Ты проходишь, ты ищешь, ты жаждешь плениться,
Ты пленяешься издалека.
Я же вишне подобна, надклеванной птицей:
Я сладка и горька.

После лета, слежу в облаках и туманах
Зарожденье осеннего дня.
Если ищешь плодов безупречно-румяных,
Не трогай меня.

Значит, это не ты, предназначенный роком,
Кто придет из-за гор и морей,
Чтоб упиться моим опороченным соком,
Горечью сладкой моей.
—
Вера Инбер, 1920




* * *

Много близких есть путей и дальних,
Ты же отвергаешь все пути.
И тебе от глаз моих печальных
Не уйти.

Я тебя улыбкой не балую,
Редко-редко поцелуй отдам,
Но уж не полюбишь ты другую,
Знаешь сам.

Через дни твои и ночи тоже
Прохожу, как огненная нить.
Говоришь ты: "Тяжело, о боже,
Так любить".

Я ж гореть готова ежечасно,
Быть в огне с утра до темноты,
Только бы любить, хоть и напрасно,
Как и ты.

1915




* * *

Забыла все: глаза, походку, голос,
Улыбку перед сном;
Но все еще полна любовью, точно колос
Зерном.

Но все еще клонюсь. Идущий мимо,
Пройди, уйди, не возвращайся вновь:
Еще сильна во мне, еще неодолима
Любовь.

1919




* * *

Надо мной любовь нависла тучей,
Помрачила дни,
Нежностью своей меня не мучай,
Лаской не томи.

Уходи, пускай слеза мешает
Поглядеть вослед.
Уходи, пускай душа не знает,
Был ты или нет.

Расставаясь, поцелую, плача,
Ясные глаза.
Пыль столбом завьется, не иначе
Как гроза.

Грянет гром. Зашепчет, как живая,
В поле рожь.
Где слеза, где капля дождевая -
Не поймешь.

Через час на вёдро золотое
Выглянет сосед
И затопчет грубою стопою
Милый след.

1919




* * *

Уехал друг. Еще в окне закат,
Что нам пылал, не потускнел нимало,
А в воздухе пустом уже звенят
Воспоминаний медленные жала.

Уехавшего комната полна
Его движеньями и тишиною,
И кажется, когда взойдет луна,
Она найдет его со мною.

1920




* * *

Как сладостно, проживши жизнь счастливо,
Изведав труд и отдых, зной и тень,
Упасть во прах, как спелая олива
В осенний день.

Смешаться с листьями... Навеки раствориться
В осенней ясности земель и вод.
И лишь воспоминанье, точно птица,
Пусть обо мне поет.

1920




ШКАТУЛКА

Я прячу письма от знакомых женщин...
Их лёгкий смех, их бальную тоску
В шкатулку, что досталась мне от деда,
На дне её - нагая Леда, мизинца меньше, на шелку.

Шкатулка пахнет старыми духами,
Она скрывает все мои капризы,
Мои провалы, финиши и призы,
Как я любил, и как я был любим.

Когда окно в прозрачной дымке тонет,
Концерт окончен, замер шум кулис
Читаю письма я из стёганой шкатулки
От двух сестер, живущих в Смирне в узком переулке,
От двух больных актрис.

Когда мой телефон молчит среди гардин,
Слуга ушёл, и кошка на охоте,
Все письма женщин в позолоте
Прелестно лгут... и я один, один.

Но два письма единственных, безумных
Я положил в сафьяновый Коран.
Бывают дни: я болен, счастлив, пьян,
Я так томлюсь, как пленная вода,
Но их я не читаю никогда.

1945




ЧИТАТЕЛЮ

Читатель мой, ненадобно бояться,
Что я твой книжный шкаф обременю
Посмертными томами (штук пятнадцать),
Одетыми в тисненую броню.

Нет. Издана не пышно, не богато,
В простой обложке серо-голубой,
То будет книжка малого формата,
Чтоб можно было брать ее с собой.

Чтобы она у сердца трепетала
В кармане делового пиджака,
Чтобы ее из сумки извлекала
Домохозяйки теплая рука.

Чтоб девочка в капроновых оборках
Из-за нее бы не пошла на бал,
Чтобы студент, забывши про пятерки,
Ее во время лекции читал...

«Товарищ Инбер ,— скажут педагоги,—
Невероятно! Вас не разберешь.
Вы нарушаете регламент строгий,
Вы путаете нашу молодежь».

Я знаю — это не педагогично,
Но знаю я и то, что сила строк
Порою может заменить (частично)
Веселый бал и вдумчивый урок.

Теченье дня частенько нарушая
(Когда сама уйду в небытие),—
Не умирай же, книжка небольшая,
Живи подольше, детище мое!

1963


сборник стихов



Мигдаль Times №10
Парижские моды, советские годы...
Алена Яворская

Вера Инбер — маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем...

Очаровательная Верочка... Ее нельзя назвать писаной красавицей, но ей был присущ редкий талант — быть Женщиной.

Барышня смотрит с фотографии, загадочно улыбаясь — ах, какая жизнь впереди! Чтение, путешествия по свету и беседы с друзьями — так вспомнит Вера Инбер десятые годы двадцатого века.

Единственная дочь известного одесского издателя Моисея Шпенцера и директрисы гимназии, учительницы русского языка и литературы Ирмы Бронштейн, двоюродная сестра Льва Бронштейна (Троцкого). И если первые двадцать с небольшим лет ее жизни определялись положением единственной дочери, то последующие пятьдесят — родством с «врагом народа» №1. О годах ее юности можно сказать — искусство жить, о зрелых — искусство выживать.

Девочка, выросшая в семье литературной, не могла не писать. Так уж сложилось — южный город, звездное небо, дом возле моря и молодые люди — много ли их было или надо? Скорее всего, много. Но выбирает она Натана Инбера. И фамилию эту сделает если не знаменитой, то очень известной — на всю страну (но это потом, уже в советские годы). А пока... в первое время одесситы, открывая газету, просто хватались за голову — опять Инбер! Их можно понять. Ведь ее свекор — известный в Одессе литератор, муж — талантливый журналист, а тут еще и Вера. Поэтому неудивительно, что поначалу она придумала очаровательный псевдоним: Вера Литти (маленькая) или подписывалась Vera Imbert.

Вера была невысокого роста. Многие женщины сделали бы из этого проблему. Она же ввела свой рост в моду: «Маленькая собачка до смерти щенок». Мои далекие подруги, маленькие женщины, не сердитесь на меня, ибо и мой собственный рост не превышает полутора метров с каблуками. И я не хочу обидеть вас своей поговоркой. Я хочу только сказать, что мы, обиженные ростом, но вознагражденные долгой моложавостью, должны идти по отведенной нам природой дороге».

Муж увозит молодую жену из Одессы на два года. Два года в Париже! И одна из статей Натана начинается так: «Одна маленькая женщина, у которой были свежие, немного припухлые губы (от них пахло свежей малиной) и настоящий поэтический талант, очень часто и очень мило удивлялась: «Скажите, почему никогда, никогда не надоедает слышать: «Я люблю вас?» И заканчивается воспоминаниями о «поцелуях маленькой женщины, у которой губы пахнут малиной, грехом и Парижем...»

Из Парижа Вера Инбер посылает очаровательные статьи о модах. Например, о проблеме выбора бального платья: «...я запуталась в этих красивых вещах, у меня закружилась голова... Конечно, я несу это сладкое иго охотно, но поймите, что в каждом платье мне надо быть другой. Надо иначе ходить, иначе подавать руку и помнить острые фразы другого писателя... Если слова созданы для того, чтобы скрывать свои мысли, то платья существуют для того, чтобы показывать свою душу. По крайней мере, ту сторону души, которую хочешь показать».

Думается, одесские модницы с нетерпением ожидали очередной статьи о парижских модах, так легко, увлекательно и немного кокетливо повествовала о них Vera Imbert.

Мы не знаем, ломился ли от публики зал театра «Унион», где 19 апреля 1913 года выступала Вера Инбер с лекцией «Цветы на асфальте. Женские моды в их прошлом и настоящем». Сохранилась программка. Так и хочется сказать: «благоуханная», хотя пахнет она уже не парижскими духами, а музейной пылью. Но, когда ее читаешь, дурманящие запахи кружат голову. «Звериный мех. Парижское солнце и петербургский снег. Современные женщины — последние яркие цветы на сером асфальте города.

Хитон Мэнады. Застывшие складки римлян. Ризы Византии. Платье на престоле Ренессанса. Догаресса в маске. Версальская пастораль в шелках. Танагра в Париже. Сияющая нагота. Тридцатые годы. Триумф лоретки. Власть улицы».

Ну, кто еще мог бы в двух абзацах описать моду за три тысячи лет? Только она, Вера. Интересно, во что была одета маленькая женщина? Ответ в программке: «Мода этой весны: все в цветах».

Она пишет стихи, мудрые, трогательные. Названия первых ее книг напоминают о мудрости Коэлет (Экклезиаста): «Печальное вино», «Горькая услада», «Бренные слова». Что это — предвидение, игра, литературная мода? Скорее всего, мода.

Начинается мировая война (Первая, но кто же об этом знает?). Потом гражданская. Поэт Александр Биск вспоминал: «Дом Инберов был своего рода филиалом Литературки. И там всегда бывали Толстые, Волошин и другие приезжие гости. Там царила Вера, которая читала за ужином свои жеманные, очень женственные стихи».

Потом краткая поездка в Константинополь, похоже на разрыв с мужем — она вернулась, он остался в эмиграции. Бурное время 20-21-х годов описано ею самой в книге «Место под солнцем». В те годы на вопрос о том, не родная ли она сестра Троцкого, Инбер отвечала: «К сожалению, двоюродная».

В 1928 Троцкого выслали из страны. Инбер жила уже не в Одессе. И о том, что было потом, говорить не хочется. А хочется, как в книге с плохим концом: пропустить, перелистать страшное — тридцатые годы, блокадный Ленинград, смерть внука. Уже после войны — смерть дочери. Да, конечно, было и хорошее — любящий муж, книги, которые выходили, поездки за границу. Но ее стихи уже не были ее стихами. Она выживала — и должна была отказаться от части себя, чтобы спастись.

Тот же Биск писал в конце 1940-х в Америке: «Вера Инбер стала большим человеком в Советской России. Справедливость требует признать, что она сумела найти приемлемый не подхалимский тон в своих произведениях». Говорят, со стороны виднее. Но все же женщина выжила, а поэтесса не смогла. В поздних стихах нет той капельки игры, живости, непосредственности, которые так завораживают в ранних.

Но до сих пор поют песенки о девушке из Нагасаки, о маленьком Джонни, Вилли-груме. И никто, кроме литературоведов, не знает, что написала их маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем...


"Девушка из Нагасаки" на стихи Веры Инбер