Данила Алистратов, девятнацатилетний мальчик, отданный в ученье в ХК Трактор, в ночь под Рождество не ложился спать...
Дождавшись, когда тренер и товарищи по команде ушли , он достал из капитанского шкапчика блестящий паркер и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на вымпел с медведем , и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамейке, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

Милый дедушка, Петр Иваныч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога»
Данилка перевел глаза на темное окно, и живо вообразил себе своего деда Петра Иваныча, служащего губернатором. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти. Днем он руководит областью и костерит подчиненных, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг резиденциии стучит в свою колотушку.

Данилка вздохнул, щелкнул паркером и продолжал писать:
«А вчерась мне была выволочка. Тренер наш выволок меня за волосья на лед, взял шайбу и давай меня ейной мордой в харю тыкать. Хоккеисты надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой, а Назаров бьет чем попадя. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»

-- А теперь действовать, действовать и действовать! --
сказал Андрей Николаевич, понизив голос до степени полной нелегальности.

Он взял Попова за руку.

-- Молодежь не подкачает? Надежные?

Попов молитвенно сложил руки.

-- Ваше политическое кредо?

-- Всегда! -- восторженно ответил Попов.

-- Вы, надеюсь, медведевец?

-- Так точно. -- Попов вытянулся в струну.

-- Россия вас не забудет! -- рявкнул Косилов.

Исаак Михайлович, держа в руке сладкий пирожок,
с недоумением слушал Андрея; но Андрея удержать было
нельзя. Его несло. Великий комбинатор чувствовал вдохновение
-- упоительное состояние перед выше-средним
шантажом. Он прошелся по комнате, как барс.

В таком возбужденном состоянии его застала молодежь, с трудом тащившая из кухни самовар.
Андрей галантно подскочил к ней, перенял на ходу самовар
и поставил его на стол. Самовар свистнул. Андрей Николаевич решил
действовать.

-- Молодежь, -- сказал он, -- мы счастливы видеть в вашем
лице...

Он не знал, кого он счастлив видеть в лице молодежи. Пришлось начать снова. Изо всех пышных
оборотов коммунистического режима вертелось в голове только
какое-то с чувством глубокого сожаления . Но это было не
к месту. Поэтому он начал деловито:

-- Строгий секрет. Государственная тайна.

Андрей Николаевич показал рукой на Валицкого.

-- Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите,
вы не можете этого знать. Это -- гигант мысли,
отец русской демократии и особа, приближенная к губернатору.

Исаак Михайлович встал во весь свой прекрасный
рост и растерянно посмотрел по сторонам. Он ничего не
понимал, но, зная по опыту, что Андрей Николаевич ничего не
делает зря, -- молчал. В Попове все происходящее вызвало
дрожь. Он стоял, задрав подбородок к потолку, в
позе человека, готовящегося пройти церемониальным
маршем.

-- Наших в городе много? -- спросил Андрей Николаевич напрямик.
-- Каково настроение в городе?

-- При наличии отсутствия... -- сказал Михаил Валерьевич.

И стал путано объяснять свои беды. Тут был и дворник
дома №5, возомнивший о себе хам, и плашки в три
восьмых дюйма, и трамвай, и прочее.

-- Что это значит? -- спросил Исаак Михайлович,
надувая щеки.

-- Это значит, -- ответил Андрей Николаевич, -- что вы отсталый;
человек.

-- Почему?

-- Потому что. Простите за пошлый вопрос -- сколько
у вас есть денег?

-- Каких денег?

-- Всяких. Включая серебро и медь.

-- Тридцать пять рублей.

-- И с этими деньгами вы собирались окупить все расходы
по нашему предприятию?

Исаак Михайлович молчал.

-- Вот что, дорогой. Мне сдается, что вы
меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом
мысли и особой, приближенной к императору.

-- Зачем?

-- Затем, что нам нужен оборотный капитал. Завтра плэй-офф. Я не нищий. Я хочу пировать в этот знаменательный
день.

-- Что же я должен делать? -- простонал Исаак Михайлович.

-- Вы должны молчать. Иногда для важности надувайте
Щеки и распускайте усы.

-- Но ведь это же... обман.

-- Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или
Дарвин? Нет. Я слышу это из уст человека, который еще
вчера только собирался забраться ночью на стадион «Центральный» и своровать оттуда последнее освещение и кабель! Не задумывайтесь.
Молчите. И не забывайте надувать щеки.

-- К чему ввязываться в такое опасное дело? Ведь могут
донести.

-- Об этом не беспокойтесь. На плохие шансы я не
ловлю. Дело будет поведено так, что никто ничего не
поймет. Давайте пить чай.

Пока концессионеры пили и ели, а попугай трещал
скорлупой подсолнухов, в зал заседаний входили гости.
Андрей Николаевич отогнал Попова от Фишера и Антипова и с неподдельной
суровостью спросил:

-- В каком полку служили? Придется послужить отечеству.
Вы демократы? Очень хорошо. Запад нам поможет
Крепитесь. Полная тайна вкладов, то есть организации.
Внимание.
Косилова несло. Дело как будто налаживалось.
Дружеская беседа за чайным столом оживлялась. Посвященные
свято хранили тайну и разговаривали о последних
городских новостях.
Последним пришел гражданин Антипов, который
не будучи дворянином и никогда не служа в гвардейских
полках, из краткого разговора с Андреем Николаевичем сразу уяснил
себе положение вещей.

-- Крепитесь, -- сказал Андрей Николаевич наставительно.

Антипов пообещал.

-- Вы, как представитель частного капитала, не можете
остаться глухи к стонам родины.

Антипов сочувственно загрустил.

-- Вы знаете, кто это сидит? -- спросил Косилов, показывая
на Исаака Михаловича.

-- Как же, -- ответил Антипов, -- это господин
Валицкий.

-- Это, -- сказал Косилов, -- гигант мысли, отец русской
демократии, особа, приближенная к императору.

В лучшем случае два года со строгой изоляцией*, --
подумал Антипов, начиная дрожать. -- Зачем я сюда
пришел?

-- Тайный Союз меча и орала ! -- зловеще прошептал
Косилов.

Десять лет ! -- мелькнула у Антипова мысль.

-- Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю,
длинные руки!..

Я тебе покажу, сукин сын, -- подумал Косилов, --
меньше, чем за 100 рублей, я тебя не выпущу .

-- Граждане! -- сказал Косилов, открывая заседание. --
Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы. Я не
стану говорить вам о цели нашего собрания -- она вам известна.
Цель святая. Отовсюду мы слышим стоны. Со
всех концов нашей обширной области взывают о помощи.
Мы должны протянуть руку помощи, и мы ее протянем.
Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются
отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой.
И те, и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми
одеялами. Одни лишь хоккеисты, беспризорные,
находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как
выражаются пролетарии умственного труда, цветы на льду,
заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные
заседатели, должны им помочь. И мы, господа
присяжные заседатели, им поможем.

-- Товарищи! -- продолжал Косилов. -- Нужна немедленная
помощь! Мы должны вырвать хоккеистов из цепких лап
города, и мы вырвем их оттуда! Поможем хоккеистам! Будем
помнить, что хоккеисты -- цветы жизни. Я приглашаю вас
сейчас же сделать свои взносы и помочь им. Только
хоккеистам, и никому другому. Вы меня понимаете?

Андрей Николаевич вынул из бокового кармана удостоверение и квитанционную
книжку.

-- Попрошу делать взносы. Исаак Михайлович подтвердит
мои полномочия.

Исаак Михайлович надулся, пошевелил усами и наклонил голову.

Уважаемый Максим Петрович заерзал и дал от силы
тридцать рублей.

-- В лучшие времена дам больше! -- заявил он.

-- Лучшие времена скоро наступят, -- сказал Андрей Николаевич,
-- впрочем, к хоккеистам, которых я в настоящий
момент представляю, это не относится.

Восемь рублей дали Фишер с прикентовкой.

-- Мало, молодые люди.

Молодые люди зарделись.

Юревич сбегал домой и принес пятьдесят.

-- Что скажет купечество?

Федоров и Антипов долго торговались и жаловались
на уравнительные. Косилов был неумолим.

Исаак Михайлович наклонил голову. Купцы пожертвовали
в пользу хоккеистов по двести рублей.

-- Всего, -- возгласил Косилов, -- четыреста восемьдесят
восемь рублей. Эх! Двенадцати рублей не хватает для ровного
счета.
-- О дне следующего заседания вы будете оповещены
особо, -- говорил Андрей Николаевич на прощание, -- строжайший
секрет. Дело помощи хоккеистам должно находиться в тайне.
Это, кстати, в ваших личных интересах.

При этих словах Антипову захотелось дать еще пятьдесят
рублей, но больше уже не приходить ни на какие
заседания. Он еле удержал себя от этого порыва…"