Внимание,
Сообщение касается только игроков Ваарды.
Прошу всех, желающих учавствовать в третьем сезоне, отписатьмя мне здесь или на форуме игры.
Спасибо.

- Январь заканчивается.
- А давай, он не будет заканчиваться?
- Это как?
- Он хороший, этот январь. Пусть продолжается )

Каждый день меня становится немножечко меньше.
Интересно, что закончится раньше - я или эта осень?

Слой
По всему выходило, ловушку я должен был почуять загодя. Зов, назойливо царапающий мое сознание, был странный. Направленный. Кто-то звал не просто кого-нибудь. Кто-то звал Ходящего. Кто на первом слое может звать Ходящего? Свои? Свои назовут по имени.
Что еще?
Струна. Когда я зацепил зов и увидел путевую струну, ведущую вниз, ровную, словно она не петляла по слоям, а сразу, как наведенная, протянулась ко мне, это должно было насторожить меня. Должно было. Но не насторожило. Опять странность.
Это изнанка. Тут все имеет значение, и для опытного Ходящего все неровности и шероховатости видны, как на ладони. Значит, кто-то усыпил мою бдительность, заставил не замечать очевидного. Кто?
Итак, я не насторожился, не почуял и не принял меры. Поэтому я стоял сейчас на первом слое, на бетонной площадке примыкающей к какому-то затяжному долгострою, а они окружали меня.
Окружали, это громко сказано. Трое. Ребята крепкие, наверняка вооруженные, не исключено, что с опытом и подготовкой. Но не команда. Это было видно сразу. Слишком неслаженно двигаются. Это было хорошо. Значит, ловит меня не спец. Тот бы не стал дергать из подворотен человеческий мусор. Тот бы прислал спецназ, или что тут у них? И пришли бы не три, а тридцать три. И взяли бы меня как миленького. Прощай, Перевертыш.
Кстати, как они определили, что нужен им я – этот вот тощий белобрысый подросток в джинсовке? Кто-то пальцем им ткнул или просто бросились на первого, кто появился? Неважно.
Они приближались, а я стоял и старательно изображал на лице недоумение и испуг. Последнее было нетрудно. Особенно после того, как я обнаружил, что струна, которой я так опрометчиво доверился, была с начинкой. С гнусной, зубастой начинкой, выжравшей напрочь содержимое моих карманов. Все то, что я прихватил сверху. Выжрала и не подавилась. Сильна, гадина. Ох уж эта мне народная медицина. Ну, ничего. Прорвемся.
Они приближались неспешно. Осторожничали? Скорее напротив – уверены были, что никуда я от них не денусь. А вот зря. Беспечность мартышку сгубила. Я навел уже ревизию этого тела, подсунутого мне изнанкой. Не фонтан. Особенно не разбежишься. Но на один удар меня хватит. А больше и не надо.
Я выбрал самого худого на вид. Расчет был прост. Когда убегаешь – чем больше мяса тебя догоняет – тем медленней оно будет бежать.
Я ударил его подло. В лицо. Раскрытой ладонью. Он не был готов и нос его хрустнул, а ладонь моя стала липкой. Я старался не думать о том, как долго здесь, на первом слое, заживают травмы.
Я уже бежал, зайцем петляя между штабелями плит и лесами арматуры. Они неслись за мной.
Стройка скоро кончилась и узкая улочка вывела на проспект. Народу на улицах было мало. Хоть по пальцам считай. Оно и понятно – самое раннее утро. Машин было и того меньше.

Я бежал по проспекту, иногда перебегая с одной стороны на другую, чтоб моим преследователям жизнь медом не казалась. Они не отставали. Упорные.
Бежал я не просто так, а с целью. В этом районе, недалеко, была у меня запаска. Выход на второй слой.
Второй слой я не люблю. Принципиально. Но сейчас нос воротить не стал. Можно было пробежать еще два квартала и выпасть сразу на третий, но управлять временем на первом слое еще никто из наших не научился, а превращать все дежурство в марафон… Да ну его! Что мне – заняться больше нечем, что ли?
У знакомой вывески я свернул во двор. Вот что значит первый слой. Можно позволить себе безнаказанную роскошь засекать ориентиры. Если здесь что меняется – то лениво и постепенно.
Во дворе я повел себя странно. Интересовали меня не боковые проулки, не проходные подъезды, а детская площадка. Деревянная горка, эдакий царский терем, подарок местной администрации не столько детям дошкольного возраста, сколько деткам постарше, о чем свидетельствовали красноречивые надписи внутри и снаружи, окурки и пивные бутылки, пустовала. Мне на руку. Я взлетел в три прыжка по лесенке, юркнул, пригнувшись, внутрь деревянного домика, зашарил рукой по перекладине под самой крышей.
Она была на месте. Таблетка счастья. Упаковка жвачки, скотчем примотанная к деревянной балке. Билет в одну сторону для меня одного.
Они выскочили во двор минутой позже. Заметались, пытаясь определить – в какую подворотню я юркнул. Забавно. Выходит, я мог спрятаться на детской площадке, а они и не подумали бы искать меня здесь.
Но я решил доиграть в эту игру до конца. Доиграть красиво. Я вытяну из упаковки жвачки одну пластинку (ненавижу подушечки), остальную упаковку сунул в карман куртки, и вышел из домика и присел на корточки на самом верху горки. Тихо свистнул.
- Ребят… Что-то потеряли?
Они обернулись ко мне разом. Лица их были злыми. Реакция предсказуемой.
- Сука!
- Держи его!
Вот так всегда.
С невозмутимым лицом я сунул в рот пластинку жвачки и тут меня посетила совсем уж хулиганская мысль. В тот момент, когда один из них подбегал к подножию горки, чтобы забраться ко мне, я сел и скатился к нему навстречу.

- Сука!
Проклятье! Нужно ограничивать себя в общении с таким контингентом. Это негативно влияет на мой словарный запас и интеллектуальные способности.
Тип внизу, конечно, меня не поймал. Ловить было некого. Зато я испытал целую гамму эмоций, прыгая по крохотной – метр на метр площадкой перед лифтом, шипя, матерясь и пытаясь вывернуть голову, чтобы заглянуть себе за спину.
- Чертова горка! Дибил!
Последнее относилось ко мне самому.
Я позволил себе забыть о несовершенстве мира вообще и несовершенстве первого слоя в частности. И о гостарбайтерах, строящих детские площадки. Острый оттопыренный край жестяного листа поймал меня ровно на середине спуска и мои джинсы украсились рваной дырой, а моя задница обширной царапиной, аккуратно повторяющей очертаниями дыру на джинсах.
Мои вопли привлекли внимание жильцов. Толстая неопрятная тетка в бигудях выглянула из ближайшей двери и смерила меня ненавидящим взглядом – «Наркоманы»! – И запихалась обратно.
Тогда только я осмотрелся и сориентировался – где нахожусь. Спальный район. Могло быть и хуже. Однажды «жвачка» закинула меня в Красный квартал, в какой-то притон.
Это название «спальный район», дали этой части второго слоя Ходящие. Понятия не имею, как называют это место жители, если они вообще называют его хоть как-нибудь. Больше всего спальный район похож на огромный многоквартирный дом. Многоквартирный – это еще очень мягко сказано. Сколько здесь этажей я не знаю, никогда не считал. Да и никто не считал, я думаю. Все пространство этого дома занимают коридоры, лестницы и квартиры, иногда расположенные весьма хаотично. У многих квартир нет дверей и пустые дверные проемы выходят прямо на лестничную площадку, а то и просто на лестницу. Квартир здесь тысячи, много тысяч, и практически в каждой из них обитают. Именно так – обитают. Не живут. Жизнью это назвать язык у меня не поворачивается.
Я свернул в первый попавшийся коридор, кажущийся бесконечным, и пошел вперед. Пытаться найти выход из Спального квартала бесполезно. Он сам тебя отпустит. Причем только после того как убедится в твоей чуждости, в твоей непричастности к бытовухе, которая составляет неотъемлемую часть местного существования.
Я шел и наблюдал за суетой, царящей здесь. Вот женщина в халате, сидя над тазом прямо посреди общего коридора, стирает белье. Выстиранное она тщательно отжимает и бросает на грязный пол. Белье в тазу не кончается.
Я обошел женщину с тазом.
Вот квартира без двери. Вместо нее проем закрывает линялая занавеска. За занавеской самозабвенно ругаются. Слышен визгливый высокий голос женщины и редкие низкие реплики мужчины.
Я прошел мимо.
Вот девочка лет четырех остервенело колотит о стену фарфоровую куклу. Лицо у куклы давно превратилось в крошку, но девочку это не смущает. Она видит меня. Протягивает ко мне куклу, показывая.
- У Марианны будет новое платье. – Говорит девочка.
Я киваю и прохожу мимо.
За стенкой любят друг друга. Хотя, какая там любовь? Просто я слишком хорошо воспитан, чтобы назвать это иначе. Скрипы и стоны слышны, наверное, на два этажа выше и ниже.
Я прохожу мимо.
- Вынеси мусор!
Я вздрагиваю, не сразу сообразив, что худющая дамочка с вызывающим макияжем, обращается ко мне и сует в руки большое пластиковое ведро.
- Я? – Растерянно удивляюсь я.
- Нет! Папа Римский!
Я слишком ошеломлен ситуацией, поэтому она скрывается в квартире, а я остаюсь на лестничной площадке с ведром. Когда она успела сунуть его мне в руки? Меня внезапно разбирает смех.
«Вынеси мусор.» Я бы вынес. Я бы всех вас здесь вынес, с удовольствием. Я бы стер с лица второго слоя Спальный Район со всеми его обитателями. Но не буду. Нельзя, это, во-первых. А во-вторых – бесполезно. Спальный район вернется и всегда будет. И всегда будут его обитатели.
На втором слое есть место, похожее на это. Такой же многоквартирный дом, с такой же сумасшедшей планировкой, только тот обветшал и заброшен. Там в полу и в потолках дыры. И по лестницам нужно ходить осторожно – обваливаются под ногами. Там тоже есть обитатели, только совсем мало. Мы называем тот район «Старый спальный». Только он не старый. Нет. Это только кажется, что когда-то Старый спальный район был таким как этот, обжитым. Что там орали, ругали детей, жарили рыбу. Только кажется. На самом деле он всегда был таким. С самого начала. Да и было ли у него начало? Кто знает?
Я вздрогнул от характерного хлопка за моей спиной и обернулся затем только, чтобы столкнуться лицом к лицу с одним из давешних моих преследователей. Мужик крутил головой и дико озирался по сторонам, пялясь вокруг совершенно безумными, с расширенными зрачками, глазами.
«Оп-па! Да вы под наркотой, парни. - Запоздало сообразил я. – Интересно под чем это? Если что-то обычное, из-под полы купленное, то здесь вы от меня и отвалитесь – не проблема. А если что-то покрепче, то эдак вы за мной и на третий протащитесь.»
Тащить их за собой на третий я не хотел.
В глазах у мужика начало тем временем проясняться. Не дожидаясь, пока он придет в себя совершенно, я сунул ему в лапы ведро. Он машинально схватил.
- Вынеси мусор! – Строго сказал я и припустил по коридору.
Топот ног за спиной, возмущенные вопли жильцов и мат, сообщили мне, что моя погоня на месте. Я бежал теперь без какой-то определенной цели. Заначки вроде давешней жвачки у меня на втором слое не было. Да и не нужна она была здесь в принципе.
Я мог бы пропетлять по Спальному Району, дождаться, пока он выплюнет меня на улицу, поймать попутку или найти другой выход. Долго. Приходилось импровизировать.
Сквозь распахнутую дверь одной из квартир я увидел стол, и сидящего за столом ребенка. Перед девочкой лет пяти лежала бумага и цветные восковые мелки. То, что нужно.
Я влетел в квартиру, подхватил со стола мелок и кинул взгляд через плечо девочки. По белому листу растеклось голубой кляксой синее небо. В центре листа топорщило во все стороны лучики желтое солнце. Солнце улыбалось. И я улыбнулся. На втором слое, в Спальном Районе сидит девочка и рисует небо и солнце. Солнце и небо.
«Тебе не здесь надо быть. Тебе на третий».
Впрочем, она и сама долго здесь не задержится.
- Я верну! – Пообещал я и кинулся через квартиру дальше, к ближайшей двери. Кажется, это была ванная.
Зеленым мелком я быстро написал на двери «Третий слой». Помешкал секунду и обвел рамкой. А потом я распахнул дверь.
Порыв свежего ветра ворвался в комнату и разметал листы на столе.
За дверью было синее небо и желтое солнце. Больше ничего. Только солнце и небо. Солнце улыбалось. Я улыбнулся тоже и шагнул.

Третий слой рад был меня видеть. Он всегда рад меня видеть. Даже тогда, когда я прихожу убивать его жильцов.
Я стоял на невысоком холме, у подножия холма протекал ручей, за моей спиной лежали какие-то живописные развалины, на синем небе улыбалось солнце и ветер качал тонкие бархатные островки маков.
Маки. Символ неизбежной боли. Для меня одного.
Я улыбнулся, с легкой печалью и благодарностью принимая подаренное предзнаменование. Обернулся.
Они бежали ко мне от развалин. Перекошенные лица. Злые глаза.
Ну, точно. Не с черного рынка отрава. На черном такое не продают. Разве только…
Последний переход окончательно доконал их. Я увидел в руке ближнего из них пистолет.
Как, все таки, примитивно устроены люди. Сталкиваясь с неизвестным – хватаются за то, что придает им уверенность в обыденном. Зря. С неизвестным это не работает.
- Не стоит. – Сказал я, видя, как поднимается рука с пистолетом. Но он не готов был слушать.
- Сука!
- Ну что ты так за…
«Так зацепился за это слово», - хотел сказать я, но не успел. Его палец надавил на курок, и черное дуло, направленное мне в грудь, дрогнуло. Потом оно дрогнуло еще раз. И еще. Его палец продолжал судорожно жать на курок даже тогда, когда в обойме не осталось ни одного патрона.
Странно, но даже в таком состоянии он попал. Почти. Первая пуля прочертила воздух возле моего бока. Шесть остальных легли рядком. Засели во мне злыми черными осами. Жгучей досадой. Едва терпимой горечью на языке. Маки понимающе кивали.
Хватит.
Он продолжал жать на курок еще тогда, когда я оказался рядом и моя прохладная ладонь легла на его горячий лоб. Одним движением я забрал себе его память о последних сутках, другим – мягким толчком в грудь, выпихнул на первый слой. Второй соображал быстрее. Он развернулся и попытался бежать. Но убежать от Ходящего на третьем слое? Утопия. Я забрал его память и отправил его на первый вслед за… Кем они были друг другу? Ну, пусть – за напарником. Маки все так же понимающе кивали.
Я спустился к ручью, стоя над ним, поднес к губам сжатый кулак и сдул с него невесомую металлическую пыль. Пыль смешалась с водой и ветром. Пусть. Металл первого слоя недолго пробудет здесь. Он слишком тяжел. Слишком чужд. Третий слой отторгнет его и завтра утром человек, имя которого я теперь знал, обнаружит в своем пистолете полную обойму.

 

Огненной песней

Феникс жжет небеса.

Будет гроза.

Мечутся искры.

Стонет пламя костра

В серых глазах.

Есть еще мысли.

Если сложишь в слова,

Можешь сказать.

Есть еще время

Этой ночью без сна.

Завтра война.

 

А послезавтра может уже не быть…

 

Время для песен

Скоро выйдет совсем.

Пой менестрель.

В тесной палатке

Нынче ночует ветер.

Стынет постель.

Время для битвы

Скоро станет твоим.

Не упусти.

Сердце разбито.

Славу с поля в горсти

Не унести.

 

А послезавтра кто-то споет про нас…

 

Нарисуй мне судьбу на траве припорошенной инеем.

Нарисуй мне любовь на обманчиво мягком речном песке.

Подари мое имя отрывистым черным линиям,

Невесомым чернильным штрихам в заброшенном дневнике.

 

Нарисуй мне жизнь потоками света лунного.

Нарисуй мне смерть в неизвестном, далеком чужом краю.

Нарисуй меня. Дикую, дивную, чуть безумную.

Совершенную, нежно любимую… Не твою.

В первых днях января я заказал на китайском сайте посылку – брелок для ключей. Гонять из гонконга один брелок мне показалось нерациональным. Лис покопался на сайте и добавил к брелку две пары наушников и зажигалку.
Посылка пришла через четыре недели. В яркой бумаге с китайскими иероглифами лежали две пары наушников и зажигалка. Брелка не было. Я повздыхал и забыл. Идти ругаться из за брелка за 2 доллара мне было лень.
Наушники оправдали ожидания, и в начале марта Лис заказал на китайском сайте плеер. Через четыре недели в ящик кинули извещение. Я принес его домой.
- Лис, - сказал я, разглядывая извещение. – Сколько весит твой плеер?
- Хрен знает. А что?
- Да тут на извещении стоит вес. Девять килограмм.
- Не может быть.
- Вот и я думаю.
- Может там инструкции?
- Ага. На тридцати языках.
Посмеялись и забыли.
Через несколько дней я пришел на почту. В помещении шириной два на два шага ждала очередь. Восемь человек. Я пристроился в конце.
- Возмутительно. – Говорил мужчина в кепке. – Где моя посылка?
- Ищем. – Отвечала почтовая дама. – Ждите.
- Я уже двадцать минут жду.
- Еще подождете. Следующий.
- Простите. Тут какая-то ошибка. – Сказала женщина в пальто. – Это не моя посылка. Моя – должна быть на четыреста грамм больше.
- Ерунда. – Ответила почтовая дама. – Не обращайте внимания. Утряслась по дороге. Это бывает. Расписывайтесь и забирайте. Следующий.
- Мне отправить письмо. Заказное. – Сказала девушка в куртке. – Вот.
- Не могу принять. – Ответила почтовая дама. – У вас уведомление заполнено на старом бланке. Старые бланки мы не берем уже месяц.
- Хорошо. – Вздохнула девушка. – Дайте мне новый бланк. Я заполню.
- Не могу. – Невозмутимо ответила почтовая дама. – Новые бланки еще не напечатали.
- Так что же мне делать?
- Приходите через месяц. Следующий.
- Это снова я. – Сказала дама в пальто. – Это точно не моя посылка. Я проверила. В моей должны быть книги. А тут варенье.
- Какое еще варенье!? – Грозно спросила почтовая дама.
- Фейхуевое. – Сказал мужчина в кепке.
- Как вы догадались? – Удивилась женщина в пальто.
- Я не угадал. Я знаю. Это моя посылка.
- Это возмутительно. – Сказала женщина в пальто.
- Конечно! Зачем вы чужую посылку взяли? – Грозно насупилась почтовая дама.
- Так вы мне дали!
- Надо было не брать. Мужчина, забирайте ваше варенье.
- А я? – Спросила женщина в пальто.
- А вы ждите. Следующий.
- Мне бы получить посылку. – Смущенно сказал я и протянул извещение.
- Вот ваша посылка. – Сказала почтовая дама, протягивая мне сверток размером с почтовый конверт.
- На извещении стоит вес девять килограмм. – Робко удивился я.
- Ну, знаете! – Уперла руки в бока почтовая тетка.
- Я понял. – Быстро сказал я. – Утряслась по дороге.
- Следующий!
- Проверьте посылку. – Посоветовал мужчина в кепке. – А то вдруг там варенье.
Я вскрыл сверток.
На мою ладонь выпал брелок.
 

Кабинет нашей дирекции ремонтируется.

Временно, они обитают в маленьком кабинете без окон.

Когда-то это было складское помещение.

Потом туда стали на постоянку поселять всех, для кого места нет или оно занято.

Для этого кабинетика у нас пообвыклось название "шкаф".

Сегодня приходит к директору посетитель.

Спрашивает меня - "Где директор".

Я, задумавшись о своем, машинально махаю рукой в сторону кабинетика.

- "Как обычно. В шкафу сидит."

Глаза посетителя нужно было видеть. 

Вода играла прозрачностью хрусталя.

Солнечные стрелы, вонзаясь в поверхность озера, прошивали его толщу до самого дна.

На дне лежал я, позволяя стайке радужных рыбок носиться вокруг.

Пропускал сквозь пальцы белые волны песка.

Внезапно, что-то больно дернуло меня за волосы.

- Ай!

Я вскинулся, успевая заметить, как стремительно несется к поверхности перламутровая бусина, одна из многих, затерявшихся в моих волосах.

Спустя некоторое время, перед носом моим спустился и закачался рыболовный крючок, с нанизанным на него червяком.

Я решил пошутить.

Снял с волос еще одну бусину, нанизал на крючок и слегка потянул за леску.

Едва успел отдернуть руку.

Бусина унеслась вверх стремительно, крючок чуть не распорол мне перепонку между пальцами.

Я поднялся к поверхности, выглянул.

Девочка лет восьми, сидела на плоском камне, опустив в воду ноги.

На земле, возле нее лежала самодельная бамбуковая удочка.

Меня девочка не видела.

Она рассматривала бусины, лежащие на ее ладони.

Я вынырнул в метре от нее, положил локти на плоский, нагретый солнцем камень.

- Привет.

- Ой! – Удивилась девочка. – Русал!

- Тритон. – С улыбкой, поправил я.

- Тритон же – ящерица. – Недоверчиво сощурилась девочка.

- Мне виднее. – Осклабился я.

Она заметила бусины в моих волосах и поняла.

- Ой. Это твое. – Девочка смутилась. – Возьми.

- Оставь себе. – Мне нравится быть великодушным.

- Тебя только за Смертью посылать!

Пустотник спускался с холма.

Солнечные зайчики, хохоча, ныряли в его распущенных волосах.

- На полчаса, буквально, оставил. Ты уже отрастил непотребное и заигрываешь с девушками.

«Девушка» польщено зарозовела.

Я вскинул хвост, и окатил Пустотника веером брызг.

Назвать такое роскошество «непотребным»! Хам!

- Прекрати на меня наговаривать! Эта милая леди сама меня поймала. Буквально, пленила!

- Да? – Пустотник не скрывал скепсиса.

- Подтверди!

- Подтверждаю.

Девочка гордо продемонстрировала самодельную удочку.

Пустотник, вскинув брови, изучил «орудие ловли».

- Верю. А скажи мне, милый ребенок, ты собираешься есть эту «Золотую рыбку» или загадывать желание?

- Желание! – Радостно захлопала в ладоши девочка. – Я хочу вишневый пирог и земляничное варенье!

- А я хочу свою копченую рыбу. Намек понят?

- Злые вы! – Насупился я. – Первый трофей положено поцеловать и отпустить, а не заставлять работать.

- Сейчас я тебя поцелую.

Тон Пустотника показался мне подозрительным.

- Ладно, понял… Иду уже.

Я булькнул, и, постаравшись поднять как можно больше брызг, нырнул.

Девочка хохотала.

 

Когда я, неся за жабры, большую радужную рыбину, поднялась по деревянным ступеням на веранду, коптильня была уже набита ольховыми опилками, а на столе, неприлично пузатая, красовалась банка с вареньем.

Пустотник быстро обернулся через плечо, заценил мой белый сарафан с подсолнухами, успокоено моргнул.

Я посмотрела на него укоризненно – «Да, оделась я. Что я – совсем что ли!?»

Он молча пожал плечами – «Откуда я знаю?»

Я плюхнула на пол возле него рыбину и уселась за стол.

- Угостишь вареньем?

- А где русал? – Девочка не узнавала меня.

- Уплыл. – Я потянулась за ломтем хлеба.

- Не давай этой ведьме ничего! – Пустотник орудовал ножом. Во все стороны от него летела рыбья чешуя.

- Как это – «не давай»!? – Справедливо возмутилась я. – Я добытчик! – И тут же, окунулась локтем в варенье.

Над озером, догорал лиловый закат четвертого слоя.

 

Слой.

Рейсовый автобус несется сквозь ночь, выхватывая светом фар, кусты и деревья.

Дорожное покрытие кидается под колеса.

Дорога хорошая, без выбоин и колдобин.

Узкая только.

Только автобус и может проехать.

Впрочем, я никогда не видел здесь встречных.

Это дорога в один конец.

В салоне восемь пассажиров и я.

Трое - люди.

Пустотника сегодня нет.

Это легкий маршрут.

Мое дело - проследить, чтобы все добрались и вышли на нужной остановке.

Пассажиры спокойны.

Я трясусь на сиденьи в самом конце салона.

Кручу в руках кубик рубика.

Дождь начинается внезапно.

Несколько тяжелых капель со стуком ударяются по крыше.

Следом, обрушивается плотный поток воды.

С дождем приходят огни.

Бледно-сиреневые шаровые молнии шарятся по кустам вокруг автобуса.

Пассажиры посматривают в окна с интересом, но без паники.

Одна из молний, вдруг выскакивает из кустов, ударяется в стекло автобуса напротив МОЕГО пассажира, растекается по стеклу лиловой кляксой.

Огонек просачивается внутрь автобуса, перетекает на пассажира.

Человек, молодой парень в кепке, повернутой козырьком назад, удивленно смотрит, как ползут по рукам ветвистые разряды.

- Заземлись.

Я вырастаю рядом.

- Заземлись сейчас же.

Он не понимает.

Я беру его руку, и заставляю сомкнуть пальцы, на металлическом поручне, приделанном к впереди стоящему сидению.

Ветвистый разряд сползает по поручню вниз.

Я сажусь рядом.

Молчу, в ответ на красноречивые, горящие любопытством, взгляды моего пассажира.

Дождь прекращается внезапно.

Автобус теперь едет, со всех сторон окруженный туманом.

Бледные усики тумана тянутся из плотного марева, осторожно прикасаются к автобусу, и и спуганно отдергиваются. 

Автобус останавливается.

Открываются двери.

Оттуда, снаружи, пахнет травой.

Пассажиры, мои и мороки, поднимаются со своих мест и тянутся к выходу.

Я отодвигаюсь, чтобы дать моему пассажиру выйти.

- Твоя остановка. Выходи.

- А если я не хочу? Я хочу ехать дальше.

Я пожимаю плечами.

- Дальше еду только я. Тебе туда не надо. Поверь. Выходи.

Он смиряется и идет к выходу.

Начинает спускаться, но на последней нижней ступеньке останавливается, смотрит на меня.

Я киваю.

Тогда он делает еще шаг и ныряет в туман с головой.

Двери автобуса закрываются и он отъезжает.

Я опускаюсь на ближайшее сиденье, прячу лицо в высоком воротнике куртки и задремываю.

Это спокойный маршрут.

Слой.

Мы идем по городу, мимо ярких реклам и горящих витрин. Тротуары полны прохожих. Люди, и мороки.

Сегодня на мне женское тело, серые джинсы и белая майка с Микки-Маусом. Не люблю Микки-маусов. Впрочем, эта шутка слоя вполне безобидна.

Со мной Пустотник. Он выглядит... Как может выглядеть Пустотник? Что может в нем поменяться? Цвет волос, разве что. И то, очень редко.

Мы останавливаемся перед ночным клубом. Очень дорогое заведение. И очень скучное. В другое время, меня в подобное место и волоком не затащишь. Но сегодня там наш пассажир.

Мордоворот у входа, придирчиво оглядывает наш прикид. Ухмыляюсь. Мордой не вышли.

Делаю несколько шагов вперед. Он напрягается.

- Меня здесь нет. - Говорю я, приблизив к нему лицо.
 И тут же перестаю для него существовать.

Цепкий взгляд впивается в Пустотника.

- И его здесь нет. - Спохватившись, добавляю я.

Взгляд проходит насквозь, и устремляется на улицу.

Делаю несколько шагов по освещенному фойе. Оборачиваюсь, через плечо.

Пустотник стоит напротив вышибалы. Его лицо, в нескольких миллиметров от лица морока. Наверное, тот должен чувствовать на своем лице дыхание моего спутника. Но он старательно ничего не замечает. Пустотник наклоняет голову набок. Выражение лица у него, эдакое...

Слишком поздно успеваю понять, что он собирается сделать.

- И тебя здесь нет. - Говорит Пустотник, и втыкает палец туда, где только что был лоб вышибалы.

Моргаю.

Серый пепел, хлопьями, кружась, оседает на мостовую.

Морщусь.

- Зачем?

Пустотник пожимает плечами.

- А зачем он? Зачем все они?

Зачем мороки? Вопрос риторический.

Моя очередь пожимать плечами.

Поворачиваюсь и иду через сверкающий остекленный холл к лестнице на второй этаж.

Там - наш пассажир. 

Пятница. Вечер. Мадам пенсионного возраста оформляет в офисе заявку на ремонт своей квартиры.

- Значит, я правильно понимаю - мастер придет в понедельник, принесет с собой свой электроинструмент, и сделает мне ремонт?

- Да.
 -  Все это, конечно, прекрасно... Но кто мне оплатит электроэнергию?

Слой.

- Покорми рыбок.

Пустотник лежит на кровати. Не спит.

- Угу.

Подхожу к тумбочке. Рыбки на месте. Куда они денутся? Полупрозрачные, серо-голубые. Неспешно помахивают веерными плавниками. Летают вокруг растения в горшке, с длинными мясистыми листьями. Никак не могу запомнить название. Рыбки летают медленно. Вижу четыре. Должно быть пять.

- Ты когда их в последний раз поливал?

- Не помню.

Наклоняюсь и поднимаю с пола одну.

- Засохла.

- Кинь в аквариум.

 - Угу.

Аквариум стоит рядом. Желтая вода побулькивает. На дне аквариума, стоят, полуприкопанные в грунт, три стеклянные семистаграммовые банки. В одной банке колышутся водоросли. В двух других копошится мотыль. Кидаю рыбку в аквариум. Она медленно погружается на дно.

Водоросли сьедят.

Беру пульверизатор и опрыскиваю рыбок. Они веселой стайкой мельтешат в облаке брызг. Сачком вылавливаю из банки щепоть мотыля. Жду, пока стечет вода, и пересыпаю на ладонь. Протягиваю рыбкам.

Рыбки, мельтеша плавниками и отталкивая друг-друга, едят с ладони корм.

Зыбь...

Мир.

Зона отдыха.

Таймер, истошно верещит дурным голосом откуда-то из-под кровати.

- Черт!

Спускаю ноги на холодный пол, нащупывая тапочки и таймер. Отключаю таймер и топаю на кухню ставить чайник.

Пустотник лежит на кровати, закутавшись в одеяло. Спит.

Теперь положено 16 часов отдыхать...

Они всегда будут для меня символом необходимой боли...

 

1.

«Когда бы лунный серп сиял сильней,

Я б лучше видел, кос твоих волны.»

Когда б жила любовь в душе твоей,

Меня мог видеть ты и без луны.

 

2.

О твоей красоте не сложу я стихов.

О твоей красоте не скажу я стихов.

Я желал бы, поверь! Но, как быть, если нет,

Ни в одном языке подобающих слов?

 

3.

«Люби меня, как я тебя люблю!»

Шипя, шептало дерево, углю.

«Лобзай меня, как я тебя лобзаю!

Гори во мне, как я в тебе горю.»

 

4.

«Я жажду власти!» Все в твоих руках.

«Я жажду славы!» Все в твоих руках.

«Я жажду истин, кои неизменны!»

Будь милосерден, к дураку, Аллах!

 

5.

Когда раздавали умелые руки, я был, видно, пьян.

Когда раздавали расчетливый ум, я был, видно, слишком трезв.

Когда я пришел, оставался только язык.

Я взял два. Пусть будет. Вещь, говорят, полезная.

 

6.

«Что жизнь моя?» Песочные часы.

«Что смерть моя?» Песочные часы.

«Но как достичь бессмертия? Скажи!»

Разбей стекло. В руках песок неси.

 

 

Нас будит голос электронных птиц.

Мы пьем горячий сок  кофейных зерен.

И нас глотают лабиринты лиц,

Где каждый шаг весом, но иллюзорен.

 

Мы ставим подпись понизу листа,

И прочно вязнем в матрице дресс-кода.

Мы шли, занять здесь первые места,

Но нам достались, как всегда, у входа.

 

Мы живем в нарисованном мире.

Мы течем в нарисованном море.

С каждым днем, в себя

Все трудней верить.

Каждый вечер в твоей квартире,

Каждый день на твоем мониторе,

Три открытых окна

И ни одной двери.

 

Мы прячемся от солнца, как кроты,

Но липнем к телевизорному свету.

Там девушки нездешней красоты

Сияют, как рекламные буклеты.

 

Кипит и манит глянцевая высь.

Она огнем и фейшеном богата.

Как мягкая игрушка, присмотрись.

Снаружи мех, а в середине – вата.

 

Мы живем в нарисованном мире.

Мы течем в нарисованном море.

С каждым днем, в себя

Все трудней верить.

Каждый вечер в твоей квартире,

Каждый день на твоем мониторе,

Три открытых окна

И ни одной двери.