то и вспомнили о молчании. И здесь, на планете XX век, первыми это вспомнили политики. Они так устали от ежедневных скандалов с оппозицией, что выход, кажется, подсказала сама жизнь: оппозиция должна быть единой и безгласной. И вот сначала создали сословные привилегии, а потом уже возникла партия глухонемых, единственной задачей которой было побольше и получше молчать. Дело осложнилось (а любое достойное дело всегда осложняется) тем, что, как и всегда, вначале спекуляции были невозможным явлением, но потом выяснилась нежелательная картина: глухонемых рождается все больше и больше, а ряды партии досадно редеют. Тут кое-кто решил, что глухонемую оппозицию выгоднее фабриковать из вполне гласных членов общества, расплачиваясь за их “молчание” опять же золотом, точнее, тем новым и все еще благородным металлом, что был открыт в галактике. Правящие круги еще крепче принялись обвинять глухонемых во всех своих промашках, дело дошло до того, что оппозиции вменялась в вину ее “золотая привилегия”. Оппозиция беспомощно и бессвязно заметалась.
Колдо собрался в Палату “молчальников” на следующий день после того, как навел несколько справок о положении дел. Пестрое бронированное такси прикатило по вызову прямо к гостинице. Рядом с водителем сидел еще один человек. Он назвался депутатмергером и представлял собой крупногабаритного молодца в бронзовой кирасе поверх белой батистовой рубахи, пурпурных шальварах, к поясу его был пристегнут бумеранг, здешний символ аристократа. Колдо позволил себе скривиться при пожатии руки, чем, конечно, расположил к себе депутатмергера, последний хмыкнул нечто самодовольно-презрительное и стряхнул с языка реплику:
— Мне кажется, мое присутствие будет вам желательно.
— Я точно на свет народился, — сказал Колдо. Машина рванулась в стеклянно-бетонные каньоны города.
Их встретили не особенно дружелюбно, вероятно, раздражал депутатмергер с его власть предержащим видом. Депутатмергер языка немых не знал, кроме нескольких фраз.
“Вы кто? — прожестикулировал Колдо дежурный. — И что вам здесь нужно?”
“Я — один из вас... Я лидер новой фракции!”
“Какой новой, ничего не знаю...”
“Узнаете”.
“А почему этот центурион с вами? Что ему нужно?”
Колдо присел на корточки, поднял руки к груди, как цирковая собачка, и стал подпрыгивать на месте, потом схватил себя за синий галстук, скрутил его, как веревку, и очень впечатляюще изобразил повешенье. Депутатмергер заволновался, и справедливо, потому что едва смысл оценки дошел до дежурного немого, он вытащил из стола внушительных размеров электроразрядник и ткнул его в бронзовую кирасу депутатмергеру.
“Вы можете проходить, — показал дежурный Колдо, — направо лифт. Идите без записи, у нас внеочередное совещание, вам повезло. Поднимайтесь на пятнадцатый этаж”.
Тут надо сказать, что речь Колдо, прожестикулированная им на экстренном “замолчании” оппозиции, вызвала бурю восторгов и сомнений одновременно. Приведем ее всю:
“Дорогая оппозиция! Ваши озабоченности представляются мне в той степени их созревания, когда надо бы уже говорить о спелых и даже слегка подточенных яблоках, которые все еще держатся на своих окаменевших плодоножках вместо того, чтобы посыпаться на головы глупцов, как истребляющий град! Глупо ждать, что политическое провидение склонится в вашу сторону. Уверяю вас, ему больше некуда склоняться. Истинное зрение обязано только истинной слепоте, буквальной глухоте! Подумайте, мой друг Эдип понял это так поздно, но ведь понял... Только подпольная глухонемая, только глухая подпольная борьба, граничащая с подпольной слепотой, выявит у вас истинные провиденческие способности, даст вам реальное оружие. Усильте свои ряды проверенными врожденными элементами, объявите самих себя на нелегальном положении, и вы убедитесь в правоте моих слов! Этого шага от вас не ждет никто, даже я от вас его не жду, но я дарю вам эту идею легко, как легкий завиток легкого узора. Дышите глубже...”
Увы, мы не можем рассказать о последствиях революционных преобразований, потому что никаких вестей о глухонемой оппозиции с планеты XX век не поступало, но сам факт отсутствия таковых вестей говорит о многом. Должно быть, Колдо сделал невозможное — он повернул историю политической борьбы на планете XX век в русло колдобинарной теории... Многих ей лет. Нам же остается дописать эту третью главу по возможности в словесной форме.
Колдо продолжил свои посещения достопримечательных мест, и практически везде, где только ступала его нога человека — оставался неизгладимый свет, яркость впечатлений при том была так внушительна, что из самого “следа” можно было бы сделать достопримечательность. На планете умели делать достопримечательности изо всего, да вот беда — след витал в воздухе и был совершенно неосязаем. Практичные и уверенные в себе люди таких феноменов не любят, любая бестелесность для них – живой укор, если не ругательство.
Так получилось, что в Дом руководителя планеты Колдо пошел не один, а с Ней. Она, как все женщины, была чувствительна к удовольствиям, а к удовольствиям высшего разряда тем более... что в сравнении с этим жалкий Минос! Нет, застолье здесь, впрочем, было, и обслуживал его, конечно же, он — подрядчик особых служб, магистр коварной экзотики... и речи здесь говорились, и вина пились, и музыка фонила, но вот развлекались как-то странно... Время от времени какая-нибудь особа, или парочка, или целая группка изъявляла желание войти в одну из четырнадцати дверей зала... Двери эти охранялись специальными системами замков и специальными людьми, каждый из которых знал код только своей двери. Удалившись, гости скоро возвращались, но это были уже другие гости, не те гости, точнее, не те люди... Менялись лица, гримасы, глаза, менялись характеры и речь... жизнь, и все это, поменявшееся, сочилось каким-то больным, исступленным удовольствием, запечатленным в лицах, гримасах, глазах... Им хотелось продолжать. Они больше не интересовались друг другом, они стали друг другу чем-то вроде мертвечины. Что происходило за каждой из четырнадцати дверей? Какие степени раздражения, какие полеты или погружения, какие симбиозы? Впервые Колдо испытал колебание. Не готов! Это продолжалось минут пять, те самые пять минут. Она теребила его за рукав и уговаривала зайти в красную дверь, а в нем все сжалось... Нет, все стало ясно! Он отпустил Ее руку, взял бокал и спокойно сел на мраморную оградку бассейна с голубой ароматической водой... Она вернулась возбужденная, легкая и, сев рядом с ним, задрожала. Ее били озноб и смех одновременно... Она хотела еще туда, еще и еще... Он, не глядя, поднес ладонь к ее волосам... Волосы зашевелились и зашипели... “Змеи”,— подумал Колдо и, поставив бокал на мраморную оградку, пошел к выходу. Ему не дали уйти. Его скрутили трое из свиты руководителя, в их числе был и знакомый нам депутатмергер. Колдо не сразу увидел, что его рот и нос срослись в мощный клюв, а на лысой голове реденько торчали короткие сиреневые перышки, как на недоощипанной курице... Колдо подвели к одной из четырнадцати дверей, куда, кажется, мало кто заходил, и... так от души прокатиться на спине по кафельному полу, затормозив затылком как раз под белоснежным бутоном писсуара...
“Они как в воду глядели, — подумал он с улыбкой, — именно сюда меня и тянуло, только я никак не мог определить, какая из четырнадцати дверей окажется уборной... О, да тут и свой персонал есть!”
Двое серокожаных детинушек вышли из соседней комнаты... Звякнули наручники... Колдо вытянули по стойке смирно. Дипдипкавалер Михора Бандажис не заставил себя долго ждать. На этот раз вместо букета гвоздик он нес раскладывающийся стульчик для себя. Стульчик сей он приготовил себе тотчас, сел, скрестив ножки в сапожках.
— У вас неудобный стул, — сказал Колдо, — здесь есть поудобнее...
— Все шутишь! Ну пошути, пошути... я послушаю. Где колпак забыл, придурок?
— Да вот же он.
— Где?
— Да у вас на затылке...
Дипдипкавалер схватился за фуражку, словно боялся, что она вдруг слетит с его головы.
— Болван! — заорал он. — Ты, может быть, думаешь, что у нас тут ваша Шэ Шэ, Школа Шутов! Ты, может быть, думаешь, что мы дадим здесь разгуляться всем этим мозглякам из разных там обществ... ты думаешь, мы дадим им рукоплескать тебе?! Ты, керосин занюханный... ты ничего не стоишь, понял! Да тебя через пять минут вышвырнут на твою родную помойку!
— Простите, — Колдо мучительно завел глаза, —мне бы хотелось помочиться перед стартом...
Дипдипкавалер подскочил со стульчика, выхватил из левого кармана смокинга весомый кастет, зарядил в него правую пятерню...
— Ты у меня сейчас сделаешь...
Он размахнулся снизу. Метил в живот... Колдо как-то неловко поднял сцепленные руки. Кастет врезался в шарнирное сцепление... Дипдипкавалер дико завыл и рухнул... Серокожаные детинушки оробели и выпустили Колдо... Пока они относили тело поверженного дипдипкавалера в соседнюю комнату, Колдо спокойно воспользовался кафельным настенным “бутоном” (насколько позволяли наручники) и вышел из уборной. Зал торжеств обезлюдел. Ее не было, не было даже хранителей дверей, только одинокий Минос сидел за торцом длинного стола и, оперевшись щетинистым подбородком на ладошку, медленно доедал последнюю порцию минотаврятины... “Прощай, XX век”,— подумал Колдо.

БЕДНЫЙ КОЛДО
(глава, в которой мы снова возвращаемся к излюбленному эпистоляру и приводим одно из последних прижизненных писем Мурадана Сергеевича Жемчужникова. Справедливо считать эту главу, несмотря на глубокое соболезнование, самой короткой и счастливой)
“Дорогой друг, Вы совершенно не бережете себя! Зачем Вы полезли под пули этих мерзавцев на Глории? Зачем Вы вообще лезете в эти массовые мероприятия? Нет, я, может быть, по-стариковски чего-то недопонимаю... но знаете, чем Ирра- отличается от Раци-?.. Я знаю, Раци- не может работать, как выпускной клапан. Так что поздравьте себя — Вы творец энтропии со знаком минус. Что хорошо, то хорошо! Честно говоря, мне бы очень хотелось, чтобы некий философствующий потомок, взяв ваш пыльный череп в руку, сказал по-шекспировски просто: “Бедный Колдо! Так мало любви окружало тебя и так утонченна и непредсказуема была твоя любовь к нам!” Вся причуда в том, что я говорю Вам сейчас те слова, которые, вероятно, очень скоро будут адресованы мне. Престранную жизнь я прожил, мой друг! Сто сорок лет и еще маленькую недельку, на острие которой мое теперешнее письмо к Вам. Меня утешает, что вы еще живы, меня утешает, что мое будущее бегает на двух беспокойных ножках, что она дочка моего младшего внука, и я рассказываю ей сказки о самом себе, о своих предках, о том убитом израненном человеке, которому мы с Вами, Колдо, прописываем Мертвую воду, потому что только Мертвая вода способна залечивать внутренние раны... а Живая... ну что же, может быть, Живую воду пропишет она! Мы так долго верили в эту воду-водичку. Вы тоже верите. И слава Богу, значит, есть кому. Прощайте. Этот рисунок моя Лика посвящает вам".
На рисунке дочери младшего внука Мурадана Сергеевича Жемчужникова нарисовано огромное желтоспелое солнце, синее небо, и на зеленой поляне стоит человечек с большой косматой головой. Лучи от солнца отходят в разные стороны, они толстые, как канаты, шесть из них падают вертикально вниз, а человечек держит их на вытянутой руке, как звонарь держит веревки на колокольне. Человечек улыбается до ушей, и внизу надпись: “Я люблю тебя, Колдо!”.

Апрель – май 1988 г.
Симферополь

Впервые рассказ был опубликован в сборнике "Огонь в колыбели" ( Киев, Друг читача 1991)

Фантастика ( продолжение)

Суббота, 29 Января 2011 г. 13:21 + в цитатник
ФАНТАЗИИ ОБ УТРАЧЕННОМ
Книга первая ( глава) романа
АВТОКОММЕНТАРИЙ
Боги, любимые и ныне, приветствую я все ваши знаки, заключенные в тайном нашем согласии, дарующем часы отрешенности – незримого моего отсутствия, когда и более всего явен я для других. Тот, кто остается на страже явности моей, лучший посланник Ваш!
Я часто вижу его взгляд, когда провожает он меня, уходящего. Помнится, однажды он сказал, что получил на Земле какой-то испытательный срок и мне следует тяготиться его заботами. Он для того и послан был, чтобы освободить меня.
Я часто размышлял над его признанием и в конце концов понял, что он говорит правду: кто-то должен оставаться, чтобы кто-то мог уходить... Когда уйдем мы оба, этого места на Земле, которое зовется нашей индивидуальностью, больше не останется... Мы заберем с собой только самое легкое достояние, и он знает это еще верней, чем я. Оно – наша Сущность.
Мы редко что-либо утаивали друг от друга, хотя поводов таиться у него, кажется, могло быть больше, но ему доставались мои черновики и бессчетные пробы, а мне – его открытые и ясные пространства. Впрочем, у меня ведь тоже есть его черновики... Вся разница в том, что я их сжигаю, а он – нет, и от того, в действительности, многое нас отличает. Когда один вынужден беречь кожу – другой дорожит способностью ее сбрасывать и обновлять. Понять это не так просто, и нужно прежде научиться жертвовать хотя бы своими привязанностями. Принимать неиспытанное и отказываться от заветного. В конечном счете превращать неиспытанное в заветное.
Наши «Фантазии» рассказывают об этом. И чтобы больше не двоилось изображение в вашем воображении по поводу того, кто такой Он и какая у меня с Ним связь, мы будем стараться всю разноголосицу наших мыслей и чувств переводить на язык возможного Единства. Замечу лишь, что овладение этим языком – одна из прелестных трудностей того Посвящения, к которому мы так устремлены, подобно и вслед тем предшественникам, что предлагали в разные времена свои Переводы Великого мифа о Потерянном и Обретенном...

НАСТОЯЩИЙ ПЕРЕВОД ЗАКЛЮЧЕН В ДЕВЯТЬ КНИГ, ИЛИ ДЕВЯТЬ СФЕР ПРОБУЖДЕНИЯ, И МЫ ПРИГЛАШАЕМ ВАШУ ФАНТАЗИЮ В ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕРЕЗ ЭТИ УДИВИТЕЛЬНЫЕ СЛОИ.

КНИГА ПЕРВАЯ
***
– ...Послушай, мне надо встать очень рано. Разбуди меня, пожалуйста. Я не буду спать, но ты все равно разбуди, ладно?
– Ладно. Но что случилось?
– Понимаешь, я нашел одну дорогу... Я всегда думал, что она существует... но я бы никогда не поверил, что так близко... Я должен успеть к ней в Мое Время.
– А какое это время? Как я пойму, что оно твое?
– Это самое удивительное, но я знаю, что ты его знаешь точно. Ты услышишь, когда Ему больше ничего не будет мешать.
– А что ему мешает теперь?
– Память. Моя память.
– Это трудно понять... Так когда же тебя разбудить?
– Раньше.
– Раньше чего?
– Раньше Этого времени.
– Зачем? Зачем тебя будить, если ты не собираешься спать?!
– Но кто-то же должен это сделать...
– Так кто это, по-твоему, – я?
– Ты. Ты единственная, кто ближе всех. Ты правда мой дух...»
Крым, 1989 год. В этой жизни.

***
У нее были стальные фиксы. Точно стальные... Два или три передних зуба с коронками из зеркально отполированной нержавеющей стали. А помада ее имела какой-то жирный коричневый цвет, и губы от того напоминали двух медленно ползущих лоснящихся гусениц... Такой ужас! Все ужас. И челка под самые ресницы, и глубоко посаженные – с каким-то притом убийственно надменным выражением – глаза... И ее мохнатая рыжая кофточка, и тщедушный астенический бюст, и то, как она пила из граненого стакана дешевое вино, как курила сигарету, по-мужски выпуская дым из ноздрей... Черт! И почему-то я не мог от нее оторваться...
Я давно заметил, что ее одинаково сторонились все посетители – и мужчины, и женщины. Грязный обшарпанный барчушка был битком набит разной «студией»: сидели даже по двое на стульях, но ее столик рядом с дверью, хорошо проглядывающей сквозь щербатую бамбуковую гирлянду кухни, – всегда оставался занят ею одной. На проститутку она не походила: уж больно ненавязывающе себя вела, хотя черт их поймет!.. Может, ждала кого-то. Какого-нибудь местного «синяка» с гусиной походкой, в мешковатых на тощей заднице штанах. Этакого франта «де Пари», с перебитым носом и варнякающего, варнякающего... Да нет, для такого знакомства она не подходила. Так что же, подумал я, – пьет баба! Вот так, как рекрут на свободе, как солдат-штрафник, – безостановочно, чтоб опьянеть и – баста, и пошли вы все... А «синяку» этому она еще и врезать может... Я бы сам такому врезал, если бы он к ней подошел, если бы только попробовал оскорблять, гнилость, своим присутствием мою портретную живопись!
И чего это я к ее губам придираюсь? Чувственные они. Помада... Помада мерзость... Ну, может, это она нарочно такой «фасад» держит, чтобы кто поприличней меня рыло от нее воротил, а «синякам» она и так все сама объяснит?
Ну, хорошо, вот у меня палитра, вот кисть, и я буду совершать сейчас над ней Таинство, которого никто больше, кроме меня, не знает. И, что самое главное, – не видит, потому что прячу я свою мастерскую в таких дебрях, где никто ее без хорошей ищейки не найдет. Я, видишь ли, превращаю обыкновенные портреты в Произведения... Искусство мое позволяет, не снимая старых красок или фотослоев, изменять, например, их цвет, рисунок и вообще... содержание...
Все было бы в моей жизни великолепно, если бы не одно обстоятельство. Я свихнулся... А «свихнутым» я стал с тех самых пор, когда узнал, – нет, когда увидел, – что не рисунки, не портреты я изменяю, а тех, кто на них изображался моим предшественником... Впрочем, не знаю, свихнулся я на самом деле или нет, но я дал себе зарок больше не работать в своей мастерской. Зарок, вообще-то, – штука самонадеянная. М-да!
Так что мое прошлое, как мне теперь уже становится заметным, – история нетривиальная, но рассказывать ее я не умею, и развлечения от нее никто никакого не получит. А она? Может, хоть она?
Ну что же мне делать, в самом деле? Молча смотреть, как она там тихонько напивается?
А почему бы и нет?! Ну и пусть. Пьяная женщина, если она еще при этом не дура и не потаскушка, – обворожительна... Море обжигающего естественного язычества! Сложное культовое божество с чертами той явности, к которой она сама безошибочно подбирает все соответствия. Попробуйте сделать это за нее... Боже, храни женщин! Но эти зеркальные стальные зубы!.. Как с ними мириться? Пожалуй, про них лучше всего сразу забыть, иначе можно свихнуться во второй раз! Да как же забыть, черт побери! Ну, пожалуй, я под такую музыку еще стаканчик закажу...
Сколько же тебе лет, отвратительная моя, сталезубая тигрица? Кто же, скажи на милость, здесь еще так пялится на тебя? Я же вижу каждую ниточку на твоем платье, каждую ворсинку, каждую пылинку!.. Я же твой единственный рентген! Все остальные просто лгут тебе. Все остальные тебя просто умертвят... Я сделаю тебе пластическую операцию, какой еще не бывало. Нарисую твой портрет, клянусь Богом, – царственный портрет! Ты даже этого не узнаешь. У меня ведь память сумасшедшая!
Только ты не должна бояться. Я буду очень бережно снимать с тебя эти тысячелетние слои. Ты и представить себе не можешь, сколько тел в тебе заключено. И все разные. И все чужие. А твое единственное открою я... Давай скорее уходи отсюда, а я приклеюсь за тобой следом, а потом... Потом я буду к тебе приставать, и ты согласишься... Ты поведешь меня к себе. Не медли же, ведь ты так устала среди этих отъехавших рож, среди этого щебетания и рыготания... Ты на самом деле очень одинокая, хотя и гордая... Но не трать время на свою гордость. Посмотри, прищурься в мою сторону, запомни мое лицо. Потом, на улице, ты скажешь, что уже где-то видела меня, и это успокоит тебя...
И пока все эти мысли, как уголья, прижигали мое внимание, заставляя смотреть как бы поверх той, к кому я обращался, – внезапный холод, пробежавший по лопаткам, встряхнул меня, вернул в реальность, и я увидел, что она смотрит на меня. Точней, она оценивает то, как я смотрю поверх нее, и ей это откровенно не нравится: во всех чертах высокопробное убийственное презрение. Слиток презрения! Ослепительный слиток! Куда тут моему «рентгену» – тут рентген с космической накачкой, не иначе! И хотя изнутри меня сотрясал ледяной град, а кожа на руках мгновенно стала гусиной, я не мог отвести глаз и мучительно искал противоядия.
«...Мягкость, – шептал я себе под нос, – мягкость... Что бы ты постелил под этот ослепительный слиток презрения? Бархат. Ну конечно же... Черный, теплый, чувственный и... невозмутимый... Это я! Запоминай меня таким, бери меня такого. Твое презрение будет неполным без этого бархата. Разливайся по нему...»
Ничуть не бывало. Боже, вот это самообладание! Или мне снова кажется... Ничем своего беспокойства не выдала, может быть, только несколько перламутровых пылинок отслоилось от коричнево-красных теней на веках... Больше ничего не произошло.
Я допил свое вино и вышел на улицу. Пожалуй, лучше будет, если я подожду ее здесь.
Вечерняя окраина производила гнетущее впечатление. Целая шеренга обветшавших домов с заколоченными окнами вторых этажей заныривала в мокрый туман по обе стороны улицы. Жизнь – в собственном ее значении – давно в них прекратилась, и только первые этажи, часто посаженные ниже тротуаров так, что по бокам улицы тянулись как бы две узкие канавы, – так вот эти первые этажи кое-где дышали редкими приглашающими надписями и фонарями, висящими прямо на проводах. Ни зеркал, ни витрин – ничего тут не было десятки лет. Темные зевы проходных дворов, узкие с поручнями ступени, ведущие к полуподвальным подъездам и дверям парадных... Некогда звонкая цокающая под ногами брусчатка теперь была взломана и вместе с отброшенной землей представляла из себя вал. По центру улицы тянулся еще один ужасающий шрам – погребение для некой будущей коммуникации. Для лиц, желавших оставаться в «настоящем», через «будущее» было перекинуто несколько железобетонных лотков, служивших мостами.
Собственно, в «настоящем» оставались все. Редко кто прорывался вперед. Редко чье-нибудь нетрезвое оступившееся тело можно было лицезреть по утрам на дне канавы. Были жрецы, были и жертвы. В «будущее» никто не спешил, тем более что еще оставалась возможность заселить запрещенные к заселению вторые этажи аварийного квартала, что, собственно, я, например, и сделал, оставив свою благоустроенную квартиру жене и ее планам. В свое время планы эти очень сильно подорвали основу нашего шаткого союза... Но эта история тоже из ряда неподдающегося описанию, поэтому я, с вашего позволения, заткнусь и покурю.
«Завалюшка» – такое название дал хозяин своему заведению – закрывается в полночь, а до нее рукой подать. Минут через двадцать «дежурные» по улице вышибалы припрутся сюда из «Руин» или из «Корявого Макса» – «убирать» народ. У них такой график. Раньше своего положенного они не приходят, а за это время тут, конечно, может случиться что угодно.
Вот я, например, могу «подснять» этакую сталезубую демоническую красотку, а она меня отведет поближе к «будущему», пшикнет в глаза из своего баллончика или того хуже – кликнет роту телохранителей... А рота эта тут в каждой щели, допустим, забилась... Может даже, вся ее рота там в баре и сидит, и при самом благоприятном развитии событий мне, допустим, просто начистят физиономию... И пусть я даже в нашем квартале человек по-своему известный и независимый, в том смысле, что содержу противозаконную нору... Так это потому, что никто до моей норы еще не добрался. А доберутся? И буду я «налогоплательщиком» у этой роты поганой и бандерши ихней... Хороша перспективка! А пока я тут сигареткой попыхиваю, нервничаю чего-то... будто меня и впрямь только что приговорили в «слизыватели» пыли с ее туфелек! Допустим... Надо же, слово какое царское: до-пус-тим! Что допустим! Не что, а кого. Меня к туфельке, то есть к ножке, ко всей ее ножке в красном чулке с цветными драконами на бедре... Может, их там и нет, но я их вижу, я даже чувствую их шероховатость, их экстатическую ревность ко мне... От этой ревности мои прикосновения через них, через их бесплотные тела становятся еще мягче, еще острее, еще духовнее... Да, именно так – еще духовнее!
Все наваждения, все эфемеры моего воображения духовны до последнего твоего волоска, примятого этими красными волнующими вуалями! Сверкай, сверкай же своим бессмысленным презрением! Я обману тебя и твоих телохранителей. Где они? Пусть только появятся! Они и понятия не имеют, с какой гремучей смесью им предстоит иметь дело.
Укус огонька истлевшей сигареты дернул мою руку. Чего же все-таки во мне больше? Нетерпения? Страха? Ожидания? Может, слепоты? Обмороченной слепоты... Она вышла. Конечно, это она в красной мохнатой кофточке поднимается по ступенькам. Одна. Куда спрятаться? Куда здесь спрятаться? Отбежать... Перебежать улицу... Невозможно... До ближайшего лотка метров сто!
Сейчас застанет врасплох! Сейчас, со всеми моими непристойными наваждениями, со всем помешательством и гремучими смесями! Боже, какой ужас! Никогда еще не чувствовал себя так дико и скованно. Боже, как холодно! Ты идешь, а меня занесло снегом, запорошило... Все придурки вроде меня так и кончают жизнь: их засыпает снегом августовской полночью, и что примечательно, в полный рост! А ты любишь придурков? Вряд ли... Ну вот идешь – смотри: видишь – сугроб стоит – это я. Чистое привидение. Ударь меня ножкой в коленную чашечку – я и рассыплюсь...
Женщина в красном. Так близко-близко. На окраине города. В списанном квартале.
– ...Ты?
– ...Я.
– ...Ждешь?
– Жду.
– Сколько еще ждать сможешь?
– Ни минуты не смогу.
– Это видно, дрожишь весь. Посмотри на меня.
– Да я... смотрел...
– Смотрел! Нет, ты просто пялился на меня там, внизу.
– Ну, пялился...
– «Ну, пялился!» – передразнивает она со смехом. – Что ты хочешь?
– Хочу к тебе приставать.
– Интересно. Когда эта мысль пришла тебе в голову?
– Да понимаешь, в голову мне не это пришло...
– Не в голову? – она снова засмеялась, но как-то жестко, неестественно, и даже стальные фиксы,
сверкнувшие звездочками во рту, сделали этот смех непроницаемо-металлическим. – Жаль. Нужно все начинать с головы, – заключила она.
– Да я начал...
– Смотри-ка, почему же я ничего этого не поняла?
Я осекся. Двусмысленность ее слов сбивала с толку.
– Ты бы поняла. Но ты... ты казалась такой недоступной.
– Казалась? Почему казалась? А кто тебе сказал, что я доступна? То, чем ты подумал вместо головы?
– Нет. Ну, видишь ли...
– Ясно. Давай бросим эту тему. Чем ты занимаешься?
– Я ретушер.
– Кто?
– Ретушер. Есть такая профессия, вроде художника, только не совсем... Слушай, а ты там в баре много выпила, я же видел...
– Ну и что?
– Нет, ничего... Но ты трезвая.
– А ты хотел, чтобы я через каждую минуту падала тебе на грудь и слюнявила твои уши?
Она наблюдала. Она пристально смотрела на меня в упор, не упуская из виду ни единой реакции. Вероятно, мое правое ухо говорило ей сейчас больше, чем все остальное. Я хотел ответить, но вместо слов издал какое-то невнятное бубнение.
– Что ты говоришь? – спросила она четким и почти резким голосом. – Ну!
– Хотел! – брякнул я с дури и щелкнул каблуком о каблук.
В следующую секунду мое правое ухо.. нет, что ухо!.. Она действительно припала ко мне, крепко обнимая за шею, клонила к себе и ласкала языком мое предательское ухо. Целиком... Этот шок все длился и длился. Я трепетал.
– ...Кричи! – шепнула она. – Кричи, быстро!
Я закричал громким и прерывистым «ай» троекратно.
Она оттолкнула меня без всякой тени кокетства, просто физически. Потом полезла в сумочку доставать свою ужасную помаду.
– Тебе понравилось? – спросила она, пытаясь разглядеть себя в крохотном зеркальце и навести неуместный в это время макияж.
Я не ответил.
– Так больше не будет, – бросила она категорически, захлопнув сумочку, взяла меня под руку.
– Пошли, я покажу тебе мой дом. Хочешь спросить меня что-нибудь неприличное?
– Да, хочу.
– Спрашивай.
– У тебя драконы на чулках есть?
И тут я увидел такую разительную перемену с моей прелестной бандершей, от которой меня основательно зашкалило. Слезы... Слезы брызнули из ее глаз... Нет, просто выпрыгнули, как два сверкающих крохотных кузнечика. Голова ее снова оказалась у меня на плече.
– Прости, прости, я обидела тебя... Обидела! Я не должна была... Не должна...Ты хороший, ты мягкий и терпеливый, а я... я... я!.. – она всхлипывала, пытаясь подобрать сравнение, но вдруг так же резко, как первый раз, отшатнулась. – Откуда ты знаешь про драконов? Ты подсматривал?!
– Когда, где? О чем ты говоришь?
– Нет, ты подсматривал, признайся... Ты извращенец, а не какой не этот... как ты сказал, «петушор»...
– Ретушер, – поправил я деликатно.
– Вот именно. Но впрочем, это не имеет значения, ведь ты думаешь, что я проститутка, да?
– Н-нет! – сказал я и сбросил ее руки с плеч.
– А почему? – возразила она. – Почему бы тебе так не думать? Попробуй. Попробуй, я так хочу. Думай так!
– Зачем?
– А зачем по-другому?
– Потому что я другой...
– Ты – другой?! – кажется, она опять начинала свою двусмысленную игру, или мне так казалось. – Ни черта ты не другой, хочешь, я докажу?
– Нет.
– Почему нет? Вот придем и докажу...
На этот раз настроение ее напоминало азарт. Она уже не всхлипывала. Кузнечики выпрыгнули – глаза высохли и в них засветилось то хорошо знакомое мне презрение, к которому добавлялась теперь еще и страсть – желание парализовать меня моей же ничтожностью, которую я так глумливо маскирую... Интересный ход, но мне почему-то стало все мерзко. Этот бар, эта улица, эта женщина, чулки ее с нецелованными драконами, кузнечики-слезы... Тупость! Тупость! Боже, как дано человеку, оказывается, расправляться с любым им же взлелеянным состоянием! Как легко он может идти на самозаклание тому же состоянию, если только чувствует, что оно обладает властью. Властопоклонники, живущие в собственных мирах, мы – самые желанные и самые коварные в них гости... Мы сами себе данайцы, дары приносящие.
Я хочу обмануть себя и, отбиваясь от власти своего состояния, как от чего-то противного, с упоением передаю эту власть другому существу, способному ее удержать... Я – даритель жалких нитей, дергающих меня, – в этот момент забываю о священной пуповине, о священном побеге приходящего в меня света, отдаюсь минутному кривлянию полутьмы! Но если полутьма так обволакивает меня, так рискует быть сожженной от своей властной любви... Умеет ли она наслаждаться от слабости? Знает ли ее? Нет. Нет, потому что мой дар отвратит ее от слабости. И чем больше я буду ретушировать ее черты, тем больше он будет отвращать ее... Но я хочу, я хочу это сделать. Еще хочу...
– Хорошо. Я думаю, что ты проститутка. Но мысль эта причиняет мне страдание. Такой ответ тебя устраивает?
– Тебе вообще не надо для меня ничего устраивать. «Страдание»... Слово-то какое выбрал! Сказал бы «мне не в кайф», назвал бы дурой – и ничего бы не было.
– Да, действительно. «Дура», может быть, обидней звучит, чем «проститутка». Но что должно быть?
– С тобой все может быть, – ответила она с угрожающей загадочностью.
– Где?
– Что «где»?
– Где это будет?

***
Это определенно был конец города. Последняя черта. Было уже заполночь, когда мы, пробираясь по какому-то сложному лабиринту улиц, оставляя позади остатки уличного освещения, вынырнули в сплошную темную пелену моросящего дождя с туманом. Водитель такси чертыхался, ругал погоду, машину, всех пассажиров на свете, живущих на таком несусветном отшибе. Отшиб, впрочем, был не таким уж отшибом: фары то и дело выхватывали изгороди утопавших в зелени особняков. У ворот одного из них мы остановились.
Она расплатилась с бурчливым водителем, и мы вышли из машины.
– Ты здесь живешь?! – спросил я недоуменно.
Она протянула мне сумочку. Ворота, хотя и невысокие, выглядели впечатляюще, как средневековые, с той лишь разницей, что замок на них оказался цифровым. Она набрала какую-то комбинацию. Внутренняя крепко сшитая воронеными стальными тяжами дверь распахнулась, пропуская нас в садовую аллею двора.
– Дай руку! – сказала она. – Смотри, нигде не оступись. Побежали!
Ну что ж, подумал я, бежать – так бежать... Темень вокруг кромешная и к тому же мокрая, и неизвестно, что под ногами, но, кажется, все-таки пока еще земля! И на том спасибо.
Пробежали мы немного, метров двадцать, и вдруг я почувствовал, что плюхнулся одной ногой в какое-то месиво... споткнулся, упав на колени в мокрый песок...
– Что, что это было, что?! – заорал я, вырывая из ее руки свою и продолжая стоять на четвереньках, как собака. – Что это было? Что за дрянь? Ответь мне, наконец!
– Я же тебе говорила: не оступись. Это корытце с кормом для моих питомцев. Ты опрокинул его. Ну вставай же, иди сюда... Вот уже ступеньки... Сейчас я тебя отмою, не волнуйся. Сейчас я тебя запущу в ванну... Тебе будет хорошо.
– Мне уже никогда не будет хорошо, а с тобой тем более.
– Но почему, почему ты так грубишь? Вставай, промокнешь весь...
Она подошла ко мне сбоку, наклонилась, взяла под мышки. Я почувствовал, что вся она горячая и сильная. На какие-то несколько секунд я прижался щекой к ее бедру... И новая, очистившаяся от смуты и раздражения волна восторга расплескалась по коже. Я поднялся. Ни ее лица, ни моих собственных рук – ничего не было видно, но я привлек ее к себе, и она сделалась какой-то полусонной, податливой, нежной... Мне захотелось ее раздеть. Здесь. Сейчас. Догола... Сию минуту! Так я представлял мою месть.
Но чем-то жутким уже веяло от этой немой сцены. Жутким от этого сада, тумана непроглядного, от перекинутого корыта с кормом для... для кого? Мне почудились чьи-то хищные красные глаза. Они притаились вокруг и ждали команды... Питомцы? Какие у нее здесь питомцы?!
Она угадала мой страх, отодвинулась и снова стала горячей и сильной.
– Не бойся, это не собаки, – сказала она, потянув меня за собой к обещанным ступенькам.
– А кто? Кто здесь есть? – Я шел, высоко поднимая ноги.
– Куры.
– Какие куры?
– В клетках. В саду.
– В клетках? Я не слышу...
– А зачем их слышать, я тоже почти никогда не хочу их слышать...

***
– Кто все это построил?
– Тебе нравится?
Если бы так можно было выразить мое восхищение! Настоящее озеро внутри дома! Не бассейн – озеро с голубоватой будто подсвеченной со дна водой. Скальные бережки, и на них – заросли зеленого бамбука поднимаются под циркообразный стеклянный купол, за которым – ночь! В центре озера деревянный остров в виде широкой с загнутыми носами египетской лодки, словно навечно причалившей к ажурному мостику, тоже деревянному. На правом берегу, где мы стоим, плавной дугой уходит вверх лестница на второй этаж. Скорее, она выглядит, как висячая горная тропа где-нибудь в дебрях Южной Азии: зеленый бамбук насквозь пророс через ступеньки, так что никакому гостю по этой лестнице не пройти без достаточной изворотливости.
От всего увиденного у меня закружилась голова. Я мог представить все что угодно, но только не такую причудливую роскошь внутри дома.
– Мне этого всего не нужно, ты понимаешь, да и брату... Он давно здесь не бывал...
– У тебя есть брат?
– Даже двое... но теперь я уже не знаю.
– Как это?
– Да неважно... Поднимайся наверх. Повернешь налево – там мужские покои. Да... забыла тебе сказать: все комнаты наверху освещаются факелами. Не бойся. Выбери себе любую, скинь одежду и приходи сюда.
– А ты?
– Я поплаваю... Потом мы поужинаем моими питомцами. Иди, но не оборачивайся.
– Послушай... – начал было я.
– Потом, потом... – она подтолкнула меня со смехом, от которого у меня уже начал появляться странный симптом: нечто среднее между морской болезнью, дрожью и желанием тут же вцепиться ногтями в ее щитовидную железу – этакий нежный ее зобик, из которого (почему-то я себя в этом твердо уверил) исходил этот «ожелезняющий» вибрирующий звук. Но откуда такая агрессия? Почему я должен так чувствовать? Мне нельзя оборачиваться? Дикость! Куда я иду? Господи, я, я, с такой мукой отвыкший от нелепости учинять насилие над самим собой, от насилия размышлять о повальной глупости человечества, – как я, отказавшийся от повиновения этой глупости во всех видах и прикрытиях, как я все-таки в глубине своей податлив и растерян! Эта женщина захватила мое воображение – но не просто, как-то не просто! Она истязает мое воображение, и, кажется, у нее для этого есть все условия и средства. У нее есть даже больше. То, о чем она и не догадывается пока. Мое любование. Мое сумасшествие. Преданное сумасшествие. Если же ему следует прекратиться, то только в одном случае... Но когда? Мы до сих пор не знакомы. Она вошла в мои вены. Она сказала: «Так больше не будет». А как будет?.. А будет, как во сне! Боже, какой огромный дом! И она живет здесь в одиночестве?!
Слева тянулась каменная галерея с висящими на стенах факелами. При всем при том, я не почувствовал запаха гари. Может быть, сами факелы были пропитаны какой-то особой ароматической смесью или вентиляция была так превосходно устроена? М-да! Хватает храбрости думать о том, куда деваются запахи.
Я открыл первую же дверь и вошел. Комната... Высокие стрельчатые потолки... Старинная с пологом кровать... Большой письменный стол напротив окон. Стеллажи с книгами, лесенка рядом... На полу и на стенах ковры. Все красно-коричневое и белое. На стенных коврах инструменты: волынка, две гитары, несколько флейт и... вот еще одно произведение, которое я не заметил: внизу колонны, под небольшой нишей, выложенной голубым мрамором, – родник! Стекая по наклонной плите, вода наполняет невысокую чашу и незаметно исчезает в хитрых ходах стока...
Как удивительно затормаживается время в таком окружении. Ясно, что у господина этого дома было в жизни по крайней мере два культа – воды и огня, и он сумел соединить их в самом первозданном облике. Что же передал он наследникам своим? Многое... Наверно, многое... Такое, к чему с моим ретушерским помешательством не дотянуться. Но я рискну...
Теперь же нужно быть чутким к желаниям той, кто привел меня сюда. Раздеться, или... нет, как она сказала... Скинуть одежду! Вот именно. Всю. До последней нитки... И что? И так идти. Взять горящий факел, сесть у воды и любоваться ею, созидая черты ее, линии... Ведь там совсем немного нужно подправить, совсем... Не страшно тебе? Что страшно? Ну хотя бы быть обнаженным перед ней?
Я решился. Скинул одежду, снял один из факелов, освещавших комнату, и... дверь отворилась. Я в панике метнулся на кровать, кутаясь в цветное лоскутное покрывало...
Она вошла, держа накрытый салфеткой поднос. На ней было красное газовое платье. А вот что было надето поверх того, я сразу не понял, но по звону можно было догадаться, что это лифчик, сплетенный из металла, то бишь кольчуга... И такая же короткая кольчужная мини-юбка оттенялась на фоне красного газа. Она смотрелась просто феерично.
Заметив меня, но не подавая виду, прошествовала к письменному столу, развеваясь, словно удивительное видение. Запахло дымом. Что это? О Господи... факел! В суматохе я бросил факел на ковер...
– Мы загоримся! – крикнул я. – Там у родника ковер... Огонь!
– Да, – сказала она спокойно, – мы загоримся. – И пошла к факелу. Подняла его, несколько раз хладнокровно притопнула горящее место на ковре босыми ступнями. – Разве ты не знаешь, где нужно разводить огонь?
Я так растерялся от волнения и стыда, что готов был испариться под моим лоскутным покрывалом.
– Смотри, где это обычно делают, – она швырнула факел в камин.
– Не сердись, – ответил я. – Просто я был голым, и ты вошла...
– Голым? Интересно. Встань, я хочу посмотреть, как это выглядит.
– Зачем? – я отпирался.
– Ну, я бы все равно увидела. Ты ведь шел ко мне.
– ...Шел? Ну да, я собирался...
– Вот видишь. Так где же ты?
– Я вот он.
– Не вижу.
– Ну я так не могу... на расстоянии...
– Разве? – она засмеялась, откинув назад свои чудесные волосы. – Как ни странно, на расстоянии этого почти никто не может! – и потом уже серьезно: – Успокойся, я шучу. Нужно растопить камин. А ты сиди там, если хочешь. Где твои вещи?
– Там, у дверей, – ответил я машинально и откинулся на кровать, переводя дух, собираясь с остатками мыслей. Нет, в моем поведении определенно нет ничего, что было бы под стать ей! Что же делать? Как я могу оправдаться? Видишь ли, у меня никогда не было в жизни дворца. Я вообще доходяга, и если хожу в такие заведения, как «Завалюшка», то не разнообразия для и не из рисовки, а как-то по шестку... Стоп! Это что же со мной происходит? Я, выходит, жалости у нее выпрашивать буду? Ну и что? А почему бы нет? Распластаю сейчас перед ней худобу свою бледную, придавленную, голую... Страх. Все это страх гонит меня в меня же самого! На чем душа только держится, Боги любимые! Быть может, уже на одной привычке?..
Почему она не подойдет ко мне просто? Почему не присядет на край этого белоснежного, чуть только присыпанного осенней пестрой листвой ложа... Почему не запустит свои пальцы в мои волосы и не прижмется ко мне, затаив дыхание... Но металл, металл звенит в ее походке, в улыбке, металл холодный стягивает ее грудь, красивый, изящный, гибкий, не понимаемый мною металл!
Огонь в камине запылал с заметной силой, и я вскочил на кровати, пораженный дикой догадкой... Одежда! Она бросила в огонь всю мою одежду! Джинсы, рубаху, клетчатый серый пуловер, белые носки... – все сожгла ведьма, торжествующая на своем шабаше! Но где она? Куда она исчезла, эта стерва?..
И тут я почувствовал ее дыхание в спину – дернулся, будто ужаленный током. Она сидела на свободной половине кровати, поджав под себя ноги, и протягивала мне бокал, наполненный золотистой жидкостью...
– Это хорошее и дорогое вино. Ты никогда такого не пил. Возьми, пожалуйста!
Я боролся с желанием ударить ее по руке и выбить бокал, но... все снова затрепетало во мне, как тогда на улице...
– Зачем ты это сделала? У тебя такое правило?
– Не волнуйся, я принесу тебе платье, которого ты еще никогда не надевал. Выпей пока. Кстати, ты умеешь жарить курицу на открытом огне?
– Где, в камине?
– Да. Там на подносе тушка... Возьми вертел. Все остальное ты, надеюсь, знаешь. Там у решетки поленья. Подбрось... И вертел устанавливается легко. Какой ты милый! – она провела ладонью по моей щеке, игриво соскочила с ложа. – Я за платьем. Кстати, если ты так уж стесняешься, можешь пока закутаться покрывалом.
Она ушла, звенящая и развевающаяся. Я выпил залпом золотистое вино и тут же понял, что сделал глупость. Такое так не пьется. Я все-таки порядочный плебей, к моему сожалению. Ну что же, займусь приготовлением жаркого.
Огонь в камине благополучно испепелил мои скудные покровы... Ладно, дружок, вот тебе твоя благородная пища: попробуй этого смолистого ароматного дерева... Твоя хозяйка хочет замолить свои грехи, или я не прав? Думаешь, она этого не умеет?.. Пусть так. Ты знаешь, а я вот подумал, что, может быть, такой женщине раскаянье и ни к чему. Да и кто я такой, чтобы передо мной раскаиваться? Бездомный посетитель «Завалюшки»... Сомнительный экспонат бескорыстия... Рыцарь падшего образа... Ты и все твои братья, добывающие свет из легких тел, – разве знаете свой удел, разве видите работу вашу? Пепел и свет. Свет и пепел... И жар между ними. И это понятно даже слепому, тычащему свои нервные пальцы в языки приютного костра, словно пытающиеся его ущипнуть. Горячо!
Что сказал я, сказав «огонь разливается в воздухе»?.. Что сказал я, сказав «сер пепел, но он отражение того цветения, которое не кончается никогда»?.. Осмотрись немного в комнате, и ты можешь заметить, что в ней два камина: камин огня и камин родника! Так близко... Все, что ты проживешь здесь, брат Огонь, будет «между». Пусть так. Но мне не увидеть свой пепел, как пепел от сгоревшей одежды, и в этом я похож на тебя, брат Огонь...
Но не слишком ли странные мысли посещают меня в самый нефилософский момент – возложения курицы на красные иглы, на огненную твою хвою... Сейчас... Сейчас ты вспомнишь, что такое жар, правда же? Мы ведь не можем с тобой обмануть друг друга. Конечно. И значит, мы никогда не сможем сговориться, чтобы обмануть ее – твою жрицу... Вот уже вернулась. Т-сс! Разговор между нами...
Я обернулся и невольно присвистнул. Она прикатила с собой целую тележку с объемистой фанерной коробкой.
– Вот!
– Что это?
– Это мой подарок. Это все, почти все пошила я сама для брата, но он ни разу этого не надел, даже в праздник. Можешь одеваться, я не буду смотреть, займусь столом. Тебе вино понравилось? Иди сюда, здесь за колонной тебя не будет видно.
Что с ней произошло? Голос изменился, стал мягче, и двусмысленность исчезла. Надолго ли?
Я откатил тележку в более темную часть комнаты и открыл коробку... Господи, да что это?! Не иначе как парадный камзол испанского конкистадора! То-то же мне сегодня мерещились черный бархат и серебро! Совершенно искусное творение рук человеческих... Белоснежная кружевная рубаха с завязками... Невысокие ботфорты наподобие тех, что носят моряки с каравелл неугомонного Дрейка... Пояс, расшитый узорами в виде крестов и звезд... Но может быть, я ошибаюсь в стилях и временах? Может быть, я вообще ошибаюсь в том, что я – это я... и что еще час назад мы приехали сюда на такси, а не на фаэтоне... Хорошо, не будем придавать значения. Голый человек, у которого сожгли вещи, не может выбирать. Важно другое: это началось. Это началось, и вот оно продолжается – мое устойчивое, похожее на сон помешательство... Черный с серебряным шитьем бархат! Я о нем думал и я его получил. Да здравствует воображение, и пусть теперь кто-нибудь удивляется моему спокойствию!
Но она, кажется, не удивлялась. Она стелила на стол красные салфетки, укладывала на вазу фрукты – яблоки и виноградные кисти, расставляла фужеры и ломала на ломти большую хлебную лепешку, разливала из высокого керамического кувшина свое золотистое вино. Места уже были приготовлены. Неизвестно откуда появились высокие ореховые стулья с подлокотниками, как у кресел.
Я подошел к столу и сел вполоборота к камину. Она срезала кожуру с апельсина, но вдруг замерла... медленно, очень медленно подняла на меня глаза... Тонкий нож и недочищенный апельсин упали на стол... В ту же секунду она опустилась на колени, схватила мою руку и впилась в нее поцелуем. Я пытался выдернуть руку, но она так крепко держала ее, что моя попытка привела лишь к обратному: она укусила мою руку, не больно, но чувствительно, словно говоря этим: «Не смей!» Я не смел... Ждал, вцепившись в подлокотники. Сколько же еще пыток уготовлено мне в этом доме, этой ночью, этой женщиной?..
– ...Как твое имя? – спрашивал я сквозь зубы, зажмурив глаза. – Как тебя зовут?
– ...Каин! Крис! Каин... – шептала она, – ты вернулся... Наконец, ты вернулся! Не будь таким вредным... Твоя Элиза, твоя глупенькая Элиза тебя любит...
– Что ты болтаешь, какой я тебе Каин?!
– Да, да, прости, Кристофер, я... это я оговорилась...
– Я не Кристофер...
Кажется, еще немного и я отшвырнул бы ее от себя, но она вдруг притихла и нежно погладила пальцами укушенное место. Посмотрела на меня с восхищением и тоской.
– Да... Да, мой настоящий брат – ты, Себастьян... Но ты ведь можешь не возражать, ты можешь просто помолчать и послушать меня. Ты такой красивый в этом платье, такой гордый! Я знаю, ты устал от лишений, у тебя уже седеют виски... Вы все подолгу бросали наш дом, вы искали утерянные ключи, вели свои битвы, а я оставалась одна... Я все поддерживала тут как умела... Да, я плохая наследница... Я приводила сюда мужчин... надеялась, что мое доверие чужим продлит жизнь этих стен. Боже, да очнись, очнись, Басти... Меня изнасиловали! Слышишь? Посмотри на меня. Я дурнушка, правда? Я ведь никогда не умела нравиться... Этот мерзкий гад! Ты бы видел его лицо! Он быстро здесь освоился и вошел во вкус... Однажды он здорово напился или сделал себе укол... Ты помнишь то кольцо в твоей комнате? Там всегда висел портрет мамы... Он затащил меня туда, снял портрет, продел веревки через кольцо и привязал меня с поднятыми руками голой... И еще, о Господи, – слезы наполнили ее глаза, дыхание сбивалось, – о Господи... Он привязал ко мне двух пойманных куриц, живых, вниз головами! Они орали, били крыльями, а он очень возбудился от этого... И так продолжалось несколько часов... Если бы я могла найти тебя тогда, ты бы отомстил, ведь правда же, скажи, умоляю тебя... Ты бы отомстил?
– Да! – сказал я, не узнавая собственного голоса. – Да, Элиза! – И оттолкнув стул к стенке, стал на колени, обнимая ее, как самое дорогое, что у меня было. Я бы не поверил в это еще минуту назад. – Сестра, – повторял я беспрестанно, – сестра, как же это? Как же ты перенесла?
– Не знаю, Басти, не знаю... Он потом удрал. Испугался, наверно, моего лица или самого себя, а я... я была в истерике... Я металась по дому и ловила этих проклятых куриц, и... я убила их ножом... а потом пропорола все подушки в доме – все, Басти! Тут был ад. Скажи, я, по-твоему, больна, я уродка, уродка, да?
– Нет. Ну что ты, что ты! Успокойся. Не плачь. Ты удивительная, удивительная!
– Басти, со мной что-то произошло. Я теперь делаю это почти хладнокровно.
– Что ты делаешь хладнокровно?
– ...куриц! Их там много, много, и все орут, слышишь?
– Нет, не слышу.
– Не может быть. Ты должен услышать. Научи меня не слышать, Басти, научи, я не хочу слышать...
– Научу... Конечно, я помогу тебе.
– Скажи, – она освободилась от моих объятий и теперь смотрела на меня серьезно как никогда, – а мы можем сделать так, чтобы... ну, чтобы перенести наш дом из этого места, из этого города, из этого времени? Ты мужчина, ты ведь был посвящен, понимаешь, о чем я говорю?.. Почему мы здесь?
– Место не виновато, Элиза. Место это, как все, неслучайное... Но я не знаю... Я не могу тебе сейчас ответить, я должен подумать.
Она наконец-то улыбнулась, вытирая тыльной стороной ладони глаза.
– Как ты хорошо говоришь, Себастьян, – как отец. У тебя его речь, правда, его. Помнишь его голос?
– Помню.
– Я тоже. А знаешь, давай будем ужинать, сейчас я все соберу...
– Ты уже собрала.
– Неужели? – кажется, она была полна удивления, схватилась за виски и закачала головой, что-то вспоминая. Я с ужасом думал о том, что вот-вот с ней произойдет очередная перемена, и она запустит в мою голову кувшином, или того хуже... Но ошибся. Очевидно, ее успокоил мой новый вид и вся обстановка.
– Ты умеешь с этим справляться? – спросила она, кивнув на курицу, которая румянилась в камине. – Надо бы ее перевернуть. А я налью еще вина, и мы... Мы не будем спешить. Ты расскажешь мне о своих странствиях. Хочешь, подыграй мне на гитаре, а я спою. Помнишь, вы все любили меня слушать... Я еще девчонкой была. К нам приезжали какие-то красивые гости, отец брал волынку, а ты – гитару, и мама... Ты помнишь маму? Она танцевала в этом платье, что теперь на мне. И все звенело, все искрилось вокруг! И я пела. Вообще-то это даже не песня была, а трель такая для высокого голоса. Я, наверное, так уже не смогу, но можно попробовать? Не молчи.
– Я не молчу, Элиза, я слушаю... Сейчас, мне кажется, наша птица поспеет.
– Хорошо, хорошо, Элиза, – поспешил я сказать, отходя от камина и возвращаясь к столу. – Только ты зря так все воспринимаешь.
– Я ничего не воспринимаю, я вижу, как ты там что-то пришептываешь над ней!
– Ну и что же, я просто голоден. Ты сама просила ее зажарить.
– Ложь! Ложь! Все – ложь, ты сам... ты сам их привязал ко мне... Боже! Голова, голова!..
Она зашаталась, и я бросился к ней, едва успев подхватить. Усадил на стул. Она бледнела и теряла сознание. Да что это, что происходит!
Бокал вина оказался очень кстати. Я разжал ей зубы стенкой бокала и медленно влил золотистое вино. Она сделала три глотка. Подняла веки...
– Кто ты? – она вцепилась в мои запястья с сумасшедшей силой.
– Я – Себастьян, Элиза, Себастьян, кто же еще? Здесь, с тобой... Зачем ты так разволновалась?
– Ты! – она вся горела, крупные капли пота выступили у нее на лбу. – Я забыла тебя... Я себя забыла, видишь... Видишь вон там...
– Что, Элиза?
– Видишь второй стеллаж от двери в самом низу... Альбомы. Принеси мне их, пожалуйста...
– Хорошо, хорошо, – ответил я неуверенно. – Но, может, ты приляжешь, отдохнешь? У тебя жар.
– Нет. Альбомы! Дай мне альбомы.
– Но, Элиза, тебе не стоит волноваться...
– Альбомы, черт возьми!
Я принес то, что она просила. Две толстые увесистые книги с очень странным тиснением в виде соединенных друг с другом золотых колец. Колец было девять, и располагались они в виде незамкнутого круга.
Она положила книги на колени, некоторое время не решаясь открыть. Не знаю, кого больше касалась эта нерешительность: меня или ее самой. Но вот лицо ее просветлело, пальцы перестали дрожать. Она вспомнила...
– Я сделала их сама. Мне все запрещали, а я хотела. Тут многих уже давно нет и многих, наверно, скоро не будет, а многие поздние ушли раньше самых первых... Отец говорил, что знания, как и людей, нельзя собирать в одном месте. Знания рано или поздно ужалят тебя, а люди начнут строиться рядами и добывать знание для всех. И лишь для того, чтобы оно потом убило каждого поодиночке... Он никогда не хранил никаких письменных свидетельств о нашем клане, признавал только устную традицию и все сжигал. Помнишь, я тебе рассказывала о том, что тайком таскаю разные бумаги и письма из отцовского стола? Тут даже есть обрывки и обгоревшие клочки пергаментов, которые я спасла от огня. Ты все это видел, но, наверное, уже забыл, да?
Я не отвечал. Смутное тяжелое предчувствие навалилось на меня. Близкое и непоправимое. Пробуждение. Что-то тревожило мой сон, что-то... или кто-то беспокойно прерывал мои иллюзии. Но каковы они были в самом деле? Я сидел в неподвижности, пытаясь понять...
Красный воздух этой комнаты был все еще привлекателен и вкусен, но от слишком глубоких вдохов этим воздухом приходило ощущение спазма. Все попытки выплеснуть воображение за пределы стен тут же вызывали реакцию, словно бы неположенную этому желанию. Я всегда боялся своей механистичности и неестественности. Такое неожиданное причастие к семье Элизы не радовало, и это «нерадование» медленно накапливалось, как что-то неладное во всем. Я не хотел, ни минуты не хотел больше оставаться братом этой женщины. Покровительство женщинам иногда ослепляло меня, но и не дано мне было стать ни ее завоевателем, ни жрецом. Портрет, который я взялся подправлять, не слушался моей ретуши... Значит, волшебство не состоится. Я сам в роли портрета.
Она листала свой альбом, говорила, немо шевеля губами, и я понял, что отключился. Усталость и напряжение отняли у меня слух... хотя, впрочем, этого не скажешь... Я слышал. Нечто особенное. Ту самую музыку, о которой говорила Элиза: волынка и гитара...
Музыка звучала под самым сводом потолка, потом стала опускаться, отзываясь то в одном углу, то в другом, точно играла в прятки сама с собой... Вот она у родника, и родник добавляет к ней свою призрачную гамму... Вот побежала на цыпочках вдоль стеллажей с книгами – послышались чьи-то обрывочные голоса... Вот она у решетки камина, изготовилась к прыжку, как кошка... Запел огонь, и деревянные поленья, его инструменты, заискрились, закипели в них соки и смолы, а кошка обратилась в сову и так с ведьминским уханьем взмыла по дымоходу в ночь, и... все затихло. В тот же миг в дальнем углу комнаты зазвучал странный голос. Трель! То была ее трель...
Человеческая гортань не в состоянии совершать такие пассы! Сверчок и жаворонок одновременно. И вместе с тем, это были слова, но какие-то универсальные слова, сравнимые, наверно, только с «аллилуйя», но не аллилуйя... Кажется, гласные вздыхали в них и захлебывались. Звук обладал такой плотностью и осязаемостью, что я совершенно ясно увидел, как воздух в комнате завихрился в сиреневую молочную дымку, и на ней моментально стал высвечиваться, вернее, произрастать объемный орнамент... Что это было за диво и какое подобие оно могло иметь в мире внешнем? Самое удивительное, что я видел при этом и Элизу: она по-прежнему задумчиво поглаживала страницы альбома, шептала... Неужели она не видела? Неужели это фантомное действо предназначалось только мне?.. Но зачем? И едва лишь я подумал это «но зачем», – голос Элизы прорезался, как наведенная верньером волна в радиоприемнике...
– ...а это мама, еще девочкой. Здесь ей лет пять, смотри, какая славная! А здесь она тоже девочка, пять с половиной, может, шесть... Смотри, какие волосы, точно мои: мы вообще с ней очень похожи... А здесь она тоже девочка, правда, хорошенькая?
– У тебя что, мамы более взрослой нет? – спросил я.
– Нет. А зачем... Не надо...
– А твоя фотография у тебя есть, хоть одна, только не детская?
– Нет. По-моему, нет. А зачем тебе? Тут и не фотографии вовсе...
– А что?
– Гравюры.
– ...Да?! Странно все, что тут у вас происходит...
Если бы я мог ухватить себя за язык и не говорить этой злополучной фразы! Но я опомнился слишком поздно.
Она захлопнула альбом. Некоторое время глаза ее и мысли еще пытались зацепиться за что-то неопределенно-спасительное, исправить ту реальность, в которую она обратила нас обоих. Но момент отказа, холодного отказа был сильнее. Она перестала замечать мое физическое присутствие. Встала, подошла к стеллажам, поставила на место альбомы, потом вернулась к столу, где все так и стояло нетронутым. Заметила, что там все приготовлено на двоих, выплеснула вино из одного бокала прямо на стену и перевернутым поставила его на место. Замерла спиной ко мне...
– Окна высоко, но они открываются... Внизу карниз неширокий, если быть осторожным, можно по нему дойти до башенки... Сразу за ней крыша задних пристроек... Можешь бежать. В дом ни с какой стороны ты больше не попадешь... Есть другой путь: дождешься утра, и я тебя выпущу.
– То есть как выпустишь, ты что?!
– Ничего. Все двери в доме закрываются автоматически. Пульт у меня в комнате. Ровно в семь часов я открою тебе коридор. Уйдешь спокойно один. Да... и не забудь свои вещи.
– Какие вещи, ты шутишь?
– Я не шучу. Сними вертел с огня...
Я снял вертел с дымящейся курицей и положил его на оградительные стенки каминной решетки.
– Теперь смотри! – она взяла опустевший кувшин из-под вина и набрала в него родниковой воды у колонны. Держа кувшин на вытянутых руках, женщина в красном медленно направилась к уже заметно ослабевшему огню. Взгляд ее был сосредоточенно-пронзительным, он будто прожигал ее ношу... Когда приближаться уже было некуда, она с обеих рук тонкой струйкой стала выливать воду на пламя.
– Атар, Атар, верни, что забрал, – рассвет скоро!
Пламя погасло, зашипело, но угли будто не мертвели, а начали светлеть и срастаться на глазах... В следующее мгновение что-то полупрозрачное покрыло их. Дым больше не шел, он втягивался назад... Элиза вылила всю воду и бросила кувшин на пол.
– Я ухожу, – сказала она уставшим глухим голосом. – Возьми то, что тебе вернулось, и пусть эти стены еще немного подержат тебя. Прощай.

***
Эти стены! Где они в самом деле находятся? В нашем ли городе? На Земле ли? Что я должен сказать себе с отчетливостью? Первое и главное: я бездарность. Мое сумасшествие бездарно. Я ленивая бросовая дрянь, не способная светиться в темноте! Вот что. Я дрянь ущербная, потому что не умею, не способен научиться дышать воздухом внутренней свободы, которую получил в наследие от тысяч и тысяч щедрейших душ, произведших на свет последнего неблагодарного урода!
Я дрянь трусливая, потому что не рискнул забраться на грот-мачту моего корабля и отвязать крылатые паруса моих травмированных рецепториков, по ошибке названных чувствами. Когда? Когда это случилось, что я занял у себя однажды столько, что отдать теперь не смогу, сколько бы ни отдавал? Куда и на что ушло это «сколько»? Кто, Господи, кто украл у меня этот заем, единожды данный? Значит, я фальшивка. Я считал себя богатым, но если бы я был так богат, чтобы позволить себе всю жизнь с верой поливать сухое дерево или ожидать поезда в пустыне, сидя на куске рельсы... Я ждал чудес внешних и грешных... Я дрянь безнадежная, потому что не умею передавать мысли на расстоянии! Я не умею передать ей сейчас мое самое дорогое – мою тоску и страсть по ней...
Я дрянь, потому что я все еще не провидец! – и ни черта не знаю о сутях и существах стихий, в которые погружен изначально...
Ушла, ушла и закрыла двери... Вернула, вернула кожу мою лягушачью, крокодилью, Господи! И теперь ни лебедем в окно, ни жабой в болото... а где... а как? Но не было сил ее остановить. Да какие же для этого силы нужны? Только равные ее собственным. Это я, кажется, понял. А надо ли было понимать?
Всю жизнь я задаю себе этот идиотский вопрос, благодаря которому вообще и сходит с ума вся разумная часть человечества. Что же до другой части – она всегда была и будет, она не разумна, она не познаваема, ибо если свершится противное, то вирус идиотских вопросов станет глобальным бедствием!
Ах, не хватайся за голову, упрекая меня раньше времени, замени это слово «познавание» чем-то иным... Ты только не думай, что и здесь прилепятся твои фиговые рецепторики-присоски, ты вообще лучше не думай... А если уже сошел с ума, тогда наслаждайся... но не будь идиотом! Идиот зауряден, это, знаешь ли, масло масляное – этакая дрянь, свихнувшаяся от собственного безумия. Это очень нормальные, очень больные и холодные существа...
Ну, хватит об этом. Разговорился, точно так и ждал случая остаться в одиночестве, как будто тебе его всегда не хватало!
Я лежал на кровати, курил и слушал, какой тихий и размеренный гул исходит от горящих на колоннах факелов, как примешивается к нему едва уловимый, чуть дрожащий голос проточной воды. Определенно, эти факелы горят здесь вечность. Это иной огонь, иная вода... Может быть, они и существовать друг без друга не могут и превратились в вечные фантомы друг друга... Но один все забирает и прячет, а другая все находит и возвращает. Хорошая метафора: «спрячь в огне!»...
Многое, многое спрятано там, и весь род Элизы знал этот тайник. Зачем ей понадобились альбомы, ведь стоит только разжечь огонь от любого из факелов, и набрать воды из родника и пожелать, то есть поверить... Их настоящая библиотека не на стеллажах, а эта, что горит и струится! И свет от нее исходит, и жар, и жажду она утоляет, и тело освежает... И тут мне пришла в голову шальная мысль, что я... что я теперь так же, получается, из Их Рода, что ночь эта дикая, желанная ночь была моим посвящением. Я дома. Я вернулся домой. Почему же мне теперь нужно уходить отсюда – бежать, истязать себя невоплотившейся страстью? Кто я – Себастьян? Или... Нет, откуда это имя – Каин? Ошибочно произнесено? Почему? Кто я? Клятвопреступник? Братоубийца? Может быть, я в Это посвящен?.. Что я забыл в своей судьбе давно или теперь?.. Сколько мне лет? Который теперь век?.. Да нет же, нет же, нельзя сходить с ума от собственного помешательства. Нельзя становиться холодным, нельзя задавать себе идиотские вопросы. В таком состоянии... В любом состоянии. Отдохнуть. Закрыть глаза. Не думать...
Дверь с шумом распахнулась. Я как ошпаренный вскочил с места...
На пороге стояла Элиза. Все в том же красном газовом платье, но на сей раз без кольчуги, совершенно мокром, прилипшем к ее дрожащему телу.
– ...Снова я, видишь? – говорила она хриплым голосом и как-то странно вращала головой. – Холодно... Вода в озере такая... Ты можешь меня согреть немного? Я не могла заснуть, зная, что кто-то еще в доме... Идем со мной...
– Нет, я останусь здесь.
– Тогда и я останусь. Ты пустишь меня?
– Ты хозяйка, Элиза. Входи...
– Тише!
– Что такое?
– Не называй меня сейчас Элизой. Если она услышит, то наверняка проснется. – Она прикрыла за собой дверь, все время к чему-то прислушиваясь, тихо прошла по ковру, села на край кровати и снова задрожала.
– Кто проснется? – спросил я с опозданием.
– Элиза. Я обманула ее.
– Подожди, что ты говоришь? Как ты ее обманула?
– Я пришла к тебе без нее. Сними с меня платье, сними, мне холодно...
– Элиза, но ведь ты же...
– Тихо! – она зажала мне рот ладонью. – Ни звука больше!

***
Она хотела меня. Она хотела, чтобы каждое ее движение, каждое прикосновение рассказывало мне о ней. И прежде никому не сказанное чудилось мне дивным освобождением, пророчеством. Ее тело знало это пророчество, но не так, как можно что-то сказать, – оно грезило им.
Она оставляла мне великолепное право угадывать и предсказывать и так совершать мне свои собственные пророчества. Затаенное сознание поединка изменяло прежний вкус близости. Мы точно старались отыскать друг в друге ахиллесову пяту, поразив которую, ты обретешь еще никому не доступный дар... Пусть он не известен, даже опасен, но он – истинная цель. С его помощью ты уже окажешься способным воспринимать то большее, что лежит за чертой близости... то большее, что ведет наши тела и смыкает наши уста, то большее, что есть за томлением, за поединком...
Мы боролись со сном, и все же наши объятия, наши сплетения медленно замирали, тяжелели... Я лежал на спине, не в силах шевельнуть ни единым мускулом. Тело, с которым так сложно расставаться в сознательном состоянии, исчезло... Только яркое присутствие самого сознания, не мыслей в голове, вот именно, что не мыслей... Оно длилось и длилось... Сколько – неизвестно... Может быть, всего минуту, а может – до рассвета...
Тот, кто был тогда во мне, или я сам не смущался этим состоянием, напротив, он – или я – совершал некие действия. С чем бы я мог их сравнить? Я знаю, что это были необходимые, абсолютно необходимые действия... Он развязывал какие-то сложные узлы, один за другим... Он спешил, то есть я постоянно видел его руки... Или это были мои руки? Но мои руки бездействовали, моих рук как раз-то и не было... Но, Боже, я напрягался, пытаясь увидеть всю эту сцену как бы со стороны, и мне что-то мешало. А он знал, он точно знал, что мне нужно помочь, и тоже хотел, чтобы я увидел его со стороны. Узлы распускались, веревки невесомые, светящиеся опадали по сторонам и таяли в темноте... Я хотел крикнуть ему просто любое слово, но не мог, не знал, как это делается во сне. Да во сне ли я был?.. Я же видел себя, то есть свои руки... И я вскричал, когда понял, что узлы эти – на моем теле, и что это он меня освобождает!!! Я вскрикнул и проснулся... Все-таки сон. Слава Богу...
В комнате царил полумрак. Я лежал один. Элизы не было. Дверь в коридор была открыта, и там, и здесь вокруг колонны все факелы были погашены, залиты водой...
Наскоро одевшись в свое старое поношенное облачение, я закурил, вышел в коридор. Куда же она подевалась? В Зале Озера было совершенно светло. Стеклянный купол отражался в воде, и та, перестав светиться, казалась иссиня-черной. Ни вчерашнего ажурного мостика, ни причудливого островка-лодки не было. Убрать такое сооружение невозможно. Разве что озеро имело секрет вроде маленькой бухты... Впрочем, с лестницей и зарослями бамбука все было в порядке: они росли, зеленели и выглядели по-прежнему прекрасным откровением дома.
Оказавшись внизу у воды, я услышал неясный стук и какие-то сдавленные крики. Где это? Ясно, что не внутри дома. Пройдя две обширные комнаты, служившие то ли прихожими, то ли выставочными фойе, я нашел распахнутые во двор двери парадного. Крики усилились. Они шли из глубины сада.
Небо, все еще пасмурное, затянутое серой драпировкой, чуть светлело по краям, но влажный воздух не обещал ничего, кроме духоты и продолжения ночных моросей... Стоп! Ни шагу дальше! Под ногами на желтом гравии аллейки валялась в лужице крови обезглавленная курица... Элиза! Но как же так! Где она?..
Я свернул с аллейки, пробрался сквозь высокие заросли сирени и, пройдя еще метров десять под сомкнутым пологом ореховых деревьев, остановился...
Сооружение. Дощатое, высотой метра полтора и длиной метра четыре, под крышей. Напоминает клетку вивария. На самом деле – загон для куриц! Белые и рыжие перья плавают в крови... Штук пять или семь обезглавленных птиц лежали раскиданными вокруг загона... Сердце мое колотилось, как бешеное. Бесшумно пятясь, медленно стал я обходить этот дощатый концлагерь и вдруг увидел Элизу...
Она стояла на коленях, обнаженная и перемазанная птичьей кровью и пометом, – держала последнюю жертву за лапы, прислоняя ее к толстой ореховой колоде... Жутко в это поверить, но курица не сопротивлялась и молча принимала свою участь.
– ...Ори! – шептала Элиза, подымая дрожащую правую руку с топориком. – Ори! Почему ты не орешь, сволочь!.. Отбивайся... Ты не должна молчать, ты не можешь молчать... Ори, ну же!
Я подошел тихо, как только мог. Перехватил ее руку с топориком. От неожиданности она разжала сразу обе руки... Топорик шлепнулся в грязь, а курица, почувствовав свободу, встрепенулась и убежала.
Мы не боролись. Просто мои пальцы крепко перехватили горло Элизы.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами, прекрасными глазами, в которых не было страха, лишь запредельная тоска и темная, темная неразгаданная благодарность исходили от них... Она любила меня. В чьем-то далеком образе, ушедшем от нее, потерянном. Но разве я был виноват в той ее давней ночи насилия?.. А может, только я один и был виноват, я, знавший ее даже меньше одного дня и... свершивший с ней обряд кровосмешения!!! Нет, нет, нет!!! Неужели я могу поверить в такую чушь? От этой жуткой мысли сознание мое замутилось. Ненадолго. Но и мига было достаточно... пальцы мои ослабли. А когда я снова открыл глаза, величайший крик изумления пронизал меня. Элизы не было...
Вместо нее на земле лежала худенькая девочка-подросток, точь-в-точь как на гравюрах в альбоме. Девочка лежала на правом боку, подложив под голову локоть, и улыбалась во сне. Спала. Но я не был в этом уверен. Я тряс над ней свои руки, пялился на них, словно то были какие-то уродливые клешни или плавники...
– ...Почему ты спишь здесь? Почему ты спишь так долго? Что же ты со мной делаешь? Разбуди меня! Я больше не могу, ты слышишь... Что же ты со мной делаешь?!
Схватив топор, я бросился бежать, не разбирая дороги, к воротам...
Несколько сильных ударов – и цифровой замок был сломан. Я зашвырнул топор в палисадник, дернул калитку на себя и вышел за ворота.
Ну вот и все. Вот и все. Хватит с меня этого кошмара на двоих. Не хочу больше быть пленником ничьих иллюзий: ни своих, ни чужих, ни будущих, ни прошлых, ни настоящих... Я трезв и рассудителен, как это всегда и было до того проклятого момента, когда я поверил, что могу изменять лица и судьбы.
Ничего я не могу. Ничего! Я – бездарное ничтожество, потому что я все еще не провидец. Да, я повторяюсь... Я уже говорил себе эти слова. Сколько, однако, в них ложной гордыни: «все еще»... Не так. Не так сказано. Я уже не провидец! Я уже потерял дом с озером и комнату с волшебными каминами Огня и Родника... Я потерял женщину в красном газовом платье, подающую мне вино... И я больше не услышу ее фантастической трели, что живет в стенах, и это – уже и уже... и уже.
Тогда я остановился. Что-то настойчиво мешало мне ориентироваться в местности. Что же, Господи?..
Отсутствие города!
...Позади меня, в километре, залитый солнечным светом высился белый живописный замок, а дорога...
...На единственной каменистой дороге, по которой я шел, не было обочин...
Конец первой книги
Май – июль 1992 г.
г. Симферополь

Фантастика

Пятница, 28 Января 2011 г. 20:53 + в цитатник
В ПЁСТРОМ САВАНЕ У БЕЛОГО ХОЛМА
Вот я лежу в комнате на полу и думаю, что не сплю. Это хорошо, что я не сплю. Я лежу часа три неподвижно, смотрю сквозь тюль занавески и вижу, как на улице стоит фонарь и тоже не спит, и он думает, что он не спит потому, что его зажгли... А я ду¬маю, что я не сплю, потому что меня вы¬ключили, и поэтому я лежу на полу на девятом этаже и смотрю в окно, откуда, конечно, никаких фонарей не видно, но этот фонарь стоит передо мной часа три. Причём, я вижу его пушистую лиловую голову на тонком стебельке, до поло¬вины зарытом в землю. Нет, но я же читал сценарий! Там тоже стоял фонарь, и этот, кого я играл в эпизоде, тоже лежал на полу в полумраке, и оператор стрелял мне в темечко объективом с при¬щуренного правого глаза и заверительно сообщал кому-то: "Сейчас возьму, сейчас возьму... Возьму, возьму". И он, по всей видимости, брал. И брал хорошо. Подробно. Часа три. Он брал меня и фонарь. Сначала меня, потом фонарь. Потом только фонарь и ничего кроме фонаря. А больше и брать было нечего. Такой сценарий. Я же читал.
И вот я лежу, и кажется мне, то есть оператору кажется, что фонарь вдруг изогнулся в одну, в другую сторону и тихонько так стал вытягивать свою закопанную конечность из земли. Я пригля¬делся получше: и точно – грунт вокруг его ножки поднимается этаким кратером, рассыпается венчиком, и вот фонарь начинает расти... Чуть подрастёт и замирает, и будто оглядывается по сторо¬нам, чтоб свидетелей не было. И так он растёт, словно делает что-то нескромное, даже как бы постыдное, за что его как фонарь впору погасить и никогда не включать. Тут, я вижу, он стал вегитировать, пустил один побег, другой, а на конце каждого побега вроде бы почки, фонарята бледненькие такие сидят и всё в око¬шечко глядят... Я, естественно, никакого вида не подаю, а я и подать не могу, так в сценарии заложено, – все правда, то есть – всё бред... Нечего беспокоиться: отлежу свой дубль и поеду на дачу, закачу ужин, возьму реванш. Надо ж было так влипнуть: снимать¬ся в бессловесной картине, изображать... нет, вот этого от меня не дождутся... Фонарь за окном разросся во все стороны, распустил побеги, заполнил небо, и плевать ему было теперь на чужое мне¬ние, свет его источал душистый лепет, распустились его почки, он цвёл, скликая синих прозрачных бабочек, огромных, как птицы гаруды; они кружили вокруг его ветвей, цветков и бутонов с пис¬ком, их голоса были похожи на вопли раненых китов или слонов, но это были радостные звуки, и мне самому захотелось полететь туда, но странная, тягучая, приторная скованность охватила меня...
Всё, хватит, больше не могу. Бездарное кино! Или они думают, что из меня можно сделать статиста: из фонаря нельзя, он растёт, а из меня можно?.. Встаю. В глазах – сплошная вегетация. Решитель¬но выхожу из комнаты. Вся съёмочная бригада в коридоре столпи¬лась и охает, человек десять, и он там, среди них, – тот, кто всё это придумывает.
– Ты куда, мерзость... Дублей не будет... ложись... Три минуты не прошло. Вот гад, он мне всё испортить хочет! Держи его!..
А я их, как висячие бамбуковые палочки, в сторону отгребаю одной левой.
– А пошли вы... Меня на даче девчонка ждёт, вот такая! Она мне что-нибудь про вегетацию ночников расскажет получше вашего, – сказал и, как был в сером твидовом костюме из их гардероба, саданул дверь настежь и вниз – к рулю.
Ищу свою машину у подъезда, а их тут понаехало, как на по¬минки, и все одинаковые, в темноте не разглядишь, где чья. Наси¬лу нашёл. Ага! Ну, вперёд – рванули. Вы у меня пощупаете, что такое авангард психологического образа, запомните у меня, сабле¬зубые ископаемые. Противно смотреть, как вы брызжете слюной вперемешку с серым веществом по поводу своего доисторического фильма! Нет, моего доисторического фильма. Он у вас получится, клянусь Аллахом, но благодаря мне, благодаря тому, что есть живой акт. Вот так! А когда пойдёт монтаж, если вы не совсем дураки, посмотрите стыковку и подумайте... Всё, не хочу больше об этом. Стираю ваши лица и краски, дайте отдохнуть. Только не надо за мной следить в упор. Это раздражает.
Лечу в ночи. Из ночи в ночь лечу в ночи, теряя память, как ключи! Говорю себе: если я не могу объяснить нечто – значит, это то, что я знаю. А то, что знаю, не объясняю. Объясняю незнание. Скучно, когда роль должна объяснять тебя, или ты – роль. Но так получается... Впрочем, и в таких случаях у меня есть один клас¬сный рецепт: берём шесть частей того, шесть частей того, шесть – того... Где конечный объём? От чего пляшем? Вот. А когда всё в равных частях, а конечный объём неизвестен, тогда становится интересно, и сами объяснения не тяготят, тут можно целым рома¬ном объясниться или даже целым учением. Но я уже ответил себе: путь соответствия трудней, чем путь превосходства, и, к сожале¬нию, не всегда выпадает трудная работа. Объясняешься лёгкими ушибами, стрессами, флиртами, клипами, нет, бывает, конечно, что можно объясниться и гениальной безделицей, но это всё при том же соблюдении рецепта. Шесть частей того, шесть – того...
Вот я теперь успокоюсь и буду думать о ней. Что она делает, например? Нет, конечно, она не нашла в холодильнике всякой вся¬чины и не приготовила лёгкий стол. Но зато на ней лёгкий хала¬тик, и сидит она в кресле и покрывает ногти пыльцой "бабочки"-гаруды. Нет, она, конечно, не умеет разжигать камин, но умеет раз¬жигать воображение. Чудно получится, если Чавелла постучит ей в окно. Увидев его, она, чего доброго, хлопнется в обморок. Может, она нашла мои фотографии и разглядывает их, поджав губы, и обзывает себя "последней дурой", как это у них бывает принято. Но может, она тоже читала сценарий? Господи, какой ужас, если она уверена, что знает, в какой момент прервутся мои нигилисти-ческие импровизации под воздействием её восторженно-трагичес¬ких чёрных зрачков. Женщинам обязательно нужно забегать вперёд, чтобы найти точку отсчёта так называемых отношений. Какой ужас, если она воспользовалась своей природной математи¬кой. Я совершенно точно могу объяснять законы этой математики, ничего при этом не понимая, то есть как совершенный казуист, чем и дорожу. Ура! Я дам ей повод разозлиться на саму себя, ибо точка отсчёта наших отношений может не возникнуть.
И при чём здесь сценарий? Не знаю. Если бы я всегда читал так, чтобы запомнить. Я не помню даже, как играть, но играю. И полу¬чаю продукт. Они его потом делят. Как они его делят, я не пони¬маю. Я вот понимаю, что дорога у меня сумасшедшая... Вижу, как вроде бы мелькает в свете фар впереди призрачная огромная тень и тянет или раскручивает светящуюся ленту, лента раскручивает¬ся, бросается мне под колёса, и эта лента и есть моя дорога. Она сухая, будто накрахмаленная, трещит, но не рвётся, а только юрко пластуется вправо, влево... Великан беззвучно вопит и скачет, он сам боится этой ленты. Мне передался его страх, но вместо того, чтобы остановиться и дать убежать этому великану, я прибавляю скорость и целюсь проскочить через него насквозь. И так убеди¬тельно себе говорю, что спокойней будет, если дорога начнёт раскручиваться вслед. Но великан бежит ещё быстрее, я вижу, как он дико оглядывается на меня и сверкает жёлтым лучистым глазом. Вот проклятье! Глаз его мигает, гипнотизирует меня. Что это?.. Бью по тормозам. Великан исчезает или... лопается. Нет, это из его широченной спины выпрыгивает мотоциклист... Вероятно, парень догнал своего великана раньше. Я торможу. Машину раска¬чивает на оба борта, тащит полуюзом, и парень тот тормозит, и мы беспомощно и дико наползаем друг на друга... Сцепились... Рычание мотоцикла, звон, крик и стеклянный град мне в глаза, и он влетает в лобовое стекло спиной и бьёт меня задником кроссовки в лоб. Так... Я же читал сценарий... Мрак.
Вот, говорю я себе в беспамятстве, полежи, а я пока слетаю на Фонарь жизни, пообщаюсь с "бабочками"-гарудами и поопыляю пару галактик. Должен же я узнать тонкости этого занятия, ради которого был рождён, вскормлен и столько натерпелся от доисто¬рических собратьев моих. Стоп, ты уже приходишь в себя, погоди, видишь, я ещё только высунул голову из гнезда!..
Что это сладкое, липкое во рту? Кровь? Ладненько он припеча¬тал мои зубы. Лежу на баранке, весь осыпан стеклом. Свет в каби¬не горит. Одно желание - выбраться из доспехов и покурить. В бардачке – пачка каких-то классных сигарет. Внимание! Поднимаю лицевой синяк. Аплодисменты, чёрт вас дери! Сейчас нашарю... где-то тут у меня должно быть одно... тело, кроме моего, надо же познакомиться. Щупаю на сиденьи рядом, на заднем, ладно, долой шутки, где вы, дорогой мой Челубей? Извольте полюбоваться на мой разбитый скворечник. Нет, так дело не пойдёт, если вы струси¬ли, так и скажите, нечего забиваться в щели. Да что я, пьяный? Нет, я не пьяный. Боже мой, совершенно пустая кабина. Ну, один на месте, а где второй? Не мог же он выскочить, как кролик, обрат¬но, прошло всего несколько секунд, наверное, как я пропал из виду. Вон и мотоцикл его, переломанный надвое, валяется. И струйка бензина льётся на дымящийся протектор... Эй, парень, брось дурить, ты где?
Достаю сигареты, нажимаю пестик зажигалки, жду, пока выпрыг¬нет, прикуриваю, сигарета сразу намокает... Идиотство! Открываю дверцу, выхожу на трассу. Тут особая черта - прятать руки в карма¬ны, когда паршиво на душе. Так и стою, нахохлившись. Плевать мне на машину, думаю. Эти доспехи ещё много выдержат. До дачи – рукой подать. Пойду пешком. А он? Где он, в самом деле? Убежал? Но зачем? Виноваты оба. Нечего было по ночам за великанами го¬няться. Холодно. Пойду, пожалуй. Одно ясно, если мой пострадав-ший сбежал, ушёл с ристалища, значит, жив. А я? Он ушёл, а мне-то что? Нет, до чего скверный сценаришко! Надо обязательно выпить, когда приду.
В окнах зала на даче горит свет. Кого это чёрт принёс? Олег? Может, Антоний? А может, Марк Аврелий? Тьфу, тупица, да ведь там же... я же... я отдал ей ключи сегодня сам, в павильоне у Вишневского. Так это она приехала? Что же делать? Вот тебе ещё один снег на голову. Что же делать? Ладно, всё в порядке... Я так устал, я работал в ночной массовке, на натурной съёмке "Взятие Иерусалима крестоносцами". Мне положили несмываемый грим с кровоподтёком до завтра. А завтра мне потребуется этот кровопод¬тёк в новом детективе "Дайте собаке шанс". А ещё мне потребует¬ся пулевое ранение в бедро, придётся зашивать разрывной пистон в брюки. Слава Богу, что мне час назад не потребовалось перело¬мов. А-а, может быть, я попрошу её зашить мне разрывной пистон в брюки? Нет-нет, всё будет иначе. А как? Вот, чёрт, совершенно не идёт из головы этот мотоциклист!
Интересно, как быть? Самому открыть дверь или позвонить? Ничего подобного: иду в палисадник к окну. Впусти, Мария, впус¬ти своего солдата, обрубленного войной! Я здесь. Прими останки, окропи слезой лицо моё! Стучусь. Настойчиво. Вот приближается тень её, желанная, изящная, как египетский тополь... Я так стра¬дал, Мария, впрочем, я забыл, как тебя зовут. Это ещё нужно уточнить. Ведь не все девушки – урождённые Марии! ...О, вот ты, ангел, показалась, откинув ситцевые свитки штор. Смотри же на меня, смотри и узнавай, я тот, кто нынче изгнан, мучимый кошма¬ром, я искал приютный стан... Я мог убийцей стать сегодня! Нет, хорошо излагает этот собирательный герой "видеовсхлипов", если бы ещё говорил так, как думает. Не отшатнулась, прелесть моя, не всплеснула руками, нет, только удивление, только искренняя бледность через слегка прирумяненные щёки, оторопевший взгляд и безмолвие на устах, о, на этих устах, быть может, таится то напря¬жение, что остаётся от тихого чтения Элюара или Лорки...
– Здравствуйте, милая девушка. Вы, пожалуйста, не бойтесь меня, я могу и в дверь войти. Но, ей богу, кто сказал, что это луч¬ше? Знаете, я человека сбил. Ехал себе, ехал и вдруг оказался на месте преступления. Так бывает, знаете, спросонья. Помните, у Гоголя... шёл себе человек, шёл, и вдруг обнаружил себя на сере¬дине строки... Вы понимаете, я сбил человека. И нет человека. Вот что непонятно. Зачем тогда всё? Скажите, зачем всё, если нет человека? Для кого это всё? Турнир, понимаете? А для меня – дуэль. Ну какая дуэль без секундантов? Секундантов-то не было. Бросил я свою машину и ушёл, и он ушёл. Ни Пушкина, ни Скотта, ни Амундсена, такая скверность... Разрешите...
Я навалился животом на подоконник и вполз в комнату вниз головой. Она отступила в шоке от происходящего. Я только теперь заметил, что у неё большие чёрные очки в роговой оправе, и глаза её кажутся увеличенными, и такое впечатление, что ресницы – поверх стёкол: вот даст она им команду, и заработают они, как щёточки-очистители.
- Вы бредите! - воскликнула она. – Вы на ногах не стоите... Вы подрались? Вы весь порезанный... Как я сразу не поняла! Кто, ска¬жите, кто?! Тут такая глушь. Я с ума сойду! Давайте скорей закро¬ем окно, вас, наверное, преследуют...
Я сел на пол по-турецки и уставился на неё. Ничего не подела¬ешь, профессиональное уважение к собственным, тем более к чужим рецептам. Аффектация.
Я кивнул головой.
– Преследуют, и давно.
– Расскажите.
– Расскажу. Дайте выпить.
– Воды?
– Да, – сказал я. – Там, за камином справа тумбочка, видите?
– Вижу.
– Дайте.
Пока она извлекала из тумбочки начатую бутылку кубинского рома, я прозрел. Я прозрел от её пластичной стройной фигуры, облачённой в мальчишеские бриджи, белые гольфы и песочного цвета блузку с погончиками. Сейчас приглашу её сесть рядом на пол и снять очки. Сейчас я скажу ей, что зовут её Мария, а больше ничегошеньки ей не скажу.
Но она садится, ставит передо мной бутылку кубинского (вооб¬ще-то там плескалось одно название) рома, и я рассказываю ей о своих киношниках, беру так, примерно, в разрезе человек пять, и этого в том числе, который всё придумывает. Он у меня фигуриру¬ет как главарь банды.
– Ах, Мария, – думаю я. – Вот она – подлость артистического райка. Ничего не стоит заставить вас поверить во что хотите. Но всё поза¬ди, я живой. Давайте же отвлечёмся от рома моих впечатлений, нам всё равно не избежать больших чувств и трагизма, так не лучше ли сыграть ещё один пир отравителей? Пока социал-люциферы на улицах не перебьют друг друга, не лучше ли защищать нашу кровь, насытив её такими тонкими ядами, от которых точно случится несварение у кровожадных марсиан. А мы сумеем насла¬диться нашими ядами и приворотами! Поверим скифам раскосооким, русским иранцам, загнанным в снега и болота... Поверим им, изобретателям бубенцов и пронзительных плясок! Чу, как искрят¬ся их меха чернобурые на воротниках, храпят их кони саврасые, взлетают их соколы в синеву игриво, с клекотом припадают к траве, к земной синеве! Ах, Мария, скифы любят снег и горячат в нём свои тела, как дельфины в пене волн. Их рыбы нерестятся в их руках, и яро заливает светом их шатры красно солнышко. Давным-давно, Мария, нам всем сделали болючую коварную прививку, и с тех пор наши дубравы дышат корой чахлой ливанской осины. В долгие зимние вечера мы жжём лучины травмированных рассудков и окружаем себя безъязыким, давно неритуальным миром вещей. Нытики рода человеческого, нытики, забывшие, забросившие дорогу в сокровенное! Так что же, есть ещё сокровище наших вен, или нет его? И мне хочется обмануть того, кто придёт за ним. Пусть отравится, как вор в гробнице, не знающий, какую он дверь открыл. Не верите? Не похоже на меня, такого популярного? А вот я, популярный, сижу с вами на ковре при бутылке рома на сундук мертвеца, я, безымянный погонщик великанов, не хочу играть Гамлета, мечту эту не хочу играть. И Печорина... Они вполне отра¬вили себя страшными дозами. Не хочу играть в классики или в догонялки, в казаки-разбойники, в белое-чёрное наигрался, в крес-тики-нолики, в испорченный телефон - досыта, в "пойди-туда-не знаю-куда" играл, в старуху у разбитого корыта, в змееборцев Геор¬гиевского креста, в дон Гуанов. Вполне их было, не растративших себя и пожиравших собственный помёт... Мария, вы не слушайте, это только мысли, их редко кто слушает, они бесприютны, мысли всегда бесприютны. Добрые странники всегда гонимы. Герои - это те, кто бередят старые раны, а думают, что открывают новые, и всем внушают новизну через боль, а наоборот никто не умеет. Не получается – боль всегда новая, даже если рана старая! Так и живут герои всех времён – питаются болью. И это повальное пир¬шество заразительно, и очередь туда до скончания века выстрое¬на. А я думаю, кем лучше быть на том пиру? Вы знаете? Отравителем. Помните, как они себя выдают: "По усам текло, а в рот не попало..." Нечестно вообще-то! Хороший отравитель начинает круг с самого себя. Это принципиальное положение конституции наше¬го пира, Мария, и никакого героизма, и новизна подлинная. Я уже начал. Слово за вами.
– Расскажите, как вы дрались.
Она держала маленькую фарфоровую чашку с изяществом, в котором хотелось утонуть, и, утонув, оказаться в царстве то ли чет¬вёртой династии Цинь, то ли в русалочьем царстве, а может, сразу в обоих.
– Как дрался? – воскликнул я. – О, это было незабываемо, милая фея. Мы бились оземь, поочерёдно превращаясь в чудесных тварей. Орлиные вострия смахивали мы с крыл, жаркие стрелы швыряли мы друг в друга. Но не могли они повредить секретные сплавы наших тел; в медные площадки вгоняли мы друг друга – и не по щиколотки, а по самые семь чакрамов, и плавилась от этого медь, и снова выходили мы, разрывали каменные вервия, вкруг солнца запущенные, легко было нам творить тетивы из собственных жил, луки из нимбов, плети из сердечных змей. Мы дрались каждый против каждого, и никто не искал опоры в другом, никто не хотел узреть победы своей.
– Но как же? Я вас не понимаю... Это игра такая? Вы меня нарочно пугаете, да? Я об одном, вы о другом, и никакого смысла...
– Смысл в продолжении.
Мария озадаченно улыбнулась.
– Не понимаю. Вам нужно продолжение чего? Драки?
– Да! - сказал я. – Вы танцуете?
– Смотря что...
– Смотря что я тоже танцую. Давайте танцевать, не смотря ни на что.
Тут она, кажется, отпустила себя и засмеялась.
– Это как, с закрытыми глазами?
– С закрытыми, – подтвердил я.
– Правда? А что для этого нужно?
– Вы снимите очки, – сказал я.
– И всё? – Она покраснела.
– Всё – это другой танец, – ответил я. – Все мы не будем танце¬вать. Но мы вернёмся.
– Откуда?
– Видите ли, я ищу одного человека. Он попал в аварию на машине. Я же вам говорил.
– Боже! Он погиб?
– Нет, не думаю. Впрочем, не знаю.
– Это далеко отсюда?
– Минут двадцать лету... то есть, я хотел сказать – пешком. Но у меня такое подозрение, что ближе. Буквально рядом... возле дачи.
– Вашей дачи?
– Ну да, моей дачи. Вас это удивляет?
– Я не знаю, как ответить, – сказала она.
– Тогда не отвечайте. Помните, что мы с вами сегодня – отравители, и мы на пиру.
– Я согласна, вам видней.
– Стоп. Вот этого говорить не нужно. Это архаизм и стереотип. Избавьте меня от них, Мария. Хотите, стану на колени?
– Не хочу. Сами сказали – архаизм.
– Да, но зато какой!
– Вполне лестный. Не так ли?
– Может быть, – вздохнул я осуждающе.
– Так вы идёте искать вашего пострадавшего?
– Непременно. Только переоденусь. Как вы думаете, грим стоит снимать?
– По-моему, стоит – у вас бессердечный гримёр.
– Нет, он просто – щедрая натура.
Я отправился в спальню, осмотрел себя в зеркале, скинул пиджак, вытащил ящик шифоньера, достал чистый пододеяльник, прорезал отверстие для головы в выемке конверта, напялил это сооружение на себя, перепоясался широким кожаным поясом и... вспомнил о брюках. Брюки меня совершенно не устраивали. Надел лоскутные джинсовые шорты, но зато решил остаться в чёрных остроносых лаковых туфлях – для контраста. Получилось впечат¬ляющее чучело. Но, главное, просторно. Вот так и буду теперь жить. Жаль, что нет у меня соломенного сомбреро. Когда-нибудь озабочусь. Нынче же необходима нам шахтёрская каска с фонарём. Подарок спелеологов. Она у меня в чулане припасена. Интересно, как бы на меня отреагировал Чавелла? Впрочем, Чавелла никогда никого не осуждал. Он сам любит всякие переодевания. А что любит Мария? Приключе¬ния. Начнём приключаться. Для начала пойдём искать мотоцик¬листа. Тем более, что парень мог быть тяжело ранен и убежать в шоке. Шок у него пройдёт, а вот добираться по безлюдной дороге ночью... самое близкое жильё – дачный посёлок. Он, конечно, мог вполне добраться на попутке в город, что, вероятно, и сделал, но я об этом ничего не знаю. Я иду его искать. Может, и он меня теперь ищет, вернулся, увидел – машина пуста, и ищет. Хотя не уверен. Мы одинаково нужны друг другу, то есть нам обоим одинаково не нужны ни разбирательства, ни протоколы. Сшиблись и разошлись, если живы, а что это за дуэль с протоколами? Нам обоим всё ясно, остальным зачем? Не добивать же друг друга из милости. Кого тогда искать? Слишком здравый вопрос для пододеяльника, джинсовых шорт и остроносых лаковых туфель. И для пира отравителей. Правдиво искать можно только желанного, ибо только с желанным хочется разделить чашу. Но как мало желанных, Аллах свидетель! Так... где у меня стрихнин? Поехали...
Мария, сейчас вы увидите апофеозный клип с участием челове¬ка, который намерен покончить со своим прошлым. Человека, которому уже открылась однажды красота, но он всё откладывал и откладывал, откладывал и откладывал себя...
Я вошёл в зал стремительно на полусогнутых коленях, подхва¬тил онемевшую гостью и повлёк её под тёплые "сквозняки" лун¬ного танго. Мой импровизированный балахон поглотил нас в бело¬снежном вихре отрешения... – Как вам нравится мой саван, – спраши-вал я, – он соткан из света, о котором мы ничего не знаем, Мария, этому свету не нужны миллионы лет для того, чтобы убедиться, что он един и мгновенен, ему не нужна скорость, чтобы Солнце коснулось Веги, а Землю унёс Лебедь. Он – светоносное тело, он — всегда только пальцы рук, раскинутых в бездну...
Так я говорил ей, и мы прижимались друг к другу, и она напевала что-то сквозь слёзы, такие неожиданные слезы на близоруких её глазах. Я оставил её лишь на минуту, чтобы успеть заглянуть в чулан и надеть каску с фонарём от коногонки, и снова вернулся к ней. Мы выключили свет во всём доме и продолжали танцевать с зажжённым на каске фонарём.
– Вот, мой зритель, – говорил я, – вот, мои добрые ископаемые – это "шахтёрское танго" я посвящаю вам, и любовь свою, и тоску, и слезы Марии... Смейтесь, и пусть вас посещают противоречивые и торжественные чувства!
Мы вышли в сад, точнее, вытанцевались. Было ветрено. Погода стягивала серых и чёрных кардиналов. Кардиналы спешили на совет. Их сгорбленные спины выстроились над всем предгорьем, а шлейфы облачных мантий клубились под яркими светляками звёзд. Светляки вспархивали и беззвучно топились в исчезающих озерцах жгучей сини.
Я посмотрел на Белый холм. Удивительное место! Сколько раз меняются ореолы у этой горы! Попробую позвать Чавеллу.
Я заложил пальцы в рот и громко свистнул. Услышит ли? Я повторил сигнал, и ещё раз... Мария никак не комментировала мои действия, с неясным ей волнением курила сигарету. Я снова по¬вторил сигнал, самый настойчивый. Безрезультатно... И вдруг позади нас в саду послышалось какое-то движение. Сначала где-то в отдалении колыхнулась ветка орешника, потом ещё и ещё, и такая странная мелкая дробь раздалась на тёмной террасе. Я ничего не понял, а Мария отшатнулась спиной ко мне.
– Ой, кто там? — прошептала она.
– Ой, это я, – сказал голос. – Вы только не подумайте, что я ото¬звался на ваш дурацкий свист. Сделайте любезность, осветите чер¬тоги!
– Чавелла! – воскликнул я. – Вы здесь. Бог мой, какая радость! Вы уже вернулись из Багдада? Одну минутку, Мария, познакомь¬тесь, – это мой друг, он живёт на Белом холме. Это в получасе лета отсюда.
Я включил фонарик и направил его луч на террасу. Там, вели¬чественный в своём строгом облике, прохаживался и бросал на нас косые взгляды ворон. Он словно закрывался от одного ему извест¬ного соблазна, поднимал чёрное крыло и тут же резко сбрасывал его, как цыган в танце сбрасывает руку на пяточку сапожка.
– Между прочим, Фил, насчёт получаса лета... Вы давно собира¬лись ко мне. Сколько вас знаю, всё собираетесь. Я же не пригла¬шаю вас в Багдад на моё любимое дерево. Хотя, согласитесь, совер¬шить такое путешествие людям ваших занятий...
– Чавелла, вы не представляете, как я хотел этого... Мария... Боже мой, почему мы стоим, давайте зайдём в дом. Накроем стол, наконец. Что с вами, вам плохо?
– Нет, нет, только дрожь какая-то... Этот ваш ворон, он на самом деле или... он по-настоящему говорит?
– Он не только говорит, он даже иногда сочиняет. Пойдёмте в дом, он вам всё расскажет.
– А как же наша прогулка? Наши приготовления?
– Какие мелочи, Мария! Наши приготовления только начнутся. И потом, посмотрите – погода портится. Вот-вот начнётся какое-нибудь бедствие. Даже вороны в такую ночь не прочь погреться у камина. Я прав, Чавелла?
– Вы не правы, Фил.
– Прекрасно... То есть, почему же?
– Вороны в такую ночь неспокойны. Они облетают миры и при¬носят вести. Они пророчествуют и тоскуют.
– Я думал, тосковать умеют только люди.
– Напрасно. Вам удобно быть людьми, мне – вороном, только и всего.
– Ну хорошо, так я вас убедил всё-таки?
– Нисколько. Но я не прочь побыть у вас... немного. Хотя, вы же знаете, с женщинами нужен особый настрой, а у меня сегодня не¬приятности.
– Как, у вас тоже?! Ну, я думаю, Мария не станет требовать от вас какого-то особого настроя. Вы будете самим собой.
– Откуда вы знаете, может быть, именно сегодня мне этого не хочется?
– Вы – сложная птица, Чавелла, но скажите, что стряслось?
– Видите ли, давеча встретился мне один грустный великан, он оплакивал своего друга, потерял его по собственной глупой лихос¬ти. Вздумалось ему повозить своего друга на мотоцикле... Великан сидел, поджав коленки, на скале, отламывал камешки, швырял их в пропасть и плакал, как ребёнок...
– Нет, Чавелла, прошу вас, не надо мрачных историй!.. А что же сталось с этим мотоциклистом?'
– Этого великан не знает. Когда он бросился спасать своего друга, вытаскивать из груды железа, то нашёл там только одно без¬дыханное тело, но это был другой человек.
– Просто м-мистика... – сказал я, заикаясь. – И бездыханное тело, и великан, и груда железа. Мистика. И вы поверили велика¬ну?
– Как вам, Фил.
– Ну, мне не все верят. Я – актёр... Так повелось...
– Кто вам сказал, что вы – актёр?
– Кто сказал?.. Действительно... Господи, ну и дурацкий же у меня вид с этой фарой. Мария, Чавелла, давайте, прошу вас, захо¬дите в дом. Ох, простите, там темно. Я сейчас...
И тут я как-то неузнаваемо замельтешил, ужасно хотелось спря¬таться, остыть, уйти от непогоды. Ведь ясно же, все перегибают палку. Тип этот, автор "ветвящегося фонаря", мотоциклист, кото¬рого я сбил, Чавелла, великан перегибает, в особенности, конечно, я. Рецепт: шесть частей того-сего – хорош, но не до такой же сте¬пени! Может получиться гремучая смесь. А я пока о подрывной деятельности не думал. Вот с отравительством, – тут всё понятно. Тут всё душевно. Нет, нет, нет!.. Нет, и не может быть радости в моральных терзаниях. Вперёд.
Пока Чавелла расчищал себе место на кирпичном карнизе камина, лапкой сбрасывая оттуда какой-то мусор и окурки, я устроил неистовую иллюминацию в доме, потом мы с Марией совершили набег на кухню, извлекли из неё всё, что называлось закуской неувядающей свежести: консервы, копчёности, солёнос¬ти и мочёности, вскрыли, нарезали, уложили наш ужин на преог¬ромный реликтовый поднос – трактирную гордость России. Затем я вырубил во льдах морозилки чудом уцелевшую бутылку водки, мне показалось, что она даже распухла от времени. Во всяком случае, нам пришлось кипятить чайник, заливать тёплую воду в грелку и грелкой же обкладывать водку, дабы медленно соеди¬нить внутри ея разделённые Богом ингредиенты. Всё это мы внес¬ли в "светелку" под сдержанные хлопки и карканье Чавеллы, который, кстати, сослался на отсутствие аппетита и рекомендовал не произносить тостов в предгрозовую ночь. Я возразил ему. Я сказал, что сделаю это по обычаям скифо-славянских предков и не взирая ни на какие лица и клювы. На что мой цыганский вещун сказал, что я разнуздан и неуправляем. Я поблагодарил его за братскую критику, и мы сели к столу. Тут, конечно, у Чавеллы вовсю развязался его вороний язык. Он решил рассказать нам сказку, которая, как было заявлено, – подлинный образец русского фольклора. Сказка называлась "Битва на Калиновом мосту".
Примерно так:
"Жил-был царь, и было у него три сына. Все – царевичи. А млад¬ший, Иван, и мог бы быть дураком, но не дал Бог родиться в рубаш¬ке. Пришла пора им жениться. Царь сватьев засылать стал в даль¬ние страны. Долго ли, коротко ли, пришли весточки от двух ино¬земных правителей с согласием посватать своих дочек за старшего и среднего сыновей царя. Снарядил царь-батюшка свадебные корабли, набил их подарками дорогими, слугами преданными и отправился в те страны женить сыновей. А младшего взамен себя покамест оставил. Вернусь, говорит, тебе всё моё ладное царство отпишу.
Вот проплавал царь в тех странствиях добрый год, а Иван-царе¬вич себе невесту нашёл – Василису. Роду-племени не царского, но красавицу писаную.
Вернулся царь, всё об этом прознал и был печален. Стал сына разными делами отваживать, особливо военными. Иван-царевич военному делу сподобился, завоевал царю-батюшке окрест все земли малые и бусурманские и стал требовать награду — невесту свою Василису в жёны. А царя прямо безумство взяло. Не даёт своего согласия, ежа ему в сапог. Более того, задумал на старости лет сам свадьбу сыграть втайне от сына. А для того отправил он Ивана-царевича с войском на Калинов мост – Чудо-Юдо поганое воевать.
Пока добирался Иван-царевич, отец его по совету Василисы – желая омолодиться, в молоке сварился. А Василиса в лебедицу обратилась и полетела вдогонку своему суженому передать вести о том, что может он нынче и царём стать и мужем.
Иван-царевич между тем на Калиновом мосту с Чудом-Юдом схлестнулся. Во первый день выехало на мост Чудо-Юдо трёхголо¬вое. В одной руке – плеть, в другой – меч. Конь под ним спотыкается, земля содрогается.
– Что тебе от меня надобно, человече? – спрашивает Чудо-Юдо трёхголовое.
– Пришёл тебя, погань, извести и людям донести.
– А надо ли тебе это, Иван-царевич? Что тебе в том проку, нешто не знаешь, что счастье к тебе летит, лебедица белая?
– Нам то неведомо. А ты готовься-ка лучше к бою, отродье нерус¬ское!
– Какое же я нерусское, я как есть самое русское, не хуже тебя.
– Ну, это мы ещё поглядим.
И пошла тут между ними драка, ажно мост Калинов в бурный ручей чуть не сверзнулся. Потеснило Чудо-Юдо Ивана-царевича, да тот изловчился больно и отсёк поганому все три головы. Тело в куски изрубил и в ручей в пропасть вместе с конём сбросил. А головы трофейные под мост сложил.
К утру следующего дня выехало супротив царевича Чудо-Юдо шестиголовое. Конь под ним пригинается, кругом земля дрожит, позади пёс цепной шерстью искрит. Иван-царевич тут как тут, свежий, с силой собрался уж.
– Что, – говорит, – оплакивала ли твоя змеиная родня меньшого брата, эвон, вишь, под мостом мёртвы головы лежат? И твои там будут.
Вздохнуло Чудо-Юдо.
– А надо ли тебе это, Иван, царёв сын? Что тебе в том проку? Нешто и впрямь не слышишь, не чуешь, что летит к тебе лебедь-птица – краса-девица?
– Пустячны речи твои, поберёг бы умишко, чем зубы заговари¬вать.
Пуще прежнего схватились они в ратном побоище. Чудо-Юдо то огнём, то ледяной водой хлещется, весь, словно живая кузница на шесть кузнецов, да таких ретивых, что смерть. Однако изловчился Иван, одну за другой головы Чуду-Юду сшиб и под мост сложил. И в шатёр свой отдыхать вернулся.
Настал третий день. Долго не выезжал никто на Калинов мост. Только к полудню появилось на нём Чудо-Юдо о двенадцати голо¬вах, облика дикого и могучего. Воздух на версту горячим стал и велико задул. А Иван-царевич тут как тут, разнарядился весь, поясами да оберегами обвязался.
– Э-эх, – кричит, – трудно, видать, такое стадо зараз прокормить, легче убить!
– А надо ли тебе это, царевич, ведь летит к тебе невеста твоя, уж скоро здесь будет?
А Иван-царевич в ответ:
– Живым не отпущу.
Сам-то на ногах с трудом стоит.
Уж блеснули мечи, как два солнца, и пошла сеча жестокая. Затрещал Калинов мост, посыпались с него брёвна и подпорки дубовые. Потеснило Чудо-Юдо царевича на его сторону, к земле пригнобило, землю вокруг тела мечом искололо. Иван-царевич ужом пластался, да в единый момент изловчился, отмахнул супро¬тивнику три головы. Завопило Чудо-Юдо, фонтаном кровь из него хлестнула, однако ж был у него огненный коготь на правой руке, чиркнуло оно тем когтем по шее, и приросли отрубленные головы. Собрал Иван-царевич силушки и смахнул Чуду-Юду шесть голов слева. Вопреки тому чиркнул поганый огненным когтем и прирас¬тил себе утрату. Что за диво? И так и эдак наседали они друг на друга, да изловчился Иван-царевич и отрубил Чуду-Юду огненный коготь. На том вся волшебная сила поганого окончилась. Одиннад¬цать голов потеряло, а на двенадцатой голове взмолилось о поща¬де. Да поздно было. Подломился Калинов мост и похоронил змея под обломками на дне пропасти. Иван же за один край моста удер¬жался и спасён был. Выбрался на берег, израненный, глядит: вокруг его шатра лебедь белая кружит и тревожно вскрикивает. После того обернулась лебедь Василисой. Бросилась к Ивану и рас¬сказала, что ждут его на царствование и как спасла она для него честь свою.
Вернулся Иван-царевич в стольный град с дружиной, и радостно встречал его честной народ. И позвал Иван-царевич честной народ на пир, на свадьбу к себе... И я на том пиру был, мёд-пиво пил...
...А на третий день вышел Иван из опочивальни, глянул на свет Божий, перекрестился, достал огненный коготь, чиркнул им себя посередь груди молодецкой и жив не был".
Рассказав эту сказку, Чавелла попросил налить ему водки, что я с радостью и сделал. Он выпил рюмку, зажав её в клюве. Поистине, это был самоотверженный поступок, потому что ворон мгновенно опьянел. Чёрный глаз его затуманился воспоминаниями, пернатая с проседью шубка взъерошилась, но, сохраняя всем видом досто¬инство жителя Белого холма, он сказал, что отсидится немного на полочке камина и не будет мешать своими сожалениями нашему общению.
"Чавелла – отравитель? – подумал я. – Не может быть. Но как точно: "И я там был, мёд-пиво пил..."
– Мария, у меня скверные предчувствия. Наш дом светится во тьме, как маяк. – я схватил её за руку. – Мне кажется, там, по дороге, идёт великан. Сейчас он зайдёт в сад, увидит меня и сорвёт крышу, продавит потолок. Я не успею... не успею вас полю¬бить. Он обезглавит меня, как Чудо-Юдо. Мария, у меня нет огнен¬ного когтя! Мария, обнимите меня, я чувствую страшную тоску в теле моём. Правда, мне кажется, ему не долго принадлежать мне. Оно украло чью-то жизнь, Мария, и не может с этим справиться. Оно должно отторгнуть кого-то: или меня, или эту другую жизнь. Идёмте, я прошу вас.
– Я никуда не пойду! – она вскочила с места. – Ты сумасшед¬ший!
– Да, – сказал я грубо. — А тебе нравится быть в гостях у сума¬сшедшего. Ты приехала сюда, потому что хотела острых ощущений. Ты никогда не прикасалась к таким вещам, ты представить не могла, что они могут быть реальными! А теперь ты боишься, пото¬му что не знала, что сумасшедшие тоже хотят любви и могут лю¬бить. Ты лжёшь. Ты приехала сама! Я отдал тебе ключи, и ты при¬ехала посмотреть на живого экранного придурка. Так вот он я, придурок в белом пододеяльнике!.. А можешь ли ты быть свобод¬ной, Мария?
– Я не знала, что моя свобода заключена в постели. Это следует из "конституции" вашего пира? – я усмехнулся.
– ... да, но ведь ты не поверишь в это добровольно.
– Не поверю.
– Со мной не поверишь, а с другим?.. Я спокоен, ты видишь. Тут больше... Чавелла не простит мне этого. Насильно убеждать чело¬века в свободе может действительно только псих.
И здесь мы услышали шум остановившихся машин, хлопанье дверей и голоса. Несколько человек направлялись к даче.
– Кто это? – спросила Мария.
– Не знаю, – ответил я резко. – Гости.
Очередными гостями оказалась моя съёмочная группа. Я узнал их по голосам. Вот ещё чего не хватало. И он среди них, сценарист – видеоклипщик недобитый. Кажется, они приехали повеселиться. Не знаю, что можно ожидать от этой компании, кроме гадостей.
Вошли. И две женщины с ними, размалёванные, с причёсками "подо львов". Все озираются с любопытством, а он, толстяк, впере¬ди них, морда вечно небритая. Руки растопырил, словно всех удер¬живает.
– Поднимите мне веки, – хрипит, – не вижу его. – Какой дар перевоплощения! Блеск – и две руки протягиваются к его глазам. Сейчас вылетит птичка, думаю я, – Ну вот, – хихикает он и показывает пальцем на меня. – Теперь целуйте, целуйте его, мерзавца! А вы, мальчики, осваивайте территорию. Какое, однако, бунгало ты себе отхватил, Филушка мой... Соловьёв!
Девицы с визгом набросились на меня, и чувственные пиявки их поцелуев заставили остекленеть мои сонные артерии.
Территория моего бунгало была освоена в кратчайшие сроки. Безмятежные сорокалетние мальчики развернули котомки и мгновенно заполнили стол питейной кондицией, которую любовно называли "реквизитом". Реквизит стал катастрофически быстро поглощаться. Я сильно беспокоился за душевное равновесие Ма¬рии и Чавеллы, и, к несчастью, вскоре моё беспокойство приняло пиковый накал. Сценарист развязал целый мешок каких-то полу¬намёков, полуанекдотов, полушуточек в мой адрес. А Чавелла, который долгое время воспринимался как деталь интерьера, не выдержал опытного изучающего ока оператора, открыл клюв и язвительно сообщил, что не позволит тут всяким воспринимать его как объект таксодермии, что этой порочной "философии" он лично положит основательный конец. Оператор открыл рот, а одна из девиц тут же влила ему в рот рюмку водки и что-то вложила в руку, кажется, клубок шерсти. Оператор протянул руку к ворону, пытаясь схватить его, но Чавелла снялся с полки, клюнул его в темечко и, облетев комнату с криком "Воздух, воздух, ложись!", произвёл определённое отрезвляющее действие, а рухнувший без чувств оператор произвёл частичный погром мебели и стоявшей внизу пустой посуды.
Ах, как я был благодарен моему другу в этот момент. Но Мария, освободившись от сценариста, скатившегося куда-то под стол, подошла ко мне и с нескрываемым презрением бросила:
– Это их вы вгоняли в медные площадки, это они смахивали орлиные вострия с крыл и разгибали свои нимбы в луки?.. Вы просто смешны. Посмотрите на себя. Вы – шут среди них!
– Я – шут среди себя, Мария. Оставьте меня...
– О нет, я, пожалуй, поучаствую в этом... Можно, я вас поцелую?
– Нельзя.
– Ну, тогда я поцелую его... Игорёк, Игорёк! – она пошла вытас¬кивать грузного сценариста из-под стола.
Он встал, опираясь на её худенькое плечо, тревожно озираясь по сторонам, вопрошал:
– Где птица? Где птица?.. Спасибо, милая... – он вдруг набычил¬ся, насупился и погрозил мне своим кулачищем. – Я тебе покажу живых ворон заводить! Нет, детка, ты послушай! Мы приезжаем к нему поздравлять мерзавца с фильмом, а он говорящих ворон на нас спущает. Какое у тебя право травлю устраивать?! Ребятки, а ну, качать стервеца! Выше потолка его... Ишь, дворянин!
Трубный зов вожака собрал ребяток, и они впятером, вместе с визгливыми девицами, принялись подбрасывать меня, громко ухая и скрежеща зубами. Я и не думал сопротивляться, только на последнем качке они резко разошлись, как равнодушные механи-ческие куклы, у которых кончился завод. Традиционная шутка... Я упал на бок, глухо стукнувшись височной долей о деревянные полированные доски пола... и пропал из виду.
Вы что-нибудь видите, пока меня там нет? Неужели вы ещё видите этих людей? Вы видите, как одна из львоподобных девиц льёт мне на пах водку?.. Вы видите её гримасу?.. Вы можете представить эту гримасу? И перевести её, например: погрейся, это тебе вместо другого?.. Вы можете представить Марию, которая отдаётся моему "другу"-сценаристу в ванной комнате, и этот стреноженный собственными штанами бык размазывается по кафелю, поскольз¬нувшись от чрезмерной расторопности толстяков; вы можете пред¬ставить что-то подобное?.. Ну, тогда не сочувствуйте мне ни в чём. Тогда поднесите спичку к моему белому пододеяльнику... Но моё счастье, что я не представляю себе вас, и вам никогда не поднести спичку. Я пролежу так почти до самого утра, до рассвета. Не пото¬му, что я такой хлипкий, а просто я буду далеко от сценария, который вы прочитали или вам кажется, что прочитали... Я буду на Белом холме с вороном и великаном, которого полюблю больше, чем вы сможете над ним поиздеваться. Много больше! Знаете, чем я отличаюсь от вас? Я не умею казаться себе обиженным, поэтому я далеко от того, что происходит сейчас в моём доме. Но я вернусь в мой дом. Вот, смотрите... Уже открыл глаза. Могу спорить, что они ещё не спят.
И правда... Камин так никто и не разжёг, зато в него сложили грязную посуду со стола. Сценарист сидит там, где сидел, перед ним открытая банка варенья, и он лезет в банку ложкой, осталь¬ные – кто где.
– А-а, вот хорошо, что ты встал. Тут, знаешь ли, такой ангаже¬мент! Нет, Филушка, ты всё-таки замечательный актёр. Такая работа – от Бога, я тебе говорю. Ты на меня глаз не точи, не точи... Ворон твой – гад, мы его не поймали. Улетел в окно. Чуешь, сколько озону-то? Сейчас гроза будет... Ты садись. Чаю хошь? Знаешь, что я подумал? Жалко, идеи так поздно приходят! Ты сбил человека, бросил машину... Тоже понятно. Но куда ты его дел? На себе, что ли, понёс?.. Тогда где ты его спрятал? В саду? Может, в доме, как истинный оригинал?.. Ты прости, конечно, мы твою машин видели и опознаем её... Вот идея: Леон, заряжай камеру, отсними-ка интерьер обители нашего падшего ангела. У-ум, варенье – пре¬лесть! Леон, готов? Бери его теперь во всю стать, опускай на ноги, на ноги!.. Берёшь? Так, теперь по полу, цепляй предметы, уводи камеру... Упрись-ка в ту дверь! Мария, детка, сделай одолжение. Подойди к двери и открой её. Только резко, дублей не будет. Открывай, не бойся. Леон, медленно подходи туда!..
– Боже, он здесь... – прошептала Мария, коротко вскрикнула и зажала себе рот ладонью. Повернулась ко мне.
Я уже не ждал, подбежал к чулану. Человек... спиной вниз... в оранжевой каске... Я попятился. А они все сзади дышат в затылок.
Не может быть... Уйти, хоть куда-нибудь. Куда? Окно раскрыто. Не медлить! Отталкиваю наглого Леона с его камерой и запрыги¬ваю на подоконник... Теперь через сад, за дом... Там дальше – поля и луга и скоро лес... Солнце встаёт. Но его не видно, просто сумрак наворачивается на востоке на багряное веретено. Раскаты грома и ливень застают меня уже в поле. Срываю с себя пододеяльник. Капли дождя крупные и тёплые. Всё небо пришло в движение, разукрасилось слоями, тонкими, беспрестанно меняющимися ажурами, пятнами... Я застыл перед этой картиной, сам дождь казался мне цветным. Я представил, что в этот мощный, бурный поток неизвестно откуда просыпались перья самоцветных жар-птиц и какое-то новое существо рождается в водах этого потока... И этому чудо-рождению нет подобных, ибо птицы эти мечут свои перья, как рыбы – икринки... И столько в этом точного и непереда¬ваемого смысла, столько энергии в сгустках приходящей ночи, что молнии срываются вниз как нарождающиеся, мгновенно зримые кровеносные сосуды того существа могучего, чья плоть — стремительное и непрерывное прикосновение дождя и воздуха...
Я стоял и проговаривал про себя строки из Эдгара По: "Мы в мире слов, но мир словесный наш – молчания великого мираж, лишь теням звуков или крыльям теней мы внемлем в мире подлинных видений". Я снова поднял голову в небо и увидел огненную муре¬ну, выскочившую из расселины тёмно-голубой скалы... Только вместо зубатой морды на меня летело лицо, красивое лицо... Я запомнил светящиеся лиловые веки... Лицо вонзилось мне в грудь... Всё. Больше ничего. Разряд последовал уже после. В меня ударила молния. Теперь моя жизнь будет подобием этого цветного сна. Я далеко. Слава Богу, далеко...
Но прошло минут десять, и я обнаружил себя лежащим на мокрой обугленной траве. Я встал и пошёл обратно в дом. Волосы на голове стояли дыбом, я хотел поправить их, но они вдруг подло¬мились и посыпались, как тонкие ледяные иголочки. Я осмотрел своё тело, и всё во мне мелко задрожало... Тёмно-бронзовый загар с головы до пят покрывал меня. Но мой ужас воплотился в другое – татуировка! Отчётливая, цвета индиго татуировка на груди: какие-то мелкие крестики и спиральки, всё вместе складывалось в рису¬нок. Мне кажется, я узнал лиловые веки. Я узнал ветки, и узнал сосуды того существа, что мерещилось мне в грозовом небе. Что со мной?.. Я жив или... где я? Чавелла! Мне нужен Чавелла, больше никто... И я снова перелез через штакетник в сад, пробрался к террасе, мок¬рый и очумелый, остановился перед дверью... Войду! Ничего не буду говорить. Пусть уходят. Я не знаю, зачем они здесь.
Я решительно толкнул дверь, но ошибся и сделал это со стороны петель, — дверь с визгом и треском грохнулась на пол прихожей. Мне давно кажется, что я их не замечал и не слышал. Они тихо и безмолвно ушли. Быстро сели в свои машины и уехали. Тогда я посмотрел на себя в зеркало: там не было актёра. Я обошёл дом и не обнаружил в нём ни единой души. Чулан тоже был пуст. Тогда я успокоился и сел...
Ну вот, если верить сказке, огненный коготь и по мне прошёлся... Огненный коготь — это такая штука: хочешь жизнь — получишь жизнь, хочешь смерть — получишь смерть, хочешь неизвестно чего – получишь... и вот за это ты, конечно, получишь сполна.
Я опустил голову на крепко сжатые кулаки и вдруг вздрогнул от присутствия человека. Прямо напротив меня сидел мотоциклист. Тот самый парень. Молодое улыбающееся бледное лицо. Он сидел и спокойно отстёгивал зеркального блеска шлем. Небрежно отрях-нул тёмные с проседью волосы, так же небрежно снял кожаные перчатки и положил их внутрь шлема. Я думал, что испепелю его своим взглядом, но он мягко отводил от себя жёсткие и тревожные волны.
– Какая сегодня гроза! — сказал он непостижимо знакомым голо¬сом. – Вы участвовали?
– Я участ... участвовал... Постойте, Чавелла... Вы говорите голо¬сом Чавеллы... Вы и он... Что за маскарад?!
– Милый мой Фил, у вас такой усталый вид. Отдохните.
– Усталый?.. Нет, постойте, я ещё не могу привыкнуть к мысли, что вы...
– Не привыкайте, Фил, ни к какой мысли не привыкайте.
– Но со мной случились такие вещи... В меня попала молния. У меня нет больше Марии, Чавелла...
– Не берите в голову, Фил.
– А куда, куда брать?
– Берите в сердце.
– Все эти тысячи вольт в сердце? Я должен был сгореть, как спичка, рассыпаться в прах... Я уже знал, что не жилец. Я хотел отравиться...
– Но вы же не рассыпались и не отравились.
– Да. Но почему, Чавелла, почему? Я увидел слишком много, чтобы продолжать быть дальше!
– Не думайте об этом. Вы умрёте, если осознаете себя, если осознаете, что с вами случилось. Помните, как я говорил: "А надо ли тебе это, Иван-царевич?" Не спешите, Фил, вы из тех, кто может убить себя только мыслью, не ядом, не молниями, никакой физи¬ческой силой.
– А вы, Чавелла, кто вы?
Он встал, подхватил чёрный свой шлем и всё продолжал улы¬баться. Медленно обвёл глазами комнату, повернулся, чтобы ухо¬дить. Потом спросил с порога:
– Вы можете ответить за меня на этот вопрос, Фил?
– Нет.
– Тогда я буду ждать вас сегодня на Белом холме. Туда, если не ошибаюсь, полчаса лета?..
– Полчаса, – кивнул я уверенно и проводил его лёгкую волшеб¬ную тень.

Апрель – июнь 1990 г.
Симферополь



Процитировано 1 раз

Книга стихов

Пятница, 28 Января 2011 г. 10:47 + в цитатник
Вся наша жизнь очень напряженная,
но очень непродолжительная битва со временем.

Что такое время? Можно сказать – это
занятие твоего ума. Если ум свободен, то и
время невластно над тобой.

И всё на свете – вопрос доверия.

АВТОР

Валерий Гаевский

МИРЫ ДОВЕРИЯ.

НАЧАЛО ...

Стихи

(1980 – 2005)



































Предисловие.

У этой книги было три попытки автопредисловия и два варианта названия. Первый вариант \"Заклинания Белого холста\" продержался четыре года, после того как в 2000-м был закончен одноимённый цикл стихов, который я и теперь продолжаю считать поэтическим посвящением роману \"Фантазии об утраченном\".
Белый холст - метафора. Метафора тайны. Каждый может прикоснуться к этой тайне и попытаться разгадать её. Некогда один мой знакомый, весьма эпатажный художник, сказал буквально следующее: \"Есть холст, автором которого не стал ещё никто из людей - чистый! Это же Вселенная - чистый холст! Но что-то заставляет нас накладывать на него краски, иначе говоря - покушаться... Какая это глупость - покушаться! Наверное, надо просто - быть. Но я завидую, да, я завидую грунтовщикам холстов...\".
Разумеется, всегда находится момент в жизни поэта, когда он вдруг испытывает священный трепет, созерцая перед собой чистый положенный лист. Прикоснуться к этому листу пером, кистью или даже просто мыслью - означает начать воплощение. Означает \"быть\".
Больше пятнадцати лет я отдал изучению философии Востока. Читатель найдёт в книге множество тому подтверждений - и прямых, и косвенных. Метафора мудрости - вот всё, что хотел почерпнуть в древних мифах, знаниях и религиях.
Знания освободят нас, а вера укрепит, но Тайна от этого не перестанет быть тайной. Нельзя объяснить жизнь каким-либо одним учением, потому что это всегда будет только часть. Но и прирастив множество частей, мы не можем утверждать, что получили целое.
Христиане считают, что у человека нет судьбы, но в то же время утверждают, что будущее человечества явлено - очевидно, имея в виду Конец Света, Страшный Суд, Апокалипсис, Армагеддон...
Моя душа не может с этим согласиться. Но и оспорить картины такого \"финала\" также не может. Размышляя, я понял, точнее - увидел другое: осознание Настоящего. Настоящее, которое втягивает в спор со Временем, которое, в свою очередь, провоцирует нашу общую для всех драму. Подлинная драма чувств и страстей как раз в этом - в ожидании конца. Для настоящего это ожидание ничего не значит. В Настоящем вообще нет никакого ожидания. Но может быть я самообманываюсь, подумал я. В чём же смысл такого Настоящего? И ответ пришёл: в доверии к нему. Понять это нелегко. Ещё сложнее - воплотить. Но жизнь каждой отдельно взятой души стоит того.
В зороастризме утверждается, что когда человек пройдет цикл своих перерождений и окончательно победит Зло, – Великий Зерван дарует ему высочайшую Хварну (благость) и тогда человеку будет дано право сотворить свой собственный мир и установить в нем свои законы. Путь этот провозглашается высшей целью. По этому пути шли наши предки – арии, гиперборейцы, люди пришедшие со звезд Большой Медведицы…Таково предначертание.
У меня был большой перерыв в чтении фантастики. Хотя я практически не переставал писать её и искать свои \"миры\". Это был продолжительный философский поиск и литературный эксперимент. Некоторые произведения сейчас уже опубликованы и, может быть, будут ещё выходить в свет. Но вот совсем не так давно друзья предложили мне прочесть знаменитую серию романов Дэна Симмонса \"Гиперион\" с продолжениями. В последней книге \"Восход Эндимиона\" Энея, мессия будущего, говорит своим ученикам такие слова, объясняя таинство Причастия: \"...И взглянув на вневременность Связующей Бездны, освобождённый от оков своего времени Иисус познал, что именно он и есть Ключ - не его учение, не Писания, основанные на его словах, не бездумный Культ его или внезапно обретённое было величие Бога Ветхого Завета, в которое Иисус твёрдо верил, а он сам - Иисус, человек, чьи клетки несут код, открывающий Портал. Иисус знал, что его способность открывать эту дверь не в его разуме и не в его душе, но в его плоти и клетках, в его крови, в его... буквально в его ДНК... Он отдал себя в самом прямом смысле слова, зная, что те, кто выпьет его кровь, получат его ДНК и обретут способность познать Бездну, Связующую Вселенную... \".
Связующая Вселенная! Связующая Бездна!
Неожиданно стали понятными эти слова, и наша жизнь предстала совсем в другом свете. И судьба вместо давящего рока неизбежности обрела другое, красивейшее и самое точное из всех мыслимых значений - \"связь\". Всё, что требуется от нас, людей, - преосуществить эту связь в Настоящем времени, в Настоящих Мирах Доверия. Тогда время больше не будет пугать нас, оно станет нашей естественной энергией, творческой силой.
Но и после этого тайна не перестанет быть тайной.
Теперь мне хочется сказать только одно: да будет она. И совсем не важно, что в 25 лет творчества (1980–2005) представленного в книге уложилось всего 216 стихотворений (но ведь это два раза по 108, кто знает сакральный смысл этого числа!). Кроме стихов было написано много другого. И в том и в другом светилась Тайна и была Связь…
Многие ступени, которые я положил в \"Мирах Доверия\", странны и причудливы, иные требуют усилий и долгих размышлений, но не бойтесь идти по ним, а идя, заглядывайте в себя, ищите Связь и доверяйте своему настоящему...

Валерий Гаевский






















ОМ

Обручем Майи* Обнят Мир Островерхий...
Охры Меднящей Отсвет Манит Огнём Минувшим!
Остерегаю Мысли Ос Медножалых.
Остерегаю Майю Мертворождений Мысли.
Орды Мгновений Отпил Мнущий Осоки Мара.**
Острые Мирты Обвил Мудрый Отвагой Митра.***
Оземь Мечами Оземь Мёртвый Орёл - Мятежность!
Миг Отрешений Медлен...
Миг Отражений Мощен...
Маятник-Образ Меркнет...
Озеро Млечный Оргий Мысль Отдай Младенцам!
Опустошённым Мерам Откуп Молить Откуда?
Млечный Огонь Откройся Освобождённым Окнам!
Оголодавшим Мёдом - Море Морей Отдайте.
Море Морей Макары**** – Озолотите Мантры!
Омут Манящий Омут...
Мягким Огнём Мерцанья
Музыкой Омовенный
Мир Обретай Майтрейя*****!
Остов Огня Отец Мой
Остов Огня Отец Мой –
Мягкой Охоты Мудрым!


_____________________________________________________________________
ОМ – священное слово индуизма, первый звук во Вселенной, \"полное целое\" начало и завершение всякой молитвы или словесного обращения.
* Майя – кажущность, обман, марево, сила иллюзии, призрачное существование.
** Мара – \"наваждение\", \"зло\", в буддийской мифологии - искуситель, воплощающий низшие страсти. В славянской традиции – злой дух, нечисть.
*** Митра – \"договор\", \"согласие\" – одно из древнейших божеств индоиранского пантеона, вечно бодрствующий как солнце, наделённый множеством благости.
**** Макара – морское чудовище, иногда отождествляемое с крокодилом, акулой, дельфином; считается эмблемой бога любви Камы.
***** Майтрейя – в буддийской мифологии Будда грядущего мирового порядка, буквально – \"связанный с дружбой\".

Автобиография

Четверг, 27 Января 2011 г. 14:27 + в цитатник
Гаевский Валерий Анатольевич (г.р. 1960, 25 июня, г. Симферополь), окончил Географический факультет Симферопольского госуниверситета (ныне ТНУ им. В.И. Вернадского) в 1988 году.
Одиннадцать лет (1977 – 1988) проработал в университете на различных должностях, начиная от лаборанта кафедры Физической географии до инженера оптической лаборатории (Кафедра общей физики) и инженера-технолога конструкторского бюро «Домен» при СГУ.
С 1988 года – зам. председателя и председатель кооператива «Сандра».
С 1992 по 1995 годы – директор редакционно-издательского отдела научно-производственной фирмы «Дайтона».
С 2007 по 2009 – ответственный редактор издательства «СГТ» (Симферопольская городская типография).
Один из создателей крымского литературно-историко-философского журнала «Предвестие» (1991), главный редактор этого издания (1994 – 2000гг.)
Участник всесоюзного семинара фантастов в Дудултах (Латвия, 1991).
Соучредитель и главный редактор республиканского геокультурного альманаха «Polus-Крым» (2001 – 2005).
Соавтор проекта (совместно с поэтом В. Грачевым) Крымского горного фестиваля поэзии «Фаворский свет» (2003).
Руководитель секции «Поэзии новой волны» и фантастики на республиканском литературном фестивале «Крымская Альгамбра» (2002, 2003).
Член Межнационального Союза писателей Крыма с 1997 года. Секретарь правления МСПК с 2008 года.
Автор около 80 литературно-художественных публикаций (периодика, журналы, альманахи, сборники), включая предисловия к авторским книгам, статьи в интернете.
В 2003 году один из организаторов республиканского семинара фантастов «Фанданго», где избран президентом Клуба Фантастов Крыма (независимой творческой организации).
В 2008 году Клуб Фантастов получил статус Республиканской общественной организации.
Учредитель первого в Крыму альманаха фантастики «ФАНДАНГО» (2005), главный редактор этого издания (настоящее время).
С 2010 года альманах «ФАНДАНГО» выходит в международном формате.
Организатор Крымского Конвента «Фанданго» ( фестиваля фантастики) – Коктебель 2008, 2009, Судак 2010.
Автор романов: «Фантазии об утраченном или девять сфер пробуждения» (2004, Учпедгиз, Симферополь), «Полеты над Караби» (2006, Учпедгиз, Симферополь), книги «Кто есть кто в крымской фантастике» (2004, Таврия, Симферополь), двух поэтических сборников: «Аккорд грозы…» (1992), «Ночная ясна» (1997)
Номинант Премии Автономной республики Крым по литературе (2004, 2006).
С 2010 года заместитель председателя «Крымской ассоциации писателей».
В июне 2010 года награжден Международным виртуальным орденом «За верность мечте» Крымской литературной академией.
С сентября 2010 года работает корреспондентом симферопольской городской газеты «Южная столица».
Женат. Супруга Елена. Дети: дочь Татьяна (1985г.р), сын Владислав (1994г.р.).
Адрес: 95048,Украина, АР Крым, г.Симферополь, ул.Поповкина 18-а, кв.5
Эл. Адрес: fandangle@list.ru
Сайт Клуба: www. fantclubcrimea.info
Тел. (моб) 095-003-06-21

Дневник Валерий_Гаевский

Четверг, 27 Января 2011 г. 11:11 + в цитатник
Писатель-фантаст с 1980 года,
главный редактор и учредитель первого в Крыму альманаха фантастики "Фанданго", руководитель одноименного конвента фестиваля фантастики, ищу собратьев
мыслящих и пишущих
 (523x698, 107Kb)


Поиск сообщений в Валерий_Гаевский
Страницы: 10 ..
.. 3 2 [1] Календарь