Она нежилась на пляже… и, хотя погода что называется «нелётная», но она никуда не уходила, просто раскинула красивые ноги и руки и вдыхала тугой северный ветер своей высокой грудью, наполненная возвышенными мыслями о прекрасном.


Весь день я, простой солдат, любовался ею в ТЗК – трубу зенитную командирскую, и она даже перестала меня замечать, как будто так и должно быть – она лежит у моих ног, а я пялюсь на неё в окуляры, рисую её портреты, засекаю по времени любое изменение в её лице, и по первому зову готов принести ей хоть чёрта в коробочке, хоть самоё себя без остатка.

Старшой откинулся на ящике с песком, которым по идее нужно тушить пожар любви, но только что-то никто особо её не любит… кроме меня… но разве потушишь этот пожар одним ящиком с песком!
У Каирыча запрещённый маленький приёмник, он в полудрёме крутит колёсико, и остановился на знакомом хрипатом голосе:

… Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже
Нужны - как в бане пассатижи.

А я удивляюсь – неужели он её не видит… или стал равнодушен к её прелестям?

Вот она подмигнула мне облачком, укуталась в белую шаль тумана… и я перестал наблюдать тонкие линии её тела… где копошатся таракашки МСТБ (малый сейнер), где маячит на горизонте ПСКР (пограничный сторожевой катер), где в нейтральных водах бродят неприкаянные корабли НАТО – мол, НА ТО и они в Балтийском море, чтобы карась, то бишь я, не дремал.

Дедушка устал служить, он расстегнулся, пытается на неровной поверхности чуток вздремнуть, а я стою на парапете, на самом ветру, раскрыв треногу и оглаживаю глазами её, мою ненаглядную. Она явно со мной кокетничает, что-то ещё меня ожидает дальше на этом солёном ветру Эстонии!

Мне некогда смотреть в тыл, на шоссе Ленинград-Таллин, по которому пыхтят машины, несущие чужие, такие загадочные для меня жизни. Ведь у меня есть она… кажется, я уже изучил каждую линию и каждый волосок, но всякий раз я наблюдаю на её лице новое выражение… сегодня это марь… видимость падает… и хотя ветер ласкает её мантию барашками, и даже сдувает пену её жизни, но она всё такая же неприступная… очевидно, я очень ей нужен, вот такой солдат, замирающий от её солнечных улыбок, которые она, дразнясь и подначивая, посылает кому угодно, но только не мне…

Короля делает свита, а у этой Королевы в свите числятся сотни и тысячи таких же, как я счастливых и несчастных, в зависимости от того, каким местом она повернётся и как улыбнётся или поморщится… и тогда у нас либо вся грудь в крестах, либо голова в кустах…

В последнее время у меня все сны только про неё, и каждый раз, когда меня отправляют в наряд, я надеюсь, что смогу хоть чуть-чуть постичь её тайну.

Темнеет. Ефрейтор Каиров совершенно не по уставному разлёгся прямо на полу, подложив под голову подсумок, прикрыв лицо зелёной фуражкой, и прищемив левый глаз, по-прежнему слушает радио, очевидно, ждёт не дождётся, когда же видимость на участке упадёт. И тогда он попрётся вниз, в кирпичную постройку тридцать второй позиции, достанет железные ящики и начнёт над ними колдовать, с форсом привлекая её внимание. Тут, на ветру, ему соблазнять её неинтересно – ну что толку средь бела дня стоять на вышке и глазеть! А вот когда он установит металлическую треногу, сориентирует по горизонту и по северу, потом ловко водрузит волшебный ящик под названием «Кредо», привинтит к треноге, откроет крышку, приделает к бокам ушки, протянет кабель внутрь позиции, заведёт шарманку, чтобы там прикорнуть на калорифер и мурлыкать в такт песне:

А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже
Нужны - как в русской бане лыжи! …

она вся-вся будет только его… такая вот петрушка, рядовой! Мне останется лечь на боба и не дрыгаться.

Ведь она, эта капризная барышня в лёгком ситцевом платьице и в гармонирующих с её красивыми коленками сапожках перестанет на меня обращать внимание и будет вся во власти Каирыча, и по малейшему его мановению будет то ластиться к нему, то грозно раздавать пощёчины.

- Ну, всё, пора! – наконец поднимается ефрейтор. – Если что, звони и пиши ей письма! – насмешливо говорит он, открывает люк вышки и медленно спускается вниз..

Она даже не обернулась на Каирыча, но он себе цену знает - всё-таки солдат второго года службы это не первогодок, так что она, как любая женщина, должна каким-то шестым чувством выбрать его. Я ужасно ревную… и пытаюсь надышаться, как перед смертью, лишний раз протираю окуляры ветошью и снова на стыке реальностей.

Последние десять минут чудесного беззвучного общения, я снова окинул её взором – и она по какой-то своей чисто женской, непонятной мне прихоти… бросила мне случай, которого боятся все пограничники, и которого жаждут дождаться все мальчишки, ещё не знающие, кем им придётся стать на краю нашей родной земли.

Среди бурлящих волн, на самом абрисе сознания, там, где белые барашки невинно пасутся, тыкаясь друг другу в зад, а их северный пастух стрижёт пенистую шёрстку и сгоняет на берег, там, где её пушистая мантия чуть-чуть освобождает взорам прелести, я увидел что-то такое, что не вписывается в нормальный ход нашей военной и уставной жизни. Вот значит, как ты решила меня соблазнять! Ну, ты проказница!

Да, я зачикировал цель… и это был не кит, который шумно выдыхал свою песню для китихи, что давно уже уплыла в Атлантику… это не подводная лодочка вражеских государств, что так и норовят нам, строителям самого светлого и доброго советского общества, подгадить, и даже не быстрый катер, вторгающийся в её нежные оберегаемые мыслью моей и каждым пламенным взором пределы – это просто косматое нечто… то ли дерево, за которое держится боевой пловец, то ли бревно, на котором привязан контейнер с контрабандой…

Цель! Вот она, моя цель! Сейчас я взовьюсь алым знаменем и привлеку её внимание! Это мой шанс! Хотя… если только я начну поднимать шухер, столько людей пострадает, будет мучиться и от зависти, и от необходимости выполнять миллион обязательных ненужных дел, втайне и даже наяву проклиная меня за это моё первое самостоятельное решение… что же делать?

- Каирыч! У нас гости! – решаюсь я, как будто это такое счастье, встряхнуть всех, упрямо показывая на неё, на то, что вдруг открылось мне… но мой старший только покрутил пальцем у виска… не верит… не верит, что она взяла и отдалась мне вот так, без прелюдий, без сложных технических устройств… а просто обняла и показала самое сладкое на десерт…

- Ну что делать-то?! – снова кричу я с вышки, и мой старший брат погранец не разделил мой восторг и с изрядной долей пофигизма махнул рукой, мол, раз она тебе отдаётся тут и сразу, дерзай! Только не торопись, овладей ею с чувством, с толком, с расстановкой…

Я достал свою трубку… и нежно оглаживая её, спел свою военную песню победы, и даже на заставе услышали её, хотя никто не выразил особой радости, и почему? Неужто им неприятно, что я в такой темени разглядел нечто невероятное… ну зачем им такие скучные цифры, когда пришла она, какой у неё размер там или там… вот она подгребла к моей вышке из самых заветных снов и, запрокинув голову, рассматривает меня, мол, что это за насекомое, которое тоже жить и любить хочет… Она так смешно смотрится в зелёной фуражке, интересно, какой мой собрат подарил ей за те мимолётные радости, что она источает всем своим девичьим существом!
- Туля сиа, Пиир! Иди сюда! – подзываю я красавицу, даже не надеясь на взаимность, просто из юного азарта – а вдруг?

- Пеленг триста десять, дистанция восемьдесят, неопознанная цель, - несётся по проводам, и я не вижу, что происходит, но чувствую, как она улыбнулась… ей и вправду смешно, что мы ещё делим порой мир на наше и не наше, хотя уж кому, как не ей, знать, что такое наше и с чем его едят!
- Ты охренел! – ехидничает на заставе дежурный, прямым текстом, наплевал на прослушку. – У тебя видимость тридцать, а ты даёшь восемьдесят кабельтовых… да и пеленг далеко за стыком, на «Эталоне», там ни хрена не пасут, а ты решил прогнуться! Батя на выезде, он тебя как тузик грелку порвёт…

Нет, это совсем не песенно прозвучало, и даже с крепким словцом, и Каирыч со смеху чуть было не справил малую нужду прямо там, в позиции внизу, подслушивая, как Шар строгает меня… хотя это ведь и его касается, он же старший… но дедушки не понимают, что моя возлюбленная уже подняла ножку на первую ступеньку… и впереди ещё девяносто два шага и она попросится ко мне в будочку… чтобы лично поглядеть… или даже попробовать со мной… или фунтик изюма, или вагон и маленькую тележку всяческого лиха.

Они потешаются, что при видимости тридцать я вижу на восемьдесят кабельтовых, они даже не поверили, что эта загадочная девушка уже поднимается ко мне наверх и стучится в люк вышки, и даже Каирыч, на глазах у которого разыгрывалась наша любовная история, только усмехнулся, сплёвывая по обыкновению себе под ноги…

Тук-тук! Чу! Это она… я открываю люк… но вместо неё вползает разъярённый батя… и как же он быстро приехал… да ещё с тревожной группой… он учения хотел проводить, а я ему обломал весь кайф… хотя нет… и она осторожно влезла на вышку и, показывая нежной ручкой вот так «тссс…», просит не выдавать её… оказывается, батя, несмотря на то, что постоянно искал встречи с нею, ни разу не сподобился лицезреть… а я… вижу её! О, какое чудо! Я улыбаюсь, как дурачок, и батя совсем не просекает причину моего неадеквата… и кажется, мне светит сесть на гауптвахту за то, что я издеваюсь над всеми…
- А ну покажи, где ты обнаружил эту чёртову цель! – он трясёт меня, как будто просит очнуться от спячки или кайфа… и только после того, как она кивнула мне головой, я встряхнулся и наставил трубу ровно на то место, где я только что зачикировал нечто…

Батя уставился в окуляры… но ничего не видит, да и немудрено, ведь она уже спрятала интимные места под пеленой тумана, и теперь ни хрена там ничего не видать! Да ещё темень… и только в тёмном заливе кое-где мелькают всё те же бараньи спинки…

Батя тоже приложился к трубке и в самых изысканных выражениях попросил, чтобы соседи, влюблённые заочно в неё, но никогда её не видевшие, посмотрели туда же, где среди пенящихся волн на берег несётся не кит и не подводная лодка, а бревно с боевым пловцом, или грузом… но там чрезвычайно удивлены… девушка тут же прыснула со смеху, вызывая во мне потуги засмеяться… на «Эталоне» никто эту цель не ведёт, более того, они посоветовали шутника (ну то бишь меня) посадить в холодную, поскольку я просто придуряюсь над всеми, ведь по моим координатам цель у них под носом… но её там нет… лишь она шаловливо взирает на меня сверканьем своих пронзительно красивых глаз, и в голове моей проносится продолжение песни:

И уже плевал я с Эйфелевой башни
На головы беспечных парижан!

Но плевать мне не пришлось, батя сначала прошёлся по моей родословной, потом дошёл до самого страшного своего ругательства «студент», и только её улыбка как-то меня ободряла… милая, милая моя фея, которой я уже отдал полгода своей чистой и непорочной жизни.

- Где доказательства, что там есть цель? Кто её ещё видел, если твой старший пошёл в отказ? – где-то так, но более жёсткими словами батя смачно пытается меня, влюблённого в ту, что прячется сейчас в уголке на том самом ящичке для песка, привести в чувство.

Она тут же показывает пальчиком на журнал наблюдений, и я тычу туда же своей огрубевшей в постоянных упражнениях с лопатой, топором и штык-ножом рукой.

- Так, ну ну… - батя читает и бледнеет… если я записал в журнал наблюдений, то нужно принимать меры… либо меня скидывать с вышки, либо тут же сажать и разоблачать, как врага народа… либо поднимать всех от мала до велика во всех войсках и выстраивать не парадом, а оцеплением вдоль каждого куста и забора, чтобы ни одна звиздануто-полосатая гадина не проползла вглубь нашей территории. Иначе всем хана… нет более страшного слова для пограничника, чем «прорыв»… за это всем устроят кирдык и проклянут аж до асьмого коленца… изнасилуют перед строем и запечатлеют позор документально.

- Пеленг… дистанция… - батя чуть не плачет… вот ведь пришлось ему набрать на заставу студентов… и студент вместо того, чтобы посоветоваться со старшим наряда или умудрёнными товарищами, уже и сообщил на заставу, и в журнал наблюдений записал своё любовное послание…

- А сейчас, видишь ли ты сейчас что-то? – спрашивает майор Туликаев, и сержант Балабанов, который тоже пролез наверх, показывает мне пальцами решётку, мол, посадят меня за фигню, точно… и только она мне подмигнула, но ни сержант, ни майор вновь этого не видят, наверное, у них крышу сносит от осознания собственной важности, и её они не замечают…

Я вышел на парапет… Смеркалось… в звёздном небе только проблески летящего самолёта… снизу ожидает грозы бедный Каирыч, который обматерил меня тоже, поскольку только я устраиваю всем пролёты, вижу всякую хрень и общаюсь с духами…

- Вижу и сейчас… воздушную цель! – рапортую я, беру журнал и, подсвечивая себе глазами, пишу, едва различая буквы, наглея с каждой минутой, так, что Балабанов окосел от зависти, а майор готов меня придушить. – Боинг-747, высота 7000 метров, рейс «Москва-Париж», курс двести семьдесят.

Я записал в журнал, тут же промурлыкал эту песенку на заставу, и мой старый друг, на том конце провода, наверное, впервые испытал квалифицированный оргазм – эх, Гош, ты бы видел, с кем я сейчас нежно держусь за ручку, кто улыбается мне и воркует на ушко! А сердце моё стучит, ведь решается судьба – и не только потому, что она рядом, а потому, как если не подтвердится мой наивный бред, она отвернётся от меня надолго, упекут в холодный подвал, куда никто не мечтает садиться, но если не посидел – вроде как и не солдат вовсе.

- Ну студент! Держись! - грозит мне майор, снова жмёт на трубке тангетку, и просит соединить его с дивизионом ПВО, ну тем самым, над которым потом, через год, очень кстати для кого-то пролетит на Красную Площадь подготовленный нашими спецами воздушный хулиган. - Алё, сосед… слушай, что за самолёт сейчас над нами?

Майор в воспитательных целях подзывает меня, чтобы я прижался ухом к трубке с другой стороны и внимал позору, но там какой-то простуженный голос, запинаясь от удивления, что погранцы это спрашивают, отвечает:
- Веду по коридору цель – Боинг-747, высота 7000, курс двести семьдесят, рейс…
Я даже не могу расслышать, поскольку майор чуть не в обмороке… а Балабанов уже и не знает, что делать, то ли смеяться, то ли поддерживать майора…
- … рейс Москва-Париж! Конец связи.

Батя перевёл дыхание, потом окинул меня каким-то особым прослезившимся взором, и мне вдруг стало так его жалко, до боли в сердце, ведь не его сейчас тихонько пощипывает по икрам она, а меня… и не его она выбрала… а ему… сходить с ума от того, что на заставе служат студенты… и крутят на глазах у него романы с этой прелестницей, ведь ему, старому израненному труженику, она даже не улыбнулась.

Но майор Туликаев - пограничник, служил в Афгане, там же его контузило настолько, что он возненавидел врачей, белый цвет и студентов заодно, поэтому он пришёл в себя и тут же взял быка за рога:
- Заставу в ружьё! Включить прожекторы! Я знаю, что туман, всё равно врубайте! Передать на сторожевик и оперативному дежурному. Начать прочёс местности на стыке с «Эталоном». Я иду с тревожной группой. Всё, до связи.

И они вместе с пребывающем в ступоре Балабановым спускаются впотьмах на грешную землю… а она, моя милая, прильнула ко мне… обняла меня… и поцеловала так, что я чуть не спрыгнул с вышки, и как молодой кобелёк, не стал скакать от радости по звонкому песочку, чтобы ухватить этот миг волшебства и любви…

А потом они, мои боевые друзья, пробежав по песку эти восемьдесят кабельтовых нашли… упали обессиленные от бега на то самое дерево, с ненормальным утолщением у корня, которое вполне издали можно было принять за голову боевого пловца… за плавник китёнка… или за странного вида миниатюрную японскую подводную лодку, которую случайно подняло смерчем в облака, пронесло над СССР и плюхнуло аккурат в Финский залив… и как только осмотрели дерево, обшарили окрестности, отлегло у всех от сердца… и Каирыч медленно вращал ушами «Кредо»… не подпуская меня к локатору… чтобы я чего доброго не зачикировал новой цели… хотя бы этой ночью...

Мы же ходили с нею на боба… устроились удобненько в ложбинке и смотрели на звёзды… и я напевал ей… под мерный прибой моря и стрекотание кузнечиков:

В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке!

только при этом уже не хрипел, а просто напевал музыку наших грёз… и она… призналась мне, что уже давно любит меня… эта шаловливая девчонка с голыми коленками в белом цветастом платье и с эстонским акцентом.

А потом, после наряда, Каирыч и Шар созвали всех свободных от нарядов дедов в бытовку и стали с пристрастием меня допрашивать, как я определил, что самолёт этот Боинг-747, что рейс – «Москва-Париж», ведь батя пережил натуральный стресс и сам полез искать эту цель, забыв про свой радикулит … и я честно сознался боевым братьям… что я через Гоша раньше связывался с ПВО и узнавал, что это за один и тот же рейс летает над нами в это время… и когда ребята получили разгадку, все угомонились и с возгласами «ну Моцарт, ну дал!» удовлетворённо отчалили щемать в кубрик.

Но как бы ни пытали меня, я бы ни за что не рассказал им о том, какая у нас была бурная ночь ласк и нежности, любви и объятий, поцелуев и тихих рассказов самых сокровенных тайн с нею… ведь именно в этот день она меня выбрала раз и навсегда… прожгла моё сердце насквозь… волшебным поцелуем отпечатала на лбу звезду… но это наша великая тайна… только сейчас, через четверть века… я скажу тебе её волшебное имя… её зовут… Граница... и наша любовь… навсегда.

фото: вид со старой пограничной вышки около города Кохтла-Ярве (Эстония)

- Ну и везунчик ты! – подмигнул мне Пашка сразу после стрельб. Мы сидели под навесом и чистили пистолеты Макарова, которые изрядно закоптили за день. С утра мы только и делали, что кидались на старт и по сигналу уже старлея Мамонтова врывались в помещение, метались по узким коридорам, выбивали плечами двери, выскакивали на огневой рубеж и оставшиеся две-три секунды палили по пяти ножным или пяти головным мишеням… на точность… в десятку… если не хотели потом ползком возвращаться на учебный пункт Азери. Драконили нас по-чёрному, мне этот "макаров" уже снится...




- Отстрелялся на троечку, последнюю серию сорвал – споткнулся о порожек и разбил себе плечо о косяк… чего тут повезло-то? – не понял я кабана, хотя мы с ним уже столько намотали тренировок, что должны понимать друг друга с полуслова.

- Да я не про стрельбу, - похлопал меня по больному плечу Пашка, от чего дёрнуло током. - Я говорю, повезло тебе, что ты здесь, а не на заставе.

- Нифига себе повезло! В день пограничника мотаться по стрельбищу! Кабаны там веселуху гоняют, а мы все в копоти!



- Не секёшь ты, какой ты везунчик! У вас ЧП на заставе.

- А что такое? - внутри похолодело. - Там землетрясение? Астеройд ботнулся? Инопланетяне захватили что ли?

- Хуже, гораздо хуже! – грустно усмехнулся Пашка.

Руки у меня в машинном масле, я закончил чистку своей многострадальной пушки, вытер ладони ветошью и в задумчивости почесал себя за ухом… Что может быть хуже… загадками говорит кабан… но лицо его не выражало желания подшутить…
- Ваши мужика пропустили! – выдохнул Пашка.
- Врёшь! – резко отреагировал я.
- Да я тебе говорю, точняк пролёт на всю границу! – Пашка сплюнул.
- Откуда знаешь?
- Пока тебе Мамонт руку ставил, я сгонял на вышку – пацаны говорят, на границе шухер, «Успех» мужика прощемал… солдат сажают пока на губу, офицеров разжалуют и в увал.



«Успех» - это кодовое обозначение моей третьей заставы… внутри как будто напряглась какая-то струнка… нет, я не верю… наши не могли пропустить нарушителя границы – дисциплина на заставе на уровне, пацаны все с понятием, за станцией никто не щемит, чикируют, на учениях всегда в плюсе… И хотя я уже на губе парился не раз, но всё по делу, и наших командиров тоже было жалко… да, приплыли! Отпраздновали День Пограничника!

Ничего не боятся погранцы – ни стихии, ни войны, ни тюрьмы, ни второго срока службы… есть только один глубинный страх у зелёных фуражек – пропустить мужика… это снится нам в кошмариках, и мы вскакиваем в поту… этим пугают пограничника с первых дней службы… и мы до рези и кровавых слёз в глазах всю ночь вглядываемся в две зелёные полоски локатора «Кредо», мы жжём себе пальцы, чтобы не уснуть за «Донками» и «Наядами», мы втыкаем в икры иглы, чтобы не отключиться в секрете, мы мучаем себя и своих младших наряда, чтобы в сотый раз прочистить взглядом полосу уреза… нет, мы не можем пропустить мужика!



- Я не верю!
- Не веришь, сам позвони! – мрачно подтолкнул меня Пашка, собирая пистолеты. Я с тревогой на сердце двинул по лестнице наверх.

Пацаны из пункта управления стрельбами, когда узнали, зачем я подгрёб, дали телефон без разговоров – похоже, тут все в курсе, и мрачная тень всеобщего позора висела над каждым погранцом ракверского отряда.

- Алё! Успех? Галя? – кричу я в трубку, но на том конце кто-то незнакомый.
- Какая нахрен Галя! Кто говорит? – раздаётся рык… и этого кабана я не узнаю.
- Рядовой … на соревнованиях… узнать, как дела… думал, Гальметдинов на проводе.

- Твой Гальметдинов на нарах, как король на именинах… а тебе повезло, рядовой… всё, некогда говорить, тут комиссия! Мочи, кабан! – ответил незнакомый связист.



- Финиш! – говорю я Пашке. – Точняк пролетели… Галю посадили… на «Успехе» комиссия… связист чужой какой-то. Тоже сказал, что мне повезло!
- Нахрен нужно такое везение! – чертыхнулся Пашка, и мы пошли сдавать оружие. И только Мамонт, гонявший другую пару стрелков, довольный насвистывал, выходя из бункера – он ещё не знал, что мы все в глубоком пролёте. Вот уж кто везунчик… настоящий... не то что мы.



* * *
После соревнований мы ехали из Клайпеды насупленные… не радовали завоёванные потом и кровью призы и награды… даже Мамонт угрюмо смотрел в окно... переживал позор нашего погранотряда. Об этом потом будут рассказывать поколения погранцов, а наш отряд назовут именем нарушителя границы.

В расположение отряда плелись, как на казнь. Бросилось в глаза отсутствие солдат вокруг – всё вымерло, как будто по телевизору в первый раз показывали «Семнадцать мгновений весны» или играли наши с канадцами.

Старлей отвалил докладывать о прибытии, а мы остались у главного корпуса, удивляясь редкой тишине. Сзади чьи-то шаги.



- Что, солдаты, приветствовать офицера не умеем? – напал на нас сзади зам по тылу, хотя мы даже не успели его увидеть. – Это что у вас?

- Оружие, вещи, товарищ майор! Мы вернулись с соревнований!

- Ах соревнуетесь всё… с Мамонтовым? Туристы? А это что за окурки под вами, спортсмены?! Ну-ка подняли решёточку и выгребли всё… мигом! И не строй тут из себя цацу, я и не таких спортсменов обламывал…



И мы отложив свои вещи в сторону, прямо в парадной форме начали чистить крыльцо, поднимали решётку, выковыривая чьи-то окурки… Вот почему солдаты на территории не появляются, а если кто-то случайно выйдет, тут же линяет… офицеры лютуют… и это первый признак пролёта, всеобщей беды пограничников.

Стоило нам закончить уборку крыльца, мы поспешили слинять с этого места, пока нас не припахали покруче. Обойдя здание, затихарились под козырьком запасного выхода… если Мамонт пойдёт к КПП, мы его заметим, а при любом другом офицере заляжем на дно.

И тут я зачикировал до боли знакомую картину – губарь без ремня, а за его спиной солдат с автоматом. Сиделец нёс метлу… и начал шуршать, отгребая несколько листочков на заднем плацу. Присмотревшись, я узнал беднягу – это Гальметдинов, наш связист! Вот кто мне сейчас всё расскажет… я оставил всю команду под козырьком, и, несмотря на активные протесты Пашки, вылез из убежища пеленгом к своему заставскому дружку…



- Галя! Ты какими судьбами на губе?
- Солдат, назад! Не отвлекай арестованного от работы, - запрещал разговаривать конвоир из комендантской роты. Но вскоре и он меня опознал, это Зайцев Серёга, вместе чалились на учебном пункте Азери. – А, это ты! Здорово! Пацаны, давайте туда в угол, там не так заметно.

Мы передислоцировались в самый дальний угол плаца, Галя для вида махал метлой, а я прямо в парадной форме аккуратно приземлился на траву.
- Сколько тебе дали?
- Восемьдесят суток, - нехотя отвечал мой друг, медленно водя метлой по листьям.
- Не может быть! У нас больше десяти не должны давать!
- А мне дали восемьдесят… пока не околею.
- Да за что, Галя?
- Оставление поста в чрезвычайной обстановке.



И вот что я узнал из первых уст. Это произошло двадцать восьмого мая, в День пограничника, единственный наш праздник, как раз мы тогда только в Клайпеду приехали на соревнования по упражнению ПМ-4.

Легкомоторный самолёт «Сессна» нарушил морскую границу на участке между 8-й и 7-й заставой (морская граница – это линия на расстоянии 12 морских миль от берега, около 22 километров). Меняя высоту, пересек береговую черту между 3-й и 2-й заставами и углубился на нашу территорию. Потом этот немец прочесал через все барьеры и … сел на Красной Площади в Москве.



- Блин, он мог туда атомную бомбу притащить или химическое оружие, и столицу накрыть! – перебил Галю Серёга.
- Вот и нам сказали, что мы виноваты.
- Шурупы прощёлкали, а ты виноват?
- А хрен его знает… взяли и посадили…

Дальше Галя рассказал, что как только узнали о прорыве границы, вокруг стали кружить самолёты, вертолёты, а в погранвойсках началось форменное светопреставление. Собрали все журналы наблюдения со всех вышек всех застав. Расчет БИП рисовал план пролета и писал длинные подробные рапорты. Все командование отряда и начальников застав мучили в разных положениях на самом высоком уровне. Правда состава преступления не нашли, но на всякий случай влепили по строгому выговору.



Как же все происходило, Галя знал по разговору связистов из отряда. Да и на заставу приехал на следующий день разведчик, чтобы сообщить дурную весть.

Руст вылетел из Хельсинки в юго-западном направлении, то есть в сторону Балтики. Над Финским заливом он резко снизился, выключил автоответчик и видимо сбросил в море бочку с маслом, на этом месте нашли масляное пятно. Финны посчитали, что самолет упал в море, и начали спасательную операцию. Наш расчет РЛС ПВО все маневры Руста в нейтральных водах видел, и командование на всякий случай приготовило дежурную пару МиГ-23. Дальше Руст на бреющем полете повернул на юго-восток, пересек границу, прошел вдоль берега и прошил береговую черту между нашей заставой и "двойкой" в районе Кохтла-Ярве. После пересечения границы ПВО подняли истребители, те обнаружили Руста над морем, но сделать ничего не смогли, когда же «Сессна» пересекла урез воды, то цель потеряли. РЛС МиГ-23 по целям над землей работает плохо, а скорость не позволяет обнаружить визуально. Вертолеты же просто не успели.



Далее несколько раз поднимали истребителей, но после инцидента с южнокорейским «Боингом», сбитым в 1983-м году, когда ЦРУ на Дальнем Востоке проводило разведывательную операцию под прикрытием борта с мирными гражданами, действия ПВО были обложены огромным количеством инструкций, в которых написано «не сбивать!»

Поэтому никто из высшего руководства округов и военно-воздушных сил не взял на себя ответственность за уничтожение самолёта Руста, и он беспрепятственно пролетел в столицу, по пути сделав двухчасовую остановку в заранее подготовленном пункте, где переоделся, перекусил, дозаправился и продолжил провокационный полёт.



А что же наши? А в том и задумка операции Руста, что он знал, где пересекать береговую линию. Дело в том, что между 2-й и 3-й заставами по берегу идет теоретически непроходимый обрыв, его высота колеблется от 20 до 40 метров и тянется он километров пятнадцать. Тот самый правый фланг, где мы с Ахметом Байкала на руках несли…

Поэтому наша застава усиленно охраняла только свой левый фланг, «Лебёдка» - правый, а на этом непроходимом участке только по урезу воды под обрывом утром гоняли по одному дозору. 28 мая видимость была плохой, и с вышек у застав ничего не видели, и не слышали, это потом подтвердил и следственный эксперимент.



- Галя, так я не понял, за что же тебя посадили?
- За эксперимент! – хмыкнул узник.
- Не понял…
- Приехала комиссия… запустили над стыком такой же легкий самолёт, чтобы проверить, можем ли мы увидеть цель. Они установили, что с заставы цель увидеть нельзя.
- Ну ты тут при чём? Ты же не на вышке, ты связист!
- Да… я сидел на телефонах… позвонила большая шишка, спросила – вижу ли я цель. Я говорю – не вижу! А он - как не видишь, разуй глаза, солдат, выйди на крыльцо и посмотри, над тобой самолёт кружит! Я вышел на крыльцо, чикирнул – никакого самолёта. А в это время из округа к нам звонили, пока я на крыльце смотрел. Я поднял трубку, спросили, где я гуляю. Ну я честно признался – что вышел глянуть, где цель. Вот мне и влепили восемьдесят суток за то, что я оставил свой пост у телефона.
- Капец! Совсем они с ума посходили! Да что мы можем сделать с самолётом - из автомата что ли подстрелить? ПВО прощемали, а нам по кумполу?



Потом посмотрел на осунувшееся лицо Гали… досталось ему на губе… уж я-то знаю, каково даются эти суточки… восемьдесят … это уже беспредел... под такую лавочку будут из него все соки выжимать по полной, пока не угробят бойца. Меня аж передёрнуло от дурных воспоминаний.
- Есть хочешь?
- Не, я спать хочу… три ночи работал… туалеты драил… канализацию прочищал… я бы сейчас упал в траву и задавил бы на массу.



- Не, Галя, извини, - ответил Серёга. – Если бы мы на складе – а тут нас отовсюду видно, из любого окна… если что, в дисбат мне неохота.
- Да я понимаю…
- Серёга, давай я пока за Галю помету, а он под кустом поспит? – предложил я.
- Ты чё, с дуба рухнул, в парадной форме будешь мести? Или переодеваться тут вздумаешь? – отказал конвой.
- Ладно, Галя! Мы что-нибудь придумаем!
- Да что ты придумаешь, - сказал обессилевший погранец. – Тут такой шухер навели… а он что-то придумает…
- Я к Тетёрину подойду, попрошу за тебя.
- Аха… ты его ещё не видел, он сам еле ноги таскает, ему ввалили по первое число.
- Поглядим! Мочи, кабан!
- Мочи! – вяло хлопнул Галя по подставленной руке.



* * *
Мы с ожесточением копали яму – я, Жека, Потап и Шаман. Ямы нужны были для заливки фундамента под опоры новой вышки на правом фланге.

После прорыва какая-то свинья с генеральскими лампасами приехала на стык двух застав, нашей и «двойки», спросила:
- Где пролетел самолёт?
- Вот тут.
- Вот тут и стройте вышку!

И ему было глубоко наплевать на нужды охраны границы, на то, что здесь неудобное место для наблюдения – урез из-за обрыва и зарослей не видно, море скрыто выступом берега, обзор даже меньше сто восьмидесяти градусов, и то лишь далёкого отрезка залива. А единственный спуск – рядом с водопадом Онтика – находится в паре километров отсюда… так что эта вышка ничего не прикрывала, а должна была стать памятником военной глупости и дубизма.



Стоять на этой вышке и пялиться в небо… чтобы в будущем ни один Руст не пролетел. Если бы сдвинуть эту конструкцию на два километра, то можно было бы и море широко просмотреть вон с того мыса, и спуск прикрыть, и шоссе на Кохтлу держать под контролем. Но придурь в высоких чинах упёрлась, не хотела ничего слушать!
После того, как Горбачёв очень удачненько воспользовался как будто случайно образовавшимся прорывом воздушной границы и снёс всех военных, сопротивлявшихся его курсу на развал страны и системы, а после начал разбирать на винтики вооружённые силы, новые беспредельщики в погонах сажали, снимали, раздавали ценные указания без разбору и без мысли… просто от всеобщего бешенства… именно с этой точки начался распад вооружённых сил Советского Союза… и, хотя мы служили в другом ведомстве, но безумие затронуло и нас.



И теперь мы роем ямы под опоры, проклиная тупость начальства и каменистую почву, которую постоянно приходится долбить ломиками.
- Как там Галя-то? – спросил Жека, переводя дух.
- Сидит. Щёки впали, жрать-спать не дают… ну губа одним словом, что сам не сидел что ли?
- Выручать надо кабана… восемьдесят суток ему там не проканать.
- А что мы можем? – спросил Потап. – Разве что самим пролететь и к нему отправиться, сейчас это быстро. Вчера Костяна посадили за ерунду – под матрасом нашли вшивник. Батька ходит сам, как мальчик, устал полкашам честь отдавать на собственной заставе.



- Да, не повезло королю эфира, - вытер пот Шаман. – Я бы давно там загнулся.
- Везло, не повезло… когда сами-то думать начнём? – взъерепенился Жека. – Шаман, к тебе мать когда приезжает?
- Через два дня… а что?
- А она по внешности какая…
- Я что-то не врубаюсь, ты на что, царская морда, намекаешь?
- Да так… есть одна наколка, - подмигнул Жека, но мы нифига не дотумкали.




***

- Почему рядовой Гальметдинов всё ещё находится на гауптвахте? – спросила командира отряда полковника Куксова темноволосая женщина лет сорока, по виду татарка. – Разве в ваших уставах есть такое наказание – как восемьдесят суток ареста? И за что?

- Эм… Роза Равильевна… это не мой приказ. У нас тут генералы были… проверка…



- Но вы, отец солдат, командир части! Как вам не стыдно! Вы должны защищать наших детей, а вы…

- Приказ… приказ… понимаете, что это такое?

- Если приказ не соответствует уставу, вы имеете право не подчиняться! – с вызовом напирала мать пограничника.

- Вы знаете, что стало с министром обороны? Уволен! А с командующим военно-воздушных сил? Ушёл в отставку! Двести-триста офицеров, у которых семьи, выслуга лет, безупречная биография… только из-за одного полёта Руста… выгнали со службы, а другим испортили личное дело выговорами и другими наказаниями. А вы мне толкуете о рядовом, который покинул свой пост!



- Но ведь ему приказали покинуть пост во время следственного эксперимента и посмотреть, что летит!

- А вам откуда это известно? Что, он ещё и военную тайну разболтал? Я разберусь, каким образом гражданские узнают о наших делах! – он взял телефон. – Дежурного ко мне! Где? Я сказал, живо ко мне! – полковник уже месяц на нервах, и срывается на подчинённых… да тут ещё эта мамаша прорвалась под благовидным предлогом и устраивает разнос. Он шагнул к окну, приоткрыл его… и закурил, не глядя на посетительницу.



- Наши дети честно служат Родине, подчиняются вашим приказам, и если у вас у самих нет порядка, не стоит отыгрываться на них! – продолжала наседать Роза Равильевна.

- Явился? – обернулся полковник на запыхавшегося дежурного. – Вот скажи мне пожалуйста, каким образом о наших делах узнала мать находящегося под арестом солдата? Они что, виделись?

- Товарищ полковник! Никакого общения с гражданскими быть не могло, она губаря не видела, ведь мы его…

- Что мы его? – он оглянулся на сидящую женщину. – Ну говори!
- Мы его уже в санчасть положили… приболел…

- Что вы с ним сделали?! – закричала Роза Равильевна на офицеров – Вы замучили его!



- Так, успокойтесь! Пожалуйста! Мы во всём разберёмся! Дежурный, проводите посетительницу на КПП… пусть там подождёт… да… мы сейчас решим всё.
- Так вы его отпустите? – спросила женщина, направляясь к выходу.
- Мы решим эту проблему! – твёрдо пообещал полковник Куксов, и мать солдата вышла за дверь. – Ну что будем делать? Мать Гальметдинова права, сидеть восемьдесят суток… это не по уставу. А что с бойцом?

- Истощение сил… не спал несколько дней… кормить забывали… ну сами понимаете… караул немного переусердствовал.

- Как это я должен понимать, что солдата не кормят и мучают лишением сна? – взвился Куксов. - Вы что тут устроили из гауптвахты? Мало того, что у них учебка в концлагере, нет выходных, они и так ни одной ночи не сомкнули глаз на заставах, теперь и мы ещё будем издеваться над нашими ребятами? Слушай мою команду… под мою ответственность… бойца немедленно освободить от наказания… по состоянию здоровья… дашь машину… с матерью отправить на заставу… предупреди Тетёрина… наилучшее обращение… всё понял?

- Так точно! Лучшее обращение! Повезло бойцу! – криво растянул губы дежурный офицер.
- Угу… всем бы так везло, как утопленникам!



* * *

Мы провожали Розу Равильевну всей заставой. Она обнимала всех нас, подходя к каждому.
- Служите! Служите, сынки! Служите честно! После службы все приезжайте к нам в гости… на День Пограничника! Я вам такой плов сготовлю, пальчики оближешь!

Целую неделю она прожила рядом с нами, под берегом около спуска к морю, в коттедже с острой крышей. После указаний из отряда начальник разрешал ей приходить на заставу, тут же её кормили, она сопровождала нас на политзанятия, смотрела, как нас гоняют по плацу на строевой, как мы убираем спальные помещения, и к ней было обращение, как к самой важной проверяющей – ещё бы, она мать самого рядового Гальметдинова! И это звучало примерно, как мать герцога или короля Границы. И постепенно мы стали считать, что она мать нам всем, так сердечно она ко всем обращалась.



Как-то Тетёрин с лёгкой руки полковника Куксова расщедрился и дал машину, отправив с Розой Равильевной несколько солдат в увольнение, которое заключалось в том, что мы прошли по Кохтла-Ярве, заглянули в кафе, поели мороженого, а потом просто посидели на скамейке у фонтана. Солдатская мать расспрашивала нас обо всём, и хотя мы не рассказывали ей о военных тайнах, но конечно, она принимала живое участие и в том, что Жеке перестала писать девушка, и в том, что у Потапа после одной из смен от напряга заболели глаза, и теперь надо провериться у врача, и о том, что происходит в мире и дома.



И вот мать короля Границы увёз «уазик» на станцию, а мы развернулись, чтобы идти дальше служить.
- Хорошая у тебя мама, Галя! – сказал я.
- Да… здорово, что она приехала… я как сам дома побывал! – поддержал Соболь.
- И Тетёрин помягче стал, а то совсем одичал с этим пролётом, - высказался Потап.
- Да, повезло тебе с мамой, добрая она! И заступилась как! - протянул Гош. – Короче, в День пограничника после службы мы приглашены к Гале в гости! Все завалимся и устроим праздник для души! Точно говорю, граница?



- Да… меня бы ни за что не отпустили… спасибо вам, ребята! – Галя пожал всем руку, а потом вообще обнял Шамана, и мы наблюдали эту сцену, ничего не понимая. Они двинулись вперёд, положив руки друг другу на плечи, как братья.
- Ну что уставились? – обернулся Жека, заметив наши непонятки. – Что, никто не просёк, почему его отпустили с губы? Спасибо Шаману, выручил. Так что после службы на день пограничника к нему заваливаем!
- Постой, Роза Равильевна нас  всех звала на двадцать восьмое мая в следующем году!
- Ну точно… вот и поедем к Шаману… как и договорились, - Жека зыркнул на нас, и видя, что мы всё ещё не до конца вникли, тихо сказал, чтобы идущие впереди не слышали. - А у Гали нет матери… детдомовский он.

- Опачки! - присвистнул я, когда крутанулся на волне. На берегу, как раз там, где я скинул одежонку, кто-то был.


«Словно ститюэтка девушек стояла и пират карабель к ней направить паспешил», - пронеслась ария Остапа Бендера.



Всё это конечно здорово, но мне надо возвращаться на заставу. И вылезать из Балтийского моря под таким чикированием нагишом не совсем удобно, даже при всём при том, что погранцы уже давно… привычные ко всякому... и всё-таки подобие стыда ещё где-то там на донышке шелохнулось.

Подплываю ближе – а она симпатичная, хотя в темноте все кошки серые, а солдату на втором году службы уже все девушки привлекательны, но всё равно…



Каждое утро (хотя утром я считаю тот момент, когда в моём личном расписании боевого расчёта заканчивается волнистая линия сна, а если мы после ночного наряда ложимся спать часов в девять утра, значит это «утро» где-то около пяти вечера) как только дежурный меня будит, я тут же накидываю галифе, сапоги и лётом на урез, благо застава расположена в баронском замке на берегу Финского залива, и до обрыва всего двести метров. Купаться каждый день, вот главное правило моржа, а то первой весной службы я болел несколько раз неслабо, то в прорубь под лёд на снегоходе ухнули, то в снегу секрет тащили… так что и теперь я выскочил на берег, быстренько разделся, и поплыл в ледяной водичке, немного пахнущей сбросами из трубы «Сланцехима». А вот назад возвращаться… на песочке расположилась принцесса... и на меня во все глаза… конфуз!



- Тюдрук! Тере! Девушка! Вы не могли бы отвернуться! – выразительно показывая руками разворот и прижимая другую там, где нужно, попросил я эту незнакомку. Блондинка, стройная, глаза голубые, одета в лёгкий джинсовый костюмчик… и что она тут делает, совершенно неясно.

Незнакомка отвернулась, надо же, поняла! Я быстро выскочил на берег, не вытираясь, накинул на себя штаны, быстрым движением намотал портянки, нырнул в кирзу…

- Холодная водичка? – спросила она, не оборачиваясь. Голос её музыкальный, с богатыми обертонами, как будто она любит петь.



- Да ничего, нормально для ноября, - ответил я, уже собравшись и продолжая любоваться известно кем.

- Каждый день купаешься? – она посмотрела на меня, и почему-то мне показалось, что это не праздный интерес, а ей что-то нужно.

- Да, для закалки… каждое утро, - небрежно бросил я, а сам почему-то заволновался, сердце вот-вот выскочит...

- Утро? В пять вечера? – пропела она. - Ах да, вы всю ночь границу охраняете…



Решив ничему не удивляться, я вдруг подумал, что буду полным дураком, если мы не познакомимся. А поскольку дураком я бываю часто, но этот день решил пропустить, я узнал, что её зовут Лера, и она приехала к родственникам на заставу.

И тут мне бы расспросить, к кому, но её обаяние так на меня подействовало, в её небесных очах шебутились такие милые бесенята, что вместо уточнения обстановки я ещё несколько минут, пока мы поднимались наверх по тропинке, а потом прогуливались до офицерского дома, провёл в мирной болтовне о том о сём…



- Ну ладно! Ещё увидимся! – прожурчал её голосок, и она нырнула в подъезд. А я, чтобы не попадаться на глаза кому-либо из начальства, бегом на заставу, тем более, что после подъёма у меня в расписании ещё стояли какие-то работы, так, ерунда… уборка территории… а плац вылизан, дорожки все подметены, и даже опавшие листья найти сложно. Дембильская работёнка. Я взял метлу и пошёл искать горсточку листьев, прислушиваясь к природе и насвистывая «и её назвал он птичкой на ветвях своей души»…



***
Редкий случай – вечерком образовалось время, свободное от нарядов, я нащупывал на рояле какую-то свою мелодию. И тут около плеча нарисовалось женское личико:

- Привет! Это что, Шопен?

- Привет! Не, сам чего-то наигрываю, - ответил я Лере, ведь это была она, и я не скажу, что мне её приход был неприятен.



И тут бы мне тоже поинтересоваться, ну просто так, для общего развития, как это она оказалась в здании заставы, кто это, но я что-то засмущался, густо покраснел, и когда она села рядом на стул в позе слушательницы, изнывающей от нетерпения перейти к другому акту спектакля под названием «лёгкий флирт по месту службы», на нас в буквальном смысле свалился замполит.

- Неплохо вы устроились! – сказал он с каким-то подвохом, Лера только улыбнулась, а я… уже потом узнал, что передо мной воркует… юная жена начальника заставы. Ну, это понятно, он парень молодой, она молодица ещё та… вот только заскучала.



Это в городе, пока парады и встречи в театрах и кафе, курсант может быть интересным собеседником, имеющим какие-то увлечения, способным на лирические отступления и романтические порывы, да и форма красит мужчину. А в лесу, на заставе, в диком углу, когда вокруг никаких развлечений, кроме ночных тревог, и до города десятка, женщине, которая не устроится на работу, и у которой нет детей, откровенно тоскливо изо дня в день лицезреть мигом поскучневшего офицера, одолеваемого рутиной, нашими пролётами и вопросами охраны границы.



Замполит у нас ехидина ещё та, и как только он срисовал нашу парочку, мирно болтающую над старым роялем, у него появился коварный замысел это использовать:

- В общем так, Моцарт. Новый год на носу, надо бы устроить праздник. Тебе и карты в руки. Сочини спектакль, алёкни талантам и готовься, командование велело весело отпраздновать.



Я хотел было отнекиваться, мол, кому играть в спектакле, но тут замполит мне припомнил:

- А кто у нас песни пел, кто там по техническим завязал?

Намёк ясен, хотя я и не знал, о ком о чём, а просто для себя сочинил песню с таким началом:
«Жена начальнику сегодня отказала, мол, «по техническим я нынче завязала», он приходит недовольный, начинаются дела! - ох, кому-то будет больно, что жена мне не дала…» и так далее в таком же сексуально окрашенном стиле.



И вот Петрявичус, с которым после отбоя мы тайком производили запись на магнитофон в его уазике, пролетел, кассета попала в руки замполита, и он теперь меня грубо шантажировал, если я не устрою концерт, тогда мою блатную песню послушает не только он… а и лейтенант Тетёрин, наш командир, чья юная мамзель оказывается сидит рядом почти в обнимочку … с роялем и строит мне глазки на музыкальной теме.

Пришлось мне согласиться устроить балаган силами нашего маленького подразделения. На заставе тридцать человек бойцов, но половина с неоконченным высшим образованием, есть даже свой аспирант, народ подобрался развитой, так что как-нибудь справимся и с этой задачей.



- А мне роль найдётся? – поинтересовался белокурый ангел. – Я занималась в драмкружке…

- Вот и кумекай, Шульберт! - распорядился замполит. - Чтоб и спектакль был, и главная женская роль, и на пограничную тему!
И всё это сказано таким тоном, что никаких «не могу не хочу не умею» просто не принималось.

- Есть! – отвечаю я, падаю в кубрик за тетрадкой, чтобы, не отходя от кассы что-то набросать. В это время со второго этажа полилась музыка – Чайковский… «Времена года»… слышу, как подснежник проснулся… вот он проклюнулся… вот он уже разгибает головку… распускает лепесточки... музыка волшебная.



Моя знакомая оказывается не только театралка, но и музыкантша ещё та… Народ на заставе стал прислушиваться, а когда пацаны увидели, что я тут брожу с тетрадкой, дежурный, сержант Шайрисламов, спросил:

- Это кто играет?
- А это моя пассия с уреза, ну помнишь, я рассказывал, как меня нагишом застали! – отвечаю я походя.



- А… ну ты даёшь, когда успел только! – дивится дембиль, что его сынки обогнали.

Я поднялся наверх, она мне со значением кивнула, и я, несмотря на определённую армейскую задубелость вдруг понял, что музыка исполняется для меня.

Однако параллельно думал я над превратностями судьбы - со мной играет жена начальника… где-то боковым зрением угадываются интриги замполита… на носу прыгает спектакль силами повара, кочегара, нюха и двух ушастых… и каким-то боком в этом водевиле затесался я…



Стараясь не отвлекаться на лучезарные глаза, устроился на крышке рояля и стал набрасывать сюжеты. Первый вариант спектакля Лера, ставшая главным цензором, отвергла, как прима.

- Ну что это за Терем-теремок? Кто из солдат потом будет нормально с ним общаться? «Я – Лёлик-алкоголик, я – Роман наркоман»… Нет! Нужна классика, и потом, я не хочу играть медсестру! – капризничала Лера, и забраковала ещё один вариант, настаивая на том, что она обязательно должна сверкнуть, а не тускло коптить. – Хочу быть спящей красавицей! Вот!



- Спящей? Аха… понял… значит ты – это Граница, ты спишь, а солдаты охраняют, несут службу, - меня, как Остапа, в присутствии вдохновительницы понесло. - Тут враг подкрадывается, и надо тебя разбудить сиреной. Потом наши все поднимутся и поймают нарушителей. Придётся сцену драки ставить. А ты всех наградишь! Туш, и все счастливы… так что ли?

- А чтобы спящая красавица Граница проснулась и станцевала, - она вспорхнула со стула, легко подпрыгнула, как балерина, ну талантище во всех областях, - её главный герой непременно поцелует.



- Главный герой? – почесался я. – А кто главный герой?
- Принц! А в нашем случае – пограничник, который отразил все атаки, - догадалась Лера, очень выразительно глядя на меня, и тут я, почему-то вспоминая крутой нрав лёлика, возглавившего заставу, на уловку не клюнул, и сдержал свои эмоции. Супруга командира, заметив, что я напрягаюсь от таких неприкрытых наездов, с некоторым сожалением отставила попытки.

Тем временем я набросал на паре листочков сценарий, пока Лера опять наигрывала Петра Ильича, на этот раз «Октябрь»… трам-там… трам-там… тарира та… та та… собаки бегут по полю, гонят лису, а за ними охотники.




***
- Не буду я с ней целоваться! – заявил Колыч, как только вник в сценарий.

- Мишка, ну ты хоть не начинай! Ладно мне пришлось Шамана и Соболя уговаривать бандитов играть, а Сину - колдунью - разведку штатовскую, так ещё ты!

- Короче, принцем камикадзе я не согласен! Если Тетёрин увидит, неизвестно ещё, как это аукнется.



Наблюдавший репетицию Шайрисламов припёр меня к стенке тоном, скопированным с замполита:

- Короче, Шекспир! Ты с нею уже знаком, на пляже перед ней голый скакал. Кроме того, ты это дело придумал. Так что и целоваться тебе!

- Нифига себе! – пытался бодаться я, вспоминая искры из глаз той, с кем мне придётся целоваться. - Шар, тебе-то что, ты уже дома будешь!



- А я хочу от вас письмом отчёт получить, как всё прошло. Сина, мне лично отпишешь, и если наш Принц не поцелует красавицу, вернусь и разбираться буду! – шутливо пригрозил Шар.

- Халосо, халосо! Пусть целоваться! – отвечает Сина, который вообще по-русски сложно понимает, но и тот расплылся заранее… - Пусть Потапа фото делать.



Потап вовсю точил дембиль, у него закуркован фотик, и чувствую, мои подвиги на ниве нежных обниманий ещё войдут в летописи дембильских альбомов. Сколько я не отнекивался, бесполезно.

Так я стал принцем в собственном спектакле на пограничную тему, мне пришлось на глазах у всей заставы целовать Леру. На репетициях её роль играла подушка, которую я должен был приложить губами.

- Не, не верю, Станиславский! – кричал довольный замполит, который хитро подсмеивался какой-то своей задумке. – Кто так целует? Обнять и уж приложиться так, чтобы зал замер!



- Товарищ лейтенант! – взмолился я. – Меня Тетёрин заживо зажарит!

- Не зажарит! - заверял замполит. – Начальник на праздник поедет в отряд на торжества, так что концерт будем смотреть мы со старшиной, и те, кто не в наряде. И потом, ты что, не готов пострадать во имя искусства? А как же… - и тут пошла самая скабрёзная цитата из моей хулиганской песни, очевидно, замполит её уже знал наизусть…

Пацаны заржали, а я ещё раз отматерил мысленно Петрявичуса, который провалил кассету, из-за чего теперь меня принуждают к прилюдному самоубийству во имя Мельпомены.



Что интересно, красотка бати, когда узнала, что она будет возлежать среди занавесок в виде спящей Границы, а целоваться с нею буду по сценарию я, как-то весьма одобрительно кивнула головой и даже подмигнула мне, типа «не дрейфь!» Ну ладно! По-моему, она слишком увлечённо ухватилась за эту идею, может, решила Тетёрина расшевелить, и первая нас выцарапывала из боевого расписания на репетиции.

И вот настал судный день. После увольнения наших «дедов» мы - основной призыв, и теперь нам портить кровь могли только отцы-командиры. Сцена устроена в столовой, то есть, по замыслу, мы сначала должны насладиться искусством, а потом сесть за сдвинутый большой стол.



Спектакль начался, как запланировано – Сина смотрелся прикольно в поварском колпаке с большой указкой вместо иголки. Граница уколота шпионкой и лежала в простынях, её грудь от дыхания вздымалась, чем приводила в восторг всех изголодавшихся по женскому обществу бойцов.

Потап нещадно тратил плёнку на эти виды, и я втайне души надеялся, что на мою интимную сцену с леди Границей у него не останется.



Мимо спящей начали копошиться и шастать всякие шпионы и бандиты, Соболь имитировал ползание по табуреткам, и народ уже тихонько ржал, а Шаман с его полным отсутствием юмора смотрелся в роли диверсанта как нельзя кстати, он даже не улыбнулся ни разу, когда ему пришлось картинно переходить из тазика - подводной лодки - на берег - два стула. Мы валяли дурака, и всё бы ничего, но мне ещё предстояло то, что мне потом будут вспоминать до дембиля. Что-то волнительно!



Я, как Принц-Пограничник, в это время лежал в секрете, укрытый толстым слоем снега из газет и в дырочку от «Комсомольской правды» наблюдал за тем, как тут хозяйничают бандиты. Вот к Шаману приплыл Соболь, и они вдвоём решили «перейти границу у реки», точнее у моря.

Пацаны проявляли чудеса, корчили смешные рожи, и зрители уже доведены до кондиции. Теперь мой выход - надо заметить бандитов, будить Принцессу и включать сирену. Я уже приподнялся на локтях, с биноклем, чтобы зачикировать мужика, потом сел, чтобы перейти к непринуждённым ласкам Границы… и тут в дверь столовой тихо, крадучись, чтобы не мешать спектаклю, проскользнул на крайний стульчик начальник заставы лейтенант Тетёрин… приехал, наверное, пораньше.



Я обмер – мне-то ещё целоваться! Я вспоминаю наставления замполита о том, что не обязательно целоваться взасос, а можно просто имитировать, как прикидываются в индийских фильмах.
- Видел «Танцор диско»? - поучал хитрый лёлик. - Он ведь только махнёт кулаком в полуметре от лица, а они все падают!



И вот я, внутренне содрогаясь, приближаюсь на полусогнутых к Лере. Леди Граница лежит и подсматривает в щёлку ресниц, как я подбираюсь. Она ещё не знает, что её благоверный, по совместительству наш босс, уже в столовой и всё это чикирует.

И тут скучающая жена командира решила пошалить. Как только я подтянулся для имитации чмока, она обхватила мою шею рукой и приложилась… на всю катушку! и ещё для смеха, наверное, ну не верю я, что от страсти! хотя… может её и на самом деле захватил этот процесс… она в поцелуе смешно подрыгала ножкой, дескать, просыпается…



- Оооо! – застава издала стон вепрей, все захлопали, как будто просили ещё, я поплыл от смущения, и видел только свои уши.

- Аха, аха! – счастливый замполит хлопал в ладоши, расцвёл, и главное в чём, что он-то абсолютно не при чём!

Потап не знает, что делать, то ли щёлкать, то ли выть от восторга вместе со всеми. А мы лобызаемся с Лерой на глазах её мужа, который, кстати, ещё не просёк, с кем я там целуюсь, кого мы нашли на женскую роль, и поэтому безмятежно хлопает и показывает замполиту поднятый вверх большой палец. Ну ну!
Когда Лера, она же разбуженная Граница, приподнялась на своём ложе, потянулась и сказала свою коронную реплику «Как долго я спала… Застава! В ружьё!», она встретилась глазами с Тетёриным.



Что тут было! Нет, молния не расколола купол, и даже никто не крякнул. В нашем самопальном водевильчике образовалась пауза, которую так ценят артисты.

Я застыл, не зная, что делать, Лера тоже страшно смутилась… лицо Тетёрина покрылось пятнами…

Кое-как мы доиграли спектакль – враги получили пендаля и задержаны, отконвоированы, а Принцесса-Граница вручила всем солдатам медали за храбрость в виде круглых печенин на тесёмочке. Но кульминация уже прошла – она оказалась даже не в сцене драки, которую мы с таким трудом ставили и тренировали по вечерам до отбоя, а … в этом поцелуе, когда подснежник пытался пробиться сквозь ледяную корочку милитаризма и вздохнуть свежего воздуха мира искусства.



После спектакля народ шумно меня поздравлял с премьерой, как будто это такой прикольный фокус, целоваться с женой начальника у него на глазах! Все норовили постучать по спине, по плечу, довольные, Сина – герой дня, Шаман и Соболь теперь к своим кликухам получили дополнительную - «бандит», Потапа кто-то назвал Шрайбикус… и только Тетёрин как налитая туча и замерзающий от неловкости подснежник Лера… тихонько покинули наше пиршество для своих домашних разборок.

- Знал бы я, что она так целуется, я бы сам сыграл Принца, - завидовал Колыч, наворачивая праздничный ужин – пирог, изготовленный Синой.



- Не свисти, - отвечал Потап. – Если бы ты знал, что всё это придётся проделывать на глазах у Кирпича, ты бы ни за какой хмырь не согласился.

- Всё-таки ты отчаянный, Моцарт! – это Соболь уже мне. – Кирпич тебе не простит.

- Зато воспоминаний до дембиля, - отшучивался я, хотя на душе скребли кошки. Но не показывать же своих дурных предчувствий… И потом… как бы то ни было, но как ни странно, я ни о чём не жалел. А будь что будет!



На следующий день Леру с чемоданом отвёз на вокзал Петрявичус – видно, с Тетёриным они поругались из-за вчерашнего. Шеф за мои проделки на театральной ниве затаил зуб…

В феврале я пролетел, на учениях потерял рукоятку сигналки. Когда решали, что со мной делать, Тетёрин как-то слишком легко отдал меня на растерзание тыловикам. Но вот губа позади, я вернулся, а тут и весна.

Как только на заливе появилась чистая вода, и можно было купаться, после пробуждения я стал забегать на излюбленный песчаный бережок…



Сегодня как обычно, отмахав свою стометровку в направлении Финляндии, я развернулся… и увидел, что на берегу около моей одежды стоят двое… мужчина и женщина. Пролёт!

«Но однажды утром… с молодым ковбоем стройную креолку увидал он на песке», - запел я про себя… Только вот убивать одной пулей вряд ли мне вздумается, это уже не песня – в роли «ковбоя» выступал Тетёрин.



Отчаянный пират брассом плыл навстречу к ним и гадал, как за нарушение режима и самовольные купания накажет начальник… но тот даже не хмурился, счастливо улыбался… ведь рядом стояла Лера, его жена. Всё-таки приехала назад? Значит, у них любовь, а зимой случилась только размолвка?

Они сами отвернулись, я вышел из воды и оделся, ожидая волчий билет на губу.



- Ну как водичка, товарищ солдат? – спросил Тетёрин. – Небось, холодная?

- Для апреля нормально, - отвечал я, гадая, сколько мне дадут суток. Если от своего имени козырнёт, пожалуй, трёшка, терпимо, сейчас в камере потеплее… А если учтут, что я только что с губы… то могут и под приказ командира части подвести… пришить «самовольное оставление»… налепить ещё пролётов, у меня их тьма… а это уже серьёзно, в погранвойсках тянет и на дисбат, если очень разозлить начальство.



- А мы вот тоже гуляем… чудесная погода, - пропела наша артистка и доверчиво прижалась к своему лейтенанту, а в глазах у неё были всё те же лукавые чертята, правда, сегодня они просто лучились навстречу солнечному ветру. – Весна!



- Ну ладно, рядовой… давай на заставу, там тебя старшина уже ищет… говорит, срочно нужен директор на туалет сроком на месяц, - без какой-то угрозы в голосе объявил наказание «ковбой», обхватив рукой за талию свою «креолку».



- Есть, сроком на месяц! - обрадовался я и почесал в расположение, по пути дивясь перемене в батьке. Надо же, что любовь с человеком делает – даже не посадил! На тропинке что-то меня заставило обернуться. Я посмотрел на них – они обнялись, глядя на то, как дышит море… как волны мягко гладят уставшую от зимы землю... вдруг я удивился ритмической речи... он что-то ей читает, мне даже показалось, что это стихи… и в руках у неё… я заметил букетик подснежников.

- Братва! Каир помирает! Ухи просит! – крикнул Сатарыч, и новость разнеслась по заставе, весь личный состав, не занятый на службе, повалил в кубрик. Там в картинной позе, завалившись на свою койку в нижнем ярусе и накинув ноги на спинку, лежал ефрейтор Каиров и постанывал…
- Ирек, что с тобой? – Бобёр качает головой, и спектакль начинается.
- Помираю, братцы! Рыбки хочу! – театрально стонет Каирыч, мы угораем, смеёмся над ним, ждём, чем этот концерт кончится. – Неужто вы не спасёте вашего родного дедушку?
- Так, кто там быстрее, зовите повара сюда, на разбор. Да живо! – кричит сержант Томников, тоже наш «дед», или ещё - "Домовой". Кажется, сейчас будет что-то интересное. Через минуту, запыхавшись, в кубрик прибегает нашего призыва Сина, Сынок или Рявхат Сынкизов, в белом колпаке.
- Ох, помираю я! – стонет Каирыч. – Рыбку хочу! Силов моих больше нет!
- Ирек, ты не беспокойся, мы сейчас спросим у этого... Сыночка, где твоя рыбка… сейчас, потерпи, дедушка! – это уже Шайрисламов, тоже сержант, партийная кличка – Шар, готов оказать помощь пострадавшему от отсутствия ухи… - А скажи-ка мне Сынок, ты Устав читал?

Повар говорит по-русски плохо, похож на китайца, маленький, хитроглазенький, с короткими ручками и характерным прищуром.
- Читал, читал устав! – а сам глаза таращит, и все понимают, что вряд ли он читал наставления война.
- А почему ж ты его не выполняешь? – Шар продолжат спектакль, и Каир поминутно охает… «рыбку… рыбку хочу… помираю я, братцы». – Ты видишь, как твой дедушка мучается! А ну говори, куда дел его рыбку!
«Сынок» чуть не падает от страха – все деды заставы грозно смотрят на него. Юмора у Сины мало, на заставе только первый месяц, к нашим представлениям не привык, поэтому он воспринимает всё всерьёз и натурально дрожит.
- Нет рыбка. Нет рыбка. Ничего нет! – отвечает скороговоркой поварёнок.
- А когда ты будешь делать рыбку для славного дедушки? – включается в игру Сатарыч, прямо-таки нависая над Сынком.
- Никто не давать мне рыбка. Давать каша. Макарона. Рыбка не давать.
- Слышь, братаны, Сынишка нас уморить хочет, смотрите, славный дедушка третьей заставы помирает в судорогах… - снова наседает Шар. В это время Каирыч, картинно закатывая глаза, начинает дрыгать ногой, как будто помирает. Бобёр играет роль не то лекаря, не то тренера в боксе, берёт полотенце и обмахивает, обмахивает… Нас разбирает смех…
- Ща мы будем повару тёмную делать! Зашторить окна! Сейчас, сейчас, - кровожадненько говорит Шар, округлив страшные глаза, и Сина почти плачет.
- Ладно, парни, хватит над поварёнком издеваться! Всё равно рыбы нет! – это сжалился Бобёр…
- Как это нет, когда раньше нам на ужин рыбу давали, а тут одна голая перловка вторую неделю? – спрашивает Сатарыч.
- А это надо у куска спросить. А Сынок что дадут, то и сготовит…
- Да, я готовить хорошо, - лепечет обрадованный заступничеством повар, - вы дать мне рыбка, будет вам рыбка, вот такая, - Сынок жестом показывает, какая вкусная рыбка будет. – Пальчик оближешь! Всё готовить могу!
- Ох, братцы, рыбку хочу! Помираю я от перловки! – снова подаёт голос Каирыч.
- Ирек, ну ты потерпи, может ещё найдётся твоя рыбка! – уговаривает Домовой. – Ладно, отрок, иди вон с глаз долой, пока дедушки из тебя рыбку не стали делать! – и отсылает царственным жестом Сынка. Сина уходит, бормоча про себя: «где рыбка, нету рыбка, старшина не дать»…
Мы собрались в кубрике все, кто не на службе… сидим, кто на табуретке, кто на кровати, кто на окнах…
- Кто бы знал! Как я хочу рыбку… покушать… а то и тащить службу нет моей мочи… устал ваш дедушка, внучата! - причитает Каир. – Если рыбку не покушаю, буду диким… буйствовать буду… всем секир-башка наступит…
- Пацаны… нельзя оставлять дедушку без рыбки… думайте, как нам ушицой его накормить, а то видите, хандра у ефрейтора погранвойск… баклан – птица гордая, пока не пнёшь, не улетит! Она перловку не ест, ей бы рыбки кусочек! – Шар на полном серьёзе уже, не играет, как будто от того, появится ли у Каирыча на тарелочке рыбка, решаются судьбы мира.
- Интересно, а где рыбку брал уволившийся прапорщик Андреев? – спрашивает Домовой.
- Где, известно где. Тырил с рыбного цеха, - отвечает Шар, вечный скептик…
- Не, пацаны, я точно знаю, Андреев никогда не тырил, - подаёт голос Пуговкин, фазан, наш водитель «ГАЗ-66». – Я сколько раз с ним за рыбой ездил, он всегда с собой что-то вёз на обмен…
- А что он вёз? – интересуется Сатарыч.
- По-моему, камуфляж возил… сапоги офицерские кому-то… даже дождевик отдавал… и менялся с рабочими… они ему ящик рыбы для нас, а он им что-то со склада…
- Вот человек был святой, настоящий погранец – тырил для нас, и нас рыбкой кормил! – совершенно серьёзно произнёс Каирыч, и снова застонал. – Рыбку хочу! Дедушка без фосфора погибает! Не могу есть голую перловку! Рыбку! Рыбку!!!
- А пшёнку, Ирек… хочешь, завтра пшёнка будет? – подначивает Пуговкин… Пшёнка и перловка – это еда презренных фазанов, и ни один баклан на "Успехе" не прикасается к этой еде… таков закон джунглей… и нашей третьей заставы… кто его ввёл, мы не знаем, но у каждой заставы должны быть традиции… и вот у нас традиция такая – бакланы пшёнку и перловку никогда не ели, и если видели презренные продукты фазанов в меню, просто не приходили в столовую, ну разве что брали кусок хлеба, чайку и тут же сваливали. Потому как баклан - птица гордая!
- Ты смерти моей хочешь, фаза! Ты что, не знаешь, что на святом знамени бакланов написаны три слова – нет гнуться… не стучать… и не есть пищу фазанов! Хачуууу рыбббкккууууу! – кричит Каир, и топает ножкой по спинке кровати… - Рыбёшку!!! Хачууууу!

Конечно, нам всем остальным и смешно, и грустно. Ведь правда, как сменился старшина заставы, наш рацион обеднел – перловка, пшёнка, макароны, ни рыбы, ни мяса, ни овощей, даже картошка сгнила без Андреева… И хотя погранцы народ закалённый, но Каир прав – надо срочно решать продовольственную программу.
- Короче! – Шар направляет собрание в деловое русло. – Все думаем, как найти хмырь. Иначе новый кусок уморит благородных бакланов перловкой. Время пошло. Завтра перед боевым расчётом каждый делится с советом дедушек своим планом, где что раздобыть. Кто не придумает и ничего не нароет для общества – будет есть перловку за всех, как последний фазан!
Шар посмотрел на часы:
- Восемнадцать полста пять. Застава! Строиться на боевой! - и Каирычу мягче, ведь один призыв, - Ирек, давай в строй, ребята придумают что-то, потерпишь денёк?
- А что мне остаётся… - нехотя поднимается ефрейтор, и плетётся на боевой… - Рыбку хочу… просто смерть! Эх… сейчас бы к нам на Волгу закатиться….
- Ирек, найду я тебе рыбку! – говорит Бобёр, и глаза его светятся, он мне подмигивает… похоже, он уже что-то придумал.
На боевом нас направили на службу, кого куда, после мы зашли в столовую, и, когда увидели, что на ужин снова голая без каких-либо приправ перловка, мы выпили чай, пожевали кусок хлеба, и назад… злые, как черти. Не такие уж мы падшие бакланы, чтобы перловку есть! Кстати, и фазаны, глядя на нас, последовали нашему примеру, и стали выходить из столовой… на заставе назревал голодный бунт… Нарисовался Николаев, отметил, что все тарелки с перловкой не тронуты и последних задержал:
- Это что ж это вы добро переводите, не едите! – успел он спросить у двоих – это остались Шар и Пуговкин. Фазан молчит, ему ещё с куском ездить везде, отношения лучше не портить, а вот Шайрисламов не сдерживается:
- Товарищ старшина! Личный состав уже утомился от перловки, вторая неделя. Когда кормить будете нормально?
- Сержант! Я чувствую, тут кто-то припухать начал. Смотри, можешь на дембиль рядовым отправиться и самым последним.
- Да мне хоть рядовым, лишь бы домой! – закипел Шар. Пуговкин незаметно его дёргает за рукав, мол, пойдём, что ты с куском разговариваешь, не видишь, что у него вместо мозгов отруби.
- Перловка очень полезна. А если вам не нравится, то может вам и домашних пирожков сюда подать? Что сказано в Присяге – «солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы». Вопросы, пограничник?
- Вопросов нет. Разрешите идти? – с вызовом ответил Шар, а сам подумал: «попался бы ты мне на гражданке».
- Иди. И если ещё раз вякнешь, я лично тебя перловочкой накормлю! – ответил Николаев… без году неделя в кусках, а туда же! старается себя поставить, пугает, покрикивает… хотя… не понимает, что унижая солдат и разговаривая таким тоном, уважения не получишь, а вот проблем огребёшь массу.
- А что это вы ко мне "на ты"? – Шар окончательно полез в бутылку…
- Ты ещё меня уставной жизни учить будешь? Пока свободен! А потом я тобой лично займусь!
Шар вспыхнул, и только Пуговкин, вцепившийся в него сзади, буквально насильно утащил сержанта из столовой, а так Шайрисламов мог запросто двинуть прапора и отправиться за это в дисбат.
Вот так то! Не сложились у заставы отношения с новым куском, а точнее у него с заставой. Ведь кто такой старшина – это отец солдатам, что будут солдаты есть, как спать, как помоются, тепло ли им, что оденут на себя, где будут работать – все эти хозяйственно-бытовые вопросы решает только он, офицеров интересует в основном лишь боевая и политическая подготовка и несение службы. Прежний кусок, Андреев, был змей ещё тот, любил подслушивать, подкрадываться, устраивать пролёты, спуску никому не давал… но одно он знал твёрдо – пока солдат накормлен, он служит хорошо… а этот… эх, прав Каирыч… нам всем давно нужна рыбка!

Сутки мы обдумывали сложившееся положение. Кто в нарядах, кто на работах, мы обсуждали, где можно раздобыть еду… И перед боевым расчётом, когда у нас время на подготовку, мы сели подшиваться в кубрике и поделились, кто что придумал. Каждый вносил свою лепту, и вскоре у нас созрел грандиозный план, как накормить народ… ну не страны… а хотя бы нашей погранзаставы. Одни знают, где можно набрать мёд – и каптерман Насрула уже притаранил им ОЗК, чтобы пчёлы не заели. Будет у нас дикий медок! Другие сделают крюк в дозоре на правом и обчистят яблоневый сад, дикий, поскольку мирное население грабить - это неспортивно. Им выделили мешки под поздние яблоки. Кто-то вспомнил, как мы помогали местным фермерам, и там можно разжиться творогом и пахтой, типа кефира… Картошку обещали дать братья со второй заставы, в обмен на всё тот же мёд… Пока наш прапор пытает нас перловкой, мы перешли на натуральное хозяйство. Самые отчаянные головы даже определили, что на левом фланге в одном месте можно следующей весной запросто устроить свой тайный огород. Мне захотелось разбить вокруг заставы фруктовый сад, на будущее, саженцы мы на участке найдём – и смородину, и яблони, и вишни, и хотя нам это не поможет, но зато другим бойцам будет легче… Вот так мы оголодали с новым куском, ну Николаев, разозлил ты гордую птицу Балтийского моря! Сам скорее всего тайный фазаняра, не иначе!

Когда всем распределили, кто что прёт и откуда, нам с Сашкой Бобровым досталась самая важная задача – накормить братанов рыбкой, поскольку Каирыч уже помирает, ухи просит… да и мы бы не отказались от фосфора!

На следующий день Санёк, как командир отделения РЛС «Кредо», напросился на обслуживание техники в Пуртсе, на тридцать вторую позицию, в наряд наблюдения на вышку, чтобы наверху постоять да внизу станцию протереть. Пока я мёрз наверху на вышке - осень, и погода выдалась пасмурная, Бобёр всё обслужил, протёр и уже свистит мне. Тут прибыл и дозор, в нём Шайрисламов с молодым фазаном, дозорные подменили меня на вышке… Нашу операцию страховал связист… и мы с Бобром отправились на самую удивительную рыбалку в моей жизни, на секретный объект на стыке с «Эталоном».
- Сейчас ты увидишь, как настоящие погранцы ловят рыбу! – сказал мне Санёк… Мы пришли к месту, где ручей впадает в море… и двинулись в тыл… а там, в ручье… есть широкая заводь... почти лужа… совсем небольшая, и на мелководье… бродят какие-то тени!
- Что это? – изумлённо спрашиваю Бобра.
- Тайная заводь, последняя надежда голодающих! А это рыбка, которую мы будем ловить для наших. Каирыча лечить надо, а то загнётся твой дедушка!
- Да у нас ни удочки, ни сетей, - с сомнением спрашиваю я. – Как ловить будем?
- У тебя двое штанов, снимай ватные! – командует Бобёр.
- Штанами ловить??? Ну, нифига себе! – я сажусь на берег, снимаю ватные штаны, и остаюсь в одних полушерстяных… вообще-то холодно, октябрь, и с моря уже свежо тянет. Но ради такого дела и штанов не жалко!
- А сейчас увидишь, как её ловить! – хитро улыбаясь, Санёк заходит в воду… и начинает её мутить… рыба крупная, но что за рыба, я ещё понять не могу, просто брёвнышки какие-то мелькают… Тут Санёк замер, стоит и внимательно смотрит, как рассеивается поднятая им муть. В воде шныряют туда-сюда полуметровые тени… и вот одна проплывала совсем рядом от сапога. Бобёр ловким движением футболяет это брёвнышко снизу и выбрасывает на бережок. А на песке… крупная… серебристая… с пятнышками на спинке… играет… настоящая форель… и вот так… бьётся… бьётся… бьётся!!! Непередаваемое ощущение – огромная рыбка вылетела и прыгает! Поверь, это надо один раз увидеть, как пограничник ловит рыбу, пинком ноги выбрасывая её из ручья!
- Ну чё спишь, иди, лови, парни на заставе голодные, а он стоит, руки в боки! – зовёт Бобёр.



У меня керзачи уже худые, протёрлись по бокам, я разуваюсь, встаю в холодную воду… и начинается футбол… то он пнёт… то я… и одна за другой на песок… взвиваются летучие форели! Нам это так понравилось, что вскоре мы совсем не промахиваемся… и на каждый наш пинок из воды вылетает серебристое чудо! Да ещё какое! Я в экстазе от смекалки Бобра! И как об этом месте никто не знал? Я даже стал подозревать, что наши деды втихомолку специально тут устроили заводь для форели, замаскировали со всех сторон подходы… Но где они нашли мальков? Мы ногами наловили рыбу на всех… но как её пронести на заставу? Это самое трудное… если командиры просекут, чем мы занимались на службе… нам обоим верная губа!

И вот тут пригодились мои тёплые штаны. Бобёр ловко перевязал какой-то проволокой штанины снизу и стал набивать мои штаны до самого верха рыбой… получился мешок с нашим уловом… на лямках. Тяжёленький мешочек, я тебе скажу! Но дело стоило того, ведь груз – это спасение всех наших голодных братанов, и его нужно любой ценой доставить!
- Так, теперь главное, не щериться! Хорошо бы Пуговкин на «шишиге» за нами приехал. А то спрятать рыбу в «уазике» будет сложно… старший чикирнёт, нам с тобой хана.
Мы вернулись на позицию с грузом, и даже издали я вижу, как светится от счастья сержант Шайрисламов на парапете, показывая нам большим пальцем вверх – «с уловом!»



Когда за нами приехал ГАЗ-66, мы вчетвером, наш наряд и дозор, вышли на доклад. Я состроил безразличное выражение лица, держу правой рукой ремень АКС и… лямки со штанами… вроде как мне жарко стало, и я их снял. За моей спиной целый мешок рыбы… Старший машины приоткрыл дверцу и смотрит больше на Бобра. Тот докладывает, а я стараюсь удержать штаны с форелью на одной руке, и ничем себя не выдать.
- Всё в порядке? – cпрашивает наш замполит, высовываясь из кабины.
- Да, обслужили, посмотрели, работать можно… вот только спиртику маловато старшина выделил…
Поскольку наши невзлюбили куска, хоть по малой капельке, но не забывают капнуть. Но замполит улыбается – ну ещё бы, знаем мы вас, плутов, спиртику им подавай!
- Ладно, давайте в кузов, - удовлетворённо говорит лейтенант. И я, не поворачиваясь к нему, потихоньку пробираюсь к кузову, а Бобёр прикрывает мне спину… И тут одна проволочка на штанине ослабла, сквозь щёлку на землю выскользнула… рыбина… Шар сообразил, что мы пролетаем, тут же закрыл собой обзор старшему машины, а я тащу добычу в кузов, поддерживая штанину рукой. Бобёр стремительно хватает ускользнувшую форель и крепко прижимает к груди… Мы влезаем в кузов… Фу! Пронесло! У меня сердце стучит… «никогда ещё Штирлиц не был так близко к провалу!» Бобёр суёт мне обратно в мешок красавицу…
- Смотри, какая нахалка! Там Каирыч помирает, а она линять собралась! Дай-ка я завяжу покрепче… нам только пролётов не хватает для полного счастья!

Мы трясёмся по дороге и везём с собой ценный груз – мешок самой настоящей форели!

На заставе, как только народ проведал, что мы наловили рыбку, улыбка не сходит с лица каждого… все перемигиваются, перешёптываются, заранее облизываются, в погранвойсках подъём и оживление… и на ужине никто ничего уже не ел – да ведь там всё та же перловка, Николаев из какого-то своего гнилого умысла решил нас окончательно задолбать едой, которую мы, гордые бакланы, не едим в принципе. Сина, как заговорщик, точит ножи… Картошечку начистили за подхозом, там же и рыбку подготовили к жарке. Теперь выждать время! Сегодня пируем!
Спустя полчаса после отбоя, когда офицеры ушли к себе по квартирам, только начальник заставы оставался в кабинете, Сынок приступил к готовке… По заставе с кухни раздавался изумительный запах… дежурный караулил в коридоре, а часовой заставы прикрывал кухню с чёрного хода… Ну сейчас мы поедим… картошечки… с настоящей форелью!
- Рыбка… рыбка! Хочу рыбку! – поёт Каирыч, и мы все ждём, когда же поджарится наша форель… нарезали стейки на всех, а кто в наряде, обещали им оставить кусман… И тут, в самый ответственный момент, когда мы уже одурели от запаха, и, вооружившись вилками, скучковались вокруг аппетитных сковородок, в коридор заставы, привлечённый ароматами, доносящимися с кухни, вышел начальник… Дежурный кашлянул…
- Полундра! Атас! – шепчет Томников… дежурный офицер шёл на кухню, а мы не знали, что делать… найдёт!
- Так, всё хватаем и через чёрный ход, на улицу… спрячемся в лесу! - командует шёпотом Шар, и мы с горячими сковородками и всеми нашими запасами всей толпой грохочем по лестнице с чёрного хода… Начальник заподозрил неладное, нырнул на кухню и краем глаза увидел, как кто-то убегает от него на улицу…
Знаешь, это непередаваемое зрелище! С чёрного хода мы, десяток голодных ртов, с тремя горячими сковородками, на которых шипит наша форель и картошка, улепётываем вокруг заставы, а за нами рысью начальник… Попробуй бегать с горячей сковородкой в темноте, это ещё то удовольствие! Самый прикол, что он нашу форель не поймал! Как только мы скрылись от него за углом, те, кто с едой, юркнули в кусты и там затихарились. Остальные, те, кто был пустой, продолжили бег…
- А ну стоять! – крикнул начальник, и мы, конечно, встали… - Что тут происходит?
Мы молчим и глупо улыбаемся – а радуемся мы тому, что наша форелька спрятана в кустах, и хрен он теперь её найдёт!
- Застава, отбой! Сержант Шайрисламов, ко мне в кабинет! – рычит начальник, мы уходим спать, а Шар двигает отдуваться за всех, но к нам оборачивается и подмигивает, мол, где наша не пропадала!

Через двадцать минут вернулся Шар, немного поскучневший, получивший за наши забеги… но конечно, он нас не заложил… и мы лезем в окно, забираем наши сковородки и устраиваем пиршество на поляне за собачьими вольерами, усевшись прямо на траву… и наши собаки беспокойно сглатывают слюну, но молчат, не выдают, понимают, что раз мы тут едим, значит это в интересах пограничной службы.
- Ай да рыбка! - хвалит Каирыч. – Ну, ты Сина молодец, не подкачал!
Повара все хлопают по плечу, мы видим, как расплывается его рот в улыбке и сверкают зубы, а мы наяриваем, шустро лопаем в темноте форель, заедая картошкой… вкуснятина! Ничего вкуснее мы ещё не ели!
- Так, братва, нарядам оставьте, - напоминает дежурный… Но мы все нагрузились до отвала… хватило нарядам… и даже верным братьям – Атосу, Абреку и Байкалу, каждому отвалили по порции…
- Вот теперь я доволен! – потирает пузо Каирыч… - Славная рыбалка была! Теперь и служить можно, а, пацаны?!
- Точно! – отвечает Шар - ... Всё, теперь по-тихому расходимся! Завтра молчок, никто ничего не знает, ничего не видел, ничего не слышал!
- Если что, скажете, в салочки играли! – напутствует Томников.
- Бакланы за фазами в салочки, - ржёт довольный и сытый Сатарыч… Мы просочились в кубрик и быстро отбились, и нам в хорошем настроении приснились добрые сны… странно, но уже ко второму году я видел сны, в которых люди только в зелёных «карацуповках» и погонах... как будто в мире и нет других людей.



Утром начальник повёл Николаева осматривать окрестности заставы.
- Старшина, это что такое? – показал лейтенант на гору рыбьих костей и хвостов как раз на том месте за вольером, где мы сидели ночью.
- Рыбу ели… - прапорщик сел на корточки, пошевелил рукой кость… - Нифига себе… какую рыбу! Где они взяли?
- Вот и я тебя хочу спросить. Где наши бойцы достали красную рыбу… ты видел, везде кости… даже собакам дали… такие деликатесы! Что на это скажешь?
- Ну мы найдём… разберёмся… кто это устроил… кто рыбу спёр… откуда… накажем… чтоб неповадно…
- Пойдём дальше… а это что, по-твоему? – начальник указал на ОЗК, который лежал недалеко под кустом весь грязный, перепачканный мёдом… - Смотри… красной рыбы наловили… мёду набрали… яблоками хрустят… картошка откуда-то появилась… хотя ты докладывал, что наша вся сгнила… тебе не кажется, что у нас личный состав переходит на подножный корм, и думает не столько об охране границы, а только о жратве?
- Да что мы их, не кормим что ли! – возмущается Николаев.
- А ты чем их кормишь, старшина? Перловкой? А ты в курсе, что на"тройке" больше половины солдат осеннего призыва, так называемые "бакланы", а у них считается позорным есть перловку?
- Да кто ж это придумал-то? Перловка, нормальная каша! Я на срочной в комендатской роте ел, и не жаловался.
- Традиция у них такая… ещё до тебя и до меня кто-то завёл… не есть перловку. И ты их почти две недели держишь голодными… У тебя совесть есть?
- Да откуда я знал ваши традиции… что есть на складе, то и даём! И вообще, чего с ними детский сад разводить – пусть привыкают к тяготам службы.
- Ты мне это брось, детский сад! Они присягу давали тяготы службы переносить, а не наши промахи. Застава – это их дом родной, и мы с тобой им и папа и мама! И ты не просто будешь им еду давать, а ещё и баловать, лакомства добывать… Чтобы с сегодняшнего дня ты их кормил и рыбой, и мясом, и овощами, и фруктами… Где хочешь, доставай! Сам буду есть из общего котла!



- Да вам легко сказать, мне из отряда ничего этого не шлют, только перловку да макароны…
- Вот до тебя Андреев был – так он всегда что-то находил. Так что ты либо накормишь нас, изыщешь все резервы… либо мы расстаёмся. Усёк? – начальник умеет быть грозным, и лицо Николаева пошло красными пятнами.
- Усёк…
- Всё, занимайся, а я пойду с бойцами проведу воспитательную беседу… Вот ведь прохиндеи! И рыбу где такую нашли… нет... эти гордые птицы ни за что не сознаются! Одно слово, бакланы!

Мы стояли на плацу, довольные, сытые, всем своим видом давая понять начальству, что не расколемся… Лейтенант внимательно осмотрел строй, сделал пару замечаний по форме одежды, а потом громко сказал:
- Что же это вы товарищи пограничники! Как же вам не стыдно! Рыбку добыли, мёду набрали, все наелись, даже собак накормили, а нам с замполитом кусочка попробовать не дали! Нехорошо! С вашей стороны не по-товарищески!


Мы переглянулись. Тон у начальника достаточно дружелюбный, ну Шар ночью уже получил за всех, так что теперь вроде грозы не намечается.
- В общем так. За то, что вы нарушаете распорядок дня, и бегаете от меня со скороводками после отбоя, всем объявляю ... замечание. За пограничную смекалку, за то, что в трудное для страны время сумели раздобыть еду и, так сказать, внести свой посильный вклад в решение продовольственной программы партии и правительства, объявляю благодарность. Мы тут со старшиной посоветовались, и постараемся вас больше перловкой не морить, найдём нормальную еду и для весенних, и для осенних. Но вы уж, ребята, больше рыбалкой не промышляйте… У вас только одна задача – служить! Охранять границу на совесть! А кормить будем вас лучше, я обещаю… Так что, бакланы и фазаны… вам всё понятно?
- Так точно!!! – грянул строй заставы. Услышав наш единодушный возглас, в вольерах дружно рявкнули Абрек, Атос и Байкал. Ведь и собаки понимают… когда к ним относятся… по-человечески.
 

-----------------------------------------------

http://media.meta.ua/files/pic/0/28/63/bVAPt_dNmI.jpg?id=1851274

 

- Петер, почему нас так не любят эстонцы? – спросил я у моего друга, когда мы прибежали на стрельбище. Здесь мы, трое солдат, набранных с разных застав, готовились к соревнованиям по дуэльной стрельбе, и каждое утро после завтрака вместо физчаса прибегали с учебного пункта Азери, и начиналась рутинная работа по постановке быстрого и точного выстрела.
- С чего это ты решил?
- Да вот который раз пробегаю мимо того хутора, ты бы видел, с какой ненавистью на нас смотрит старый эстонец.
- Это не эстонец.
- Ну как же не эстонец, он ни бум-бум по-русски, и живёт на хуторе, явно эстонец.
- Говорю тебе, это не эстонец.
- А кто же он тогда?
- Давай потом, когда будет обед, я тебе расскажу, кто это.
- Ну ладно, - согласился я, и мы начали отрабатывать бросок на огневой рубеж. В нашей команде три стрелка – Сашка Мартынов с восьмой, Петер Тамм с двенадцатой и я. Каждому даётся четыре магазина с одним патроном. На линию выходят две команды по три человека, и как только дан старт, мы должны с бешеной скоростью пробежать на огневой рубеж свои двадцать-тридцать метров, там залечь, достать магазин, вставить в автомат, передёрнуть затвор и тут же срубить противника, кто быстрее. Перед каждым на расстоянии двести метров грудная мишень, если успеешь поразить свою, тогда судья тут же останавливает стрельбу «убитого» из другой команды, и ты спешишь застрелить ещё одного. Побеждает команда, в которой останется хотя бы один «живой».
- Медленно, медленно выходите! – подгоняет лейтенант Мамонтов, зам командира части по физической подготовке. – Если вы так будете бегать, на заставы обратно не вернётесь! Командир сказал прямо – либо победа, либо губа! Живее, вашу мать!

И мы снова отрабатываем первый спурт, рывок, чтобы быстрее плюхнуться пузом на землю и успеть выстрелить навскидку.
- Мартынов! Кому говорю, нельзя раньше времени доставать рожок!

И так мы целый день то бегали, то стреляли, потом бегали к мишеням, снова стреляли, до обеда, и после обеда... и после ужина… Сегодня отстрелялись плохо, Санёк, хотя и отличный стрелок из СВД, из автомата постоянно мажет, говорит, сердце сбивается от бега, руки дрожат… Поэтому нас в наказание лейтенант отправил бегом в Азери…
- Ну что там с этим эстонцем? – напомнил я Петеру, когда мы обедали в столовой.
- Давай сначала доедим, а там расскажу.
Мы доели обед, и немного расслабились, ожидая, когда нас Мамонтов вновь заберёт на стрельбище.
- Знаете, что тут было раньше? – Петер пристально посмотрел на нас, и мы только пожали плечами.
- Как что, учебный пункт погранвойск, что же ещё? – ответил Сашка.
- В годы войны в Азери находился женский концлагерь. Тут женщин русских, евреек, украинок, белорусок заставляли работать на глиняных карьерах, кирпичи делать. В казармах, где мы живём, располагались бараки. Склад – это карцер. А тут… тут у них была пыточная и крематорий. Видишь вот эту печь?
- Вот эту?
- Да, со свастикой… это печь крематория. Здесь охранники насиловали женщин, издевались над ними, убивали и тут же сжигали. Так вот тот старик, что нам встретился… он один из тех палачей, что тут работали. После войны за свои преступления он отсидел пятнадцать лет, а потом вернулся…
- Так вот почему этот эстонец так нас ненавидит!
- Он не эстонец. Он – преступник… фашист… настоящие эстонцы не такие!
- А ты не загибаешь? Откуда тебе это вообще известно? – Мартын не хотел верить, что мы сидим в крематории…
- А мне Маргарет рассказала, это его внучка, мы тут поболтали немножко.
- Хорошо, ты сначала дал нам поесть, а то бы кусок в горло не полез, - говорю я, и мы замолчали. Так вот почему от этого места так тянуло мрачностью!... Вот прямо тут всё и происходило... 
- Хотел бы я тоже поговорить… с девушкой… хотя бы с эстонкой, - спустя какое-то время произнёс Санёк, я вспомнил, что пока Петер общался с девушкой, Санёк с неё глаз не сводил.
- Ну, так поговори! Только она говорит на эстонском…
- Я не знаю ваш язык.
- Ну, так выучи! – Петер посмотрел на Мартына как-то странно, как будто для него этот вопрос не с бухты барахты, а имеет значение.
- Нафига мне учить! Пусть русский учит, мы в Советском Союзе, так что все должны говорить на русском.
- Петер, а давай ты меня научишь, - встрял я, пока мои друзья не поцапались, потому что назревал взрыв. – Как сказать – «эстонский язык»?
- Ээсти кель.
- Я тоже хочу выучить пару тройку фраз, - не унимался Мартын. – Как будет «без разрешения проход запрещён»?
- Ильма лоата лябикяйк келатуд.
- А как будет – «стой, стрелять буду!»
- Сашка, ты что, стрелять в кого-то собрался? – поинтересовался я.
- Ну мало ли… Тут ведь какие фразы надо – «руки вверх!» - «выходи по одному!»… «ложись на землю!»… «стоять на месте!»… «открыть багажник!»... «ваши документы!» … словом, то, что понадобится.
- Когда эт-то те-ппее понадобится? – Петер, когда волнуется, говорит совсем с эстонским акцентом, и начинает тормозить.
- На службе, где же ещё! – Мартын тоже завёлся, чувствует, что сказанул что-то не то, но признаться не может.
- Что эт-то о у тте-ппя на службе только такие слова? Ты что, оккупант?
- Ладно, Петер, не горячись! Санёк, харе! Всем брэк! – говорю, как в боксе.
Пацаны надулись друг на друга, но мне удалось их развести по своим углам.
- Петер, а вот как мне сказать – «здравствуй!»
- Тэрэ!
- А «добрый день»?
- Тэрэ паэваст.
- А «добрый вечер»?
- Тэрэ ихтуст.
- А давай я буду за тобой записывать, и ты за время соревнований выучишь меня.
- Зачем тебе этто нужно? – Петер после столкновения с Мартыном явно не в духе. – Будешь проверять документы и говорить на эстонском языке?
- Я думаю, не это главное. Мы живём в Эстонии, и мне хотелось бы понимать, о чём говорят люди. Я думаю, им будет приятнее, если я обращусь к ним на их родном языке, ведь я у них дома.
- И что ты скажешь – выходи по одному, стой, я буду вас стрелять?
- Я скажу им – «тэрэ».
- Ты запомнил! – Петер улыбается простой бесхитростной какой-то улыбкой, и обстановка разрядилась.

С этого момента Петер стал учить меня эстонскому языку. Он мне наговаривал основные фразы, я их записывал на маленький блокнотик, он строго следил, чтобы я хорошо и чётко произносил, без акцента, эстонские слова, но мне это было поначалу трудно, и Петер, как будто это для него очень важное дело, расстраивался, нервничал и даже ругал меня.
- Ты не понимаешь наш язык! Он же красивый и мелодичный! Не так как финны считай «укси, какси, кольми», а достаточно твёрдо и в то же время распевно - «укс… какс… кольм». И что это за буква «л»… нет, так не годится, ты не стараешься!
- Я стараюсь! – отвечал я, вновь пробежавшись к мишеням, считая дырки в фанере.
- Ты говоришь, как русские говорят на чужом языке!
- Ну что тебе не нравится, вот смотри, разве плохо я это произношу - «ласке согиль хеа майтсе» - приятно вам откушать!
- Не «согиль», а «сёгиль»… вот так губы… Пойдём на берег моря на зарядке, я тебе покажу…
- Что это ты в кураты совсем заделался? – Мартын ревниво спрашивает, потому что между ним и Петером наметился холодок, а мы тут вовсю занимаемся языком. «Кураты» - так называют эстонцев, от слова «курат» - это чёрт – почти единственное местное ругательство.
- Ты бы сам поучил немного, если время есть!
- Да нахрена мне этот чужой мне язык, я свой-то знаю на троечку! – возмутился Сашка.
- Да ты живёшь в Эстонии, тебе самому не обидно, люди говорят, а ты их не понимаешь?
- Ну, опять эта куратская песня… пошли бы вы… в баню! - и Санёк отвалил, надутый, как будто у него отняли любимый «хмырь».
На следующее утро мы с Петером во время утренней пробежки отправились на берег Финского залива.
- Вот смотри, что ты видишь?
- Как что… урез… вышка… наряд пошёл в дозор на левый, - отвечаю я ему, не понимая, куда он клонит.
- Смотри – это море… небо… берег… кругом камни… ветра… узкая полоска земли по берегу моря… это и есть моя Эстония. Это у тебя, русского, огромная земля, ты можешь уехать в Сибирь, на Дальний Восток, в Москву, на юг, и везде говорят на твоём языке, языке, на котором с тобой говорила мама. А у меня вот только эти камни… маленький отрезочек земли… и только здесь звучит моя родная речь. Чтобы тебе выучить эстонский язык, надо просто впитать всё это, как родное… представь, что ты сам эстонец… ты ходил на рыбачьей посудине в море… ловил рыбу… тебя дома ждала жена… дети… кричали тебе радостно, когда ты возвращался с уловом, переживали за тебя, если начинался шторм…

И я представил… я сел на камень на берегу Финского залива… закрыл глаза... и увидел, что я – эстонец, что для меня моя Родина только этот край камней и ветров, с суровой природой… и простыми красивыми людьми… которые любят эту землю… боятся потерять свой язык… и я – один из них. Ма армастан синд, Ээсти!

С этого момента каждое слово на эстонском языке просто входило в меня и оставалось, как родное. Петер учил меня каждый день во время пробежек, стрельб, принятия пищи, с утра до вечера мы говорили на эстонском. Потом Петеру мама, узнав из телефонных переговоров с сыном, чем мы занимаемся, прислала учебник эстонского языка для русских, и он мне его подарил, и мы уже штудировали его от корки до корки, повторяли с утра пройденное вчера, и двигали дальше. Сашка злился на нас, пытался отвлечь от постоянного куратского языка, но бесполезно – мы втянулись в работу, и кроме отработки стрельбы по мишеням мы учили настоящий красивый мудрый язык этой земли, ставшей мне родной.
- А как общаться с девушкой? – спросил я как-то.
- Ну, вряд ли кто из эстонок будет с тобой общаться, но попробуй сказать так: «Тюдрук, те меельдите мулле. Выйб олла ялутаксиме натуке?». («Девушка, вы мне нравитесь. Может быть, погуляем немного?»)
Сашка не вытерпел, его тоже задели за живое наши постоянные занятия:
- А как сказать, «я тебя люблю»?
- Это ты что, после того, как все выйдут по одному и лягут на землю, будешь говорить "я тебя люблю", оккупант проклятый?
- Да ладно тебе, забудь! Какой я оккупант… так… солдат границы, - оправдывается Сашка. – Ну всё же?
- Хорошо! Ма армастан синд. Только у нас не шутят с такими словами.
- Да и у нас не шутят, это я так, спасибо, вдруг пригодится по-настоящему. Мне вон Маргарет понравилась, хочу с нею поболтать, как вы. А как сказать, не знаю.
- Я не знаю – ма ей саа ару. Спасибо – айтах, - Петер совсем вошёл в роль учителя, и теперь уже нас двоих строгает, как настоящих эстонцев. Мартын тоже завёл себе тетрадку, и записывает… Вот у нас уже трое говорящих на эстонском языке, языке земли, которую мы защищаем, как свою.
- Что это вы тут всё лепечете? – поинтересовался как-то наш тренер, услышав, что мы на стрельбище постоянно говорим на эстонском.
- Да так, язык осваиваем.
- Я гляжу, у вас получается! А я вот тут пять лет, и кроме «тэрэ» ни слова! – сокрушается Мамонтов. – Молодцы! Завидую даже…

И вот настал час соревнований.
- Помните! – наставлял нас лейтенант. – Если успеете уложить своего противника, тут же бьёте оставшиеся мишени.
- Да мы знаем! – протянул было Санёк.
- Что ты знаешь, Мартынов?! Ты по-прежнему мажешь, с первого выстрела не попадаешь! Ты что, не понимаешь, как нам нужна эта победа? Тамм, твой противник самый скоростной, хотя бы успеть выстрел сделать. Ну всё, собрались! Если проиграете, устрою вам ещё день тренировок таких, что проклянёте всё на свете…

Вот с такими добрыми напутствиями мы встали на линию старта. Мы в финале – и против нас, обычных заставских бойцов из ракверского погранотряда тройка мастеров из таллинской спортроты. «Они в первый раз форму надели!» - прозвучало за спиной, когда на открытии соревнований эти таллинцы неуклюже выстроились в пограничной форме по команде «смирно» при подъёме флага. Но на рубеже они уже в своей стихии – и на нас посматривают свысока, мы для них – рабочие лошадки с флангов, они – спортивная элита. В спортроте ребята просто жили дома, и ходили на тренировки, ездили на сборы, выступали на соревнованиях, продолжая числиться в погранвойсках…
- Что-то у меня поджилки дрожат! Не хочу я больше таких тренировок, он нас до смерти загоняет! – шепчет Мартын…
- Арге вихастаге, хярра пийрвальвур! Ара муретсе! – отвечаю я, и привожу его в недоумение. – Говорю, не злитесь, господин пограничник, не беспокойтесь, мы ещё своё возьмём! Всё, на старт!

Я искоса гляжу на своего противника, первый номер, мастер спорта. Здоровенный малый, двухметрового роста, стрелок от бога, но немного замедлен, всё-таки не спринтер. Он улыбается мне, показывает большим пальцем вниз, что он меня завалит… Ну это мы ещё посмотрим… Петер третьим номером, ближе всех к противникам, сам напросился, только зачем… Всё, мысли оставить… Марш!

Мы срываемся с места, эти двадцать метров надо ещё пробежать, на одном дыхании, падаем на огневом. Отработанным движением достаём магазины, вставляем, передёрнули и… тут я чувствую, что мне сама земля помогает… каждый камень… лёгкий ветерок… каждая травинка моя… эстонская земля стала мне родной… и я, упав на неё, как на перину, зарядив автомат единственным патроном нашей судьбы… выстрелил! И моя мишень упала! Судья сзади первого номера таллинцев тут же хлопает по плечу, и он с досадой наблюдает за стрельбой уже как зритель. Ну что, съел?

А вот Сашка промазал, и его завалили. Петер одновременно со своим номером выстрелил точно, и они оба «убиты». Остались только мы двое - я и второй номер, что «убил» Мартына. Мы лихорадочно выбрасываем магазины из автоматов, достаём другой … всё происходит как в замедленной съёмке… и тут я слышу, как Петер негромко что-то сказал на эстонском, я разобрал «курат» и ещё что-то, на эти же слова обернулся буквально на мгновение и мой противник, как бы удостовериться, кто это брякнул, дальнейшего я не видел, я стреляю по второй грудной мишени… вжик… попал!

Урра! Мы разгромили таллинскую спортроту, мастеров, лучших стрелков прибалтийского пограничного! Дуэльная стрельба - это, конечно, лотерея, но всё-таки… но всё-таки! Мы вскочили и обнимаемся, и вокруг нас прыгает обезумевший от счастья лейтенант Мамонтов! Мы сделали это!

Уже потом, когда мы возвращались с соревнований, радостные, победители, чёрт возьми, я спросил у Петера:
- А что ты там сказал во время стрельбы? По-моему, мой противник потерял темп, даже обернулся…
- А, это так… я пошалил! Напрасно он так обиделся! Нужно уметь держать нервы в кулаке! Сразу видно, не пограничник, а домашний мальчик…
- Ну что это было? Я разобрал только «курат».
- Я сказал ему, что кураты – это тормоза! - ответил Петер, и мы долго смеялись над его военной хитростью, благодаря которой мы победили.
----------------------------------------------------------
иллюстрация - http://iljano.users.photofile.ru/photo/iljano/1356607/large/28911399.jpg

 

- Часовой! Почему одет не по форме? – окликнул меня проверяющий офицер. Я пролетел! Застёгиваясь на ходу, я подошёл и доложил лейтенанту, что граница на замке, рядовой погранвойск охраняет позицию… но я знал, что пролетел! Пролёт мой заключался в том, что я не успел одеться – и когда по тропинке к позиции быстрым шагом притопал зампобой заставы, я ходил под вышкой с голым торсом и тягал закуркованные гантели. Увидя проверку, я зашвырнул гантели, рванулся к одежде, быстро накинул на себя, затянулся ремнём, но было уже поздно… 

С Финского залива тянуло ледяной сыростью, поздняя осень, да ещё ночь… В позиции, кирпичной постройке с небольшой комнатушкой, греясь около калорифера, сидит за станцией РЛС «Кредо» старший наряда – сержант Бобров, мой "дедушка", на год старше призывом, уже дембель, потому что издан приказ об увольнении его призыва, он всю ночь в тепле, я – всю ночь на холоде… Чтобы скоротать время, не замёрзнуть и не заскучать, я стал прыгать на посту, приседать, тягать гантели, да так разогрелся, что и снял с себя камуфлированную куртку, а потом и китель «пэша», и тут-то меня застала в самый неподходящий момент проверка… 

- Пролёт, солдат! Я вижу, разделся, что, очень жарко? – лёлик протянул руку мне за пазуху, очевидно, ожидал, что там у меня неуставной свитер, так называемый «вшивник», и поэтому мне так тепло… «Вшивники» безжалостно уничтожались на тряпки, у солдата всё должно быть только по уставу… Но «вшивника» у меня нет – под покроем кителя только зимняя исподняя рубаха… Зампобой поёжился, на таком ноябрьском ветерке и без камуфляжа, его проняло… Очевидно, этот факт как-то перебил его настроение. – И вообще часовой должен стоять не тут, у позиции… Тебе бы устроиться в тылу, метров за пятьдесят, чтобы обзор был широкий, прослушивать, что творится – а тут прибой, разве что услышишь? Будешь стоять часовым вон там, около прожектора! – показал он рукой… 
- Там неудобно стоять, ничего не видно! 
- Зато ты в следующий раз проверяющего вовремя встретишь, окликнешь, как полагается «Стой! Кто идёт?» 

Чёрт бы его побрал! Позиция около старого ржавого прожектора была для поста самым отвратительным местом – и не потому, что там ничего не видно, тут я слукавил, а потому, что за неимением туалета именно туда мы порой отправлялись по срочным делам, и стоять там часовым мне не улыбалось – не тот комфорт, да и запахи природы не привлекали… уж извини за натурализм! Но с офицером лучше не спорить, и я молчу… может и забудет. 

Но он не забыл. На следующую ночь, как нарочно, поставил меня именно в этот наряд, на тридцать вторую, опять «дедушка» за станцией, а мне либо толкаться в коридорчике позиции с очень узким обзором местности… либо топать к прожектору, как завещал товарищ лёлик. И как назло, в ту ночь светила луна, яркая, видно как днём... Куда спрятаться часовому? 

- Ну что, пойдёшь нюхать наши ароматы? – сочувствует Бобёр, кстати, классный парень, вот только на улицу мёрзнуть не хочет, пользуется, что «дедушка».... 
- А не, что-нить придумаю… - отвечаю я. – Может, ты побродишь на свежем воздухе, а я тут почикирую? 
- Ну, ты припух! Чтобы «баклан» сидел за станцией в тепле, а «дедушка» мёрз на улице… - «бакланы» - это в погранвойсках солдаты осеннего призыва. - Шлёпай и бди там! Чтоб муха не пролетела, часовой! 
- Часовой, это тот, кто по часам стоит, а меня надо звать – «ночной», - с Бобром друзья, и я позволяю себе поворчать. 
- Лан, топай! Совсем замёрзнешь, приходи. 

И я вышел на всю ночь беречь позицию от мух, нарушителей и проверяющих… Земля залита лунным светом, и где бы я ни встал, меня заметно со всех сторон. Часовой должен видеть дальше, а самому нужно замаскироваться. Хорошо, я взял с собой с заставы телогрейку… И вот я походил по освещённому открытому участку местности, пристроил свой ватничек в ложбинке под низкой рябинкой, да так, чтобы лечь лицом к позиции и наблюдать за обстановкой вокруг поста РЛС… Тут я удобно залёг – меня, лежащего в ложбинке, не видно при лунном свете, а я могу чикировать все подходы к позиции… да, Луна как прожектор, бывают же такие ночи!… На небе яркие звёзды… Главное мне не защемать! 

И вот, чтобы не заснуть и не замёрзнуть, лёжа на земле, я стал думать о жизни. Зачем я учусь на специальности «топливные элементы космических кораблей», что там интересного в космосе? Раньше была хоть какая-то романтика – первые, самые смелые, героические люди, штурмовали неизведанное. Потом их набрался десяток, второй, потом сотня… и когда я выучусь и полечу бортинженером, я буду во второй тысяче, а это как шофёр… извозчик… ещё один водитель консервной банки, которая вращается вокруг земного шарика… Не по мне это! 

 С неба упала звёздочка, загадывать желание? Сколько таких звёзд может увидеть часовой за ночь, если всю ночь огромное звёздное небо перед ним! А какие у нас желания – скорее бы домой, на свободу, в армии хорошо, а дома лучше! Хотя это сбудется только по окончании двух лет службы, не раньше, а мне служить и служить… Ну если нельзя домой, можно помечтать о чём-то более реальном. Помню, как-то в секрете с одним другом мы изводили себя мечтами, что мы потрескаем, когда дембильнёмся – ушли в наряд, не поевши, вот и размечтались. В конце-концов, мы решили, что если бы нас накормили жареной картошкой, жареным мясом, дали бы лист солёной капусты похрустеть, ну там помидорчик, огурчик, да запить… эт было бы «щастье»… мы чуть слюной не изошли… это варварство – мечтать о еде, когда ты зверски голоден! У каждого солдата три основных желания – пожрать, поспать и чтобы никто не доставал… 

… Со стороны рыбного цеха, что за рекой от нас, пахнуло кислым – там пойманную кильку закатывают в консервы в томатном соусе. 

… Нет, приду со службы, уйду из института! Человек должен учиться не там, где престижно, не там, где деньги и карьера… а там, куда тянет, где становится радостно. А душа там – где твои способности да таланты… Вот я в пионерском лагере до армии работал вожатым – это такое счастливое время! Общаться с детьми, весело, интересно, они жужжат вокруг, носятся, и не каждому по нраву их игра – а мне вот нравится, возиться с этой мелочью… Пойду в учителя! И плевать, что платят учителям гроши – зато я буду в своей стихии, в стране детства… 

… Пока я так решал, в тылу услышал какой-то новый шорох. Кто-то крадётся! Я запрокинул голову и увидел… почти над собой, за тощей рябинкой с другой стороны… стоит наш зампобой, и, как настоящий чекист, герой детективного жанра, курит, прикрывая огонёк рукой, всматриваясь вдаль. Если я сяду и протяну руку, то могу дотянуться до него! Я замер… ну я пролётчик! Сердце моё стучит, как молот… Однако лейтенант меня не видит, он всё пытается узреть часового около прожектора, и под ноги себе не смотрит. А часового-то у прожектора и нет! Ну, ещё бы, стану я там в дерьме всю ночь его поджидать! 

Я лежу и не дышу… Простояв у рябинки ещё минуты две и, не заметивши в лунном свете никакого часового, лейтенант бросил окурок рядом с моей головой и посеменил бравым шагом к позиции. Ну, сейчас он задаст жару этим пограничникам, не выставившим часового и греющимся на калориферах! Щас они получат! Вся его фигура выражала предвкушение! 

  И тут на меня что-то нашло! Вот ведь бывает такое, мозгов нет, и на нас, дураков, откуда-то свыше или снизу озарение… И потом мы часто жалеем об этом, вспоминаем со стыдом… Я скатал свой ватничек, быстренько спрятал его под рябинкой, и на цыпочках стал красться за довольным лейтенантом…Ситуация комическая, он впереди чапает, а за ним крадётся часовой… Главное, чтобы он не услышал… Я шёл след в след, стараясь, чтобы он не заметил даже тени в лунном свете… Отойдя от места своей лежанки метров на двадцать, я почти лёг на его след и снизу… как учили… нет, так меня, пожалуй, не учили, честно слово, теперь даже совестно, по глупости это… жестоко… мне будет очень трудно повторить это, но я попробую сейчас… представь, как в полной тишине вдруг небо расколется на части громом… как залпом тысячи орудий начнётся великая битва… как рванёт супербомба… короче, я рявкнул откуда-то снизу, диким, совершенно невменяемым голосом: 
- Стой! Кто идёёётттт!!! 

Если бы на меня кто ночью так заорал, я не знаю, что бы со мной было… А представь молодого парня в лейтенантских погонах, который радостно, в предвкушении расправы над нами, пролётчиками, расслабился, топает прогулочным шагом по тропинке, думает о приятном, сочиняет первую фразу для начальственного разноса… и вдруг откуда-то из самого ада... снизу… прямо из-под ног… ужасный душераздирающий вопль! Теперь задним числом я понимаю, что его сердце могло разорваться от ужаса, это надо было слышать, такой оклик «Стой! Кто идёт?!!!!»… Даже повторить теперь так не смогу, не хватает во мне такой ярости, а тогда я только что сам пережил волнение, ведь стоило ему поглядеть у себя под носом, и я пропал… От нечеловеческого грома моего голоса лейтенант встал как вкопанный и не сразу смог обернуться… Наконец он повернулся, и я увидел при лунном свете такое незабываемое выражение изумления, ужаса и даже сумасшедшего взгляда на его лице… 
- А… часовой… ну хорошо, хорошо… - ответил почти шёпотом и бочком-бочком от меня, забыв, что мне нужно сказать пароль «приклад» и услышать отзыв «Петропавловск», зампобой на деревянных ногах двинулся в позицию. Ну и на том спасибо! … 

- Ты что с ним сделал? – спросил Бобёр, когда лейтенант уехал с позиции на вызванном им «уазике»… - Прикинь – я тут сижу, ноги на столе, расстегнулся, курю… заходит лёлик, ну думаю, ща будет отчитывать… почему не по форме… что расслабился, боец?… а он дрожит, бледный, как смерть… трясущимися руками берёт трубку и вызывает машину… ты что, побил его что ли? 
- Да не… я просто показал ему, как границу надо охранять… - и рассказываю, как было дело… 
Мы с Бобром посмеялись. Но потом мой старший стал серьёзен: 
- Слышь, баклан! Больше так не шути. Так ведь и заикой можно сделать. Он ведь мог и умереть от инфаркта. Ты бы видел его лицо! По-моему, он в штаны наложил… чес-слово! 
- Ну, на этот случай… я бы его проводил… к нашему прожектору… 
И мы снова заржали… 

  Но на этом эта история не закончилась. Прошли годы. Однажды, двадцать восьмого мая, в День пограничника, мы встречались с ребятами в Парке Горького в Москве… кругом люди в пограничной форме… Солдаты границы – это особое братство, ведь через наши души прошло это чувство сопереживания друг за друга, это надо ощутить своим сердцем – что все солдаты в зелёных фуражках – твои братья, друзья, родные тебе по духу. Это мы мочили корки на флангах, недосыпали и встряхивались по сработкам, это мы выучили каждый камешек на границе нашей великой страны. Это мы знали, что в случае чего за нашей спиной для нас земли нет, мы должны биться до последнего патрона и никогда не отступать. Пусть тебе покажется это излишне пафосным, но думаю, меня поймут те, кто служил на границе – есть особое чувство Родины, и каждый из нас пропитался им навсегда… 

И тут я встретил… теперь уже майора… того самого зампобоя с нашей заставы… Майор весь в орденах и медалях… и награды боевые, видно, что он за спины рядовых не прятался… Он меня сразу узнал, мы пожали друг другу руки, обнялись, как фронтовики… поговорили, вспомнили службу… и напоследок он мне сказал: 

- Знаешь… А ведь я тебя вспоминал. Помнишь, однажды я проверял тебя, когда ты позицию охранял… Представляешь, а ведь ты меня навсегда отучил от страха. Никогда потом, ни в Афгане под пулями, ни в Чечне в бою, даже в самом пекле… мне не было так страшно, как тогда… ночью… на проверке наряда… Так что… спасибо тебе… часовой! 

---------------------------------------
иллюстрация - http://img-fotki.yandex.ru/get/14/interw.0/0_6f28_70ae333d_XL

 

- Где тебя черти носят!!! – орал на меня прапорщик, гневно сверкая глазами. И его можно было понять – он считал себя асом пограничной службы – после срочной уже пять лет отслужил в «кусках», а вот тут целых полчаса метался по заставе, заглянул в каждую щель, но найти меня без помощи сирены не смог. Не помогало и объявление по "громкой" – я провалился как сквозь землю, и ему пришлось прибегнуть к крайнему средству – объявить «Застава, в ружьё!» 
 
Офицерам он объяснил необходимость такого шага, чтобы повысить боеспособность нашего подразделения, чтобы мы были готовы в любой момент встряхнуться и через минуту стоять на плацу в полном вооружении. 

И тут как ни в чём не бывало нарисовался я, вскочил в оружейку, схватил свой автомат и стою в строю, так что у старшины заставы даже глаза вылезли из орбит. Тайну местопребывания в эти полчаса я конечно ему не поведал. Хотя ларчик открывался просто – на меня напала меланхолия, и в таком настроении я любил почитать книжечку. А поскольку спрятаться на заставе негде, я… залез на крышу через чердак, спрятался там за трубой, устроил себе там лежанку на ватничке и полёживал, открывши очередной роман Ги де Мопассана… Меня там не знаючи найти нет никакой возможности, а мне всё слышно и даже частично видно, что происходит на территории. Я пропустил мимо ушей все нелестные эпитеты, которые по «громкой» почему-то склонялись рядом с моей фамилией, и вылез из своего секретного логова лишь по тревоге, как ни в чём ни бывало приготовившись к отражению внезапного пересечения границы или того хуже, нападению вероятного противника. 

- Ты пролетел, солдат! Из-за тебя пришлось заставу встряхивать! – цедил сквозь зубы кусок, пытаясь на моём простодушном лице определить хоть мгновение страха или раскаяния. Но я с невинным видом пояснил, что был на «подхозе», поэтому не слышал криков по «громкой», и поскольку на чистую воду меня старшина не вывел, ему приходилось лишь скрежетать зубами… - Ты что, нюх потерял? Я научу тебя Родину любить! Ну, погоди, я тебе найду работёнку! 

Мне самому стало интересно, что же он придумает на этот раз. Туалет заставы содержался в идеальнейшем состоянии, благо мы его порой даже с автошампунем драили. Уголь грузить случалось, разгребать подвалы ближайшего дома престарелых тоже… 

Мстительный прапор решил, что на тридцать второй, одной из наших позиций срочно нужен окоп, ну просто позарез! Если его не соорудить, то холодная война грозит перейти в горячую, ведь у нас по периметру границ образуется слабое место. Вот почему уже следующим утром я ехал в кузове ГАЗ-66, вооружённый лопатой и ломиком. И пока наряд охраняет границу, находясь на вышке, я должен был вырыть окоп на случай войны, чтобы наряд мог скрыться от бомбёжки или иной напасти. Глядя на камни вокруг вышки, прапорщик ехидно улыбался – вряд ли я даже за восемь часов управляюсь с этой задачей. Он уехал, а я стукнул пару раз ломом по каменистой почве… твёрдая, долбить и долбить. Эх! 

А потом меня посетила счастливая мысль – а кто сказал, что долбить и копать надо прямо под вышкой? Вспоминая наставления боевых уставов, я прикинул, что окоп должен быть подальше, желательно с максимальным обзором, секторами обстрела как тыла, так и охраняемого причала Пуртсе. И я, мучимый только приступом солдатской смекалки, стал бродить вокруг и, наконец, взойдя на песчаный пригорок, определил – вот именно тут лучший сектор обзора и самое удобное расположение окопа. И я не на шутку взялся за дело! 

Какой чудесный осенний денёк выдался, однако! Море мягко отражало небо, чайки рассказывали свои волшебные сказки. Лёгкий прибой шумел и убаюкивал. А я с криком "но пасаран!" вонзил лопату в мать сыру землю… и она ласкала меня, так радовалась каждому движению моих рук. Это была уникальная почва – чистый песочек, удивительный, добрый, тёплый… Я разделся и продолжал работать. Сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. Потом стал раздвигать в длину. Песочек был самый лучший для копки, он чуть-чуть сыроват, так что не скользил с лопаты, и в то же время лёгкий, прозрачный, солнечный… 

Я копал и думал об армии. Всё-таки здорово вот так служить! Солнце, воздух, чудесная природа Эстонии. Мы заняты честным и нужным делом – охраняем границу СССР. Мы очень много времени на воздухе, среди красоты, мы живём на берегу моря и научились любить его, чувствовать его настроение, как будто родились тут, среди этих северных красот… Тут окопчик немного осыпался, и я ещё расширил, выбросил со дна осыпавшийся песок, и ещё углубился… потом подрезал бортики – конечно, окоп в песке надо укреплять – либо досками, либо каким-то плетеньем из лозы, как корзиной, потому что песок снова осыпался, и я вновь расширил и углубил, потому что укрепить траншею мне нечем. 

"Армия чем хороша – здесь совсем не надо думать, знай себе - выполняй приказ, - думал я, с размахом выкидывая новые кубометры песка. - И тот солдат, который научится совсем отключить свои мысли, полностью довериться течению, плыть в нём, раскинув руки, принимая с радостью всё, что даётся – и зной и холод, любой приказ, любую цель… - такой солдат становится блаженным". 

Я копал и вспомнил, как однажды к Иоанну Крестителю, обличающему тех, кто погряз в грехах, называющему их – «вы - порождения ехиднины», пришли войны и спросили – а нам что делать? И вот что ответил им пророк:

"1) никого не обижайте, т.е. не поступайте ни с кем нагло и насильственно; 
2) не клевещите, т.е. когда, например, находясь на страже, должны будете свидетельствовать о том, что случилось во время стражи, на глазах ваших; 
3) довольствуйтесь своим жалованьем, т.е. содержанием, какое вам определено должностью и какое на вас возложено званием, в какое вы поставлены". 

И вот теперь, когда я копаю этот окоп, я осознаю, что никого не обижаю, не клевещу и доволен жизнью, службой, доволен этой природой, тем, что у меня хорошие друзья и товарищи, что на заставе душевный микроклимат, мы любим песни, никогда не подводим друг друга… И даже эта мелочь, как необходимость выполнять неопределённые приказы, так же ведёт нас к счастью – мы чувствуем, что мы исполняем воинский долг, потому что если надо, мы роем окопы, если надо, мы идём по флангу, мы не спим ночами, и мы знаем, что за нашими плечами – великая Родина, Советский Союз, наши родные и близкие, чей сон мы охраняем. 

Тем временем окоп получался уже нехилый и в длину и в глубину, но он постоянно осыпался, и тяга к совершенству вновь двигала меня, и я выбрасывал и выбрасывал землю… «А физические нагрузки! Армия – это клад для спортсмена!», - думал я, ускоряя темп. А чем не тренировка дыхательной системы – и – копнул, рраз! – откинул подальше, и – копнул, рраз! – бросок земли ещё дальше… А если быстрее? А темп? А сколько движений можно сделать за минуту? Я ускорялся… вот уже час я беспрерывно ровняю окоп, и ловлю себя на чудовищной мысли, что мне нравится в армии, мне нравится, что это часть моей жизни – вот так рыть окоп на границе, убежище для моих товарищей, которые смогут скрыться здесь в случае чего. Ведь куда им деваться иначе? Слезть с вышки и спрятаться в позиции РЛС «Кредо»? Нет, это хорошая мишень для бомбометания и артобстрела, а вот тут, среди песочка, такой уютненький чудесный окопчик… глубокий… если здесь поставить перекрытия, то можно и блиндажик устроить, замечательную вещь, совершенно незаменимую на фронте… 

Мой окоп уже напоминал мне арык в пустыне среди песка, где в самом глубоком месте можно было встать в полный рост и всё равно тебя не видно снаружи, достаточно большой, чтобы скрыть и наряд из двух человек, и приданный боевой расчёт, если что придадут. Вот тут даже походную кухоньку можно пристроить. На меня снова напал «работун», и чтобы для кухни было просторнее, я отрыл ещё несколько кубов землицы, которая ласкала, радовалась каждому моему движению. 

Я вспотел от радостной созидательной деятельности по улучшению быта наряда и обеспечению его инженерными защитными сооружениями, и поскольку не в наряде, а на работах, решил искупаться, разделся догола, и вбежал в холодные воды Финского залива… 

- Эй, ты только в Финляндию не уплыви! – кричали пацаны с вышки. Я махал им рукой, и ласково обнимался с волнами… Нет, до Финляндии далековато, хотя если плыть и плыть, можно уплыть в нейтральные воды. 

Вволю накупавшись, вернулся назад, оделся… Всё-таки окопчик в песке всё время осыпается – и я вновь взялся за дело, отбрасывал и отбрасывал грунт, и вскоре мой окопчик стал напоминать неплохой противотанковый ров, но работа спорилась, я думал о доме, о том, зачем я учусь в институте на космонавта. «Интересно, увижу ли я этот окоп, когда буду бортинженером?» - пришла в голову озорная мысль, и я добавил оборотов в труде. 

Потом представил, что я вновь на тренировке в спортшколе, и нужно чувствовать, как в мышцах накапливается молочная кислота, как она расходуется… И вновь я копал и копал, как заведённый… и так часа два, поскольку работалось легко, с подъёмом, песочек чудесный, лопатка превратилась в волшебную палочку… 

Накопавшись вдоволь, я ещё разок искупался, потом сходил в деревню Пуртсе в магазин на причале, купил на своё месячное жалованье - семь рублей - поесть – «хмырь» - так называлась неуставная дополнительная еда. Мы с пацанами на вышке ещё «похмыряли»… Сверху мой окоп казался какой-то некрасивой воронкой, слишком осыпался, и я ещё решил добавить архитектурную красоту – поэтому я спустился и в оставшееся время… подравнял окоп, так что, пожалуй, тут можно было не только полевую кухню спрятать, но и устроить наблюдательный пункт командования. 

Наверное, штатовские спутники в этот момент закружили встревоженно, и в Пентагоне, глядя на снимки из космоса, объявили аврал «Русские готовят на берегу Балтийского моря новые позиции для секретных ракет». 

...В чём причина страдания человека? В том, что он недоволен тем, что с ним происходит сейчас, и свою душу отправляет в будущее, в прошлое, а этот момент считает для себя мукой, адом… а ведь всё может быть иначе… если ты полюбишь этот момент, поймёшь мудрость этой секунды… то она перестаёт быть для тебя страданием. Эти мысли подбадривали меня, и я дальше копал и копал, кидал и кидал, уже просто для души… О, воистину мои руки творили шедевр, Моцарту такое не снилось! 

Окоп разрастался, вот он уже величав и прекрасен, как вся наша необъятная Родина, и не беда, что он постоянно осыпался – зато он мог вместить уже не только всю мою заставу, но и друзей с других застав. Мне почему-то представилась картина, что вот будет дождь, придут друзья, мы натянем тент над этим котлованом, внутри зажжём костерок, и будем греться, кипятить воду на чай, играть на гитаре, вот здесь мы устроим места для сиденья, и дадим концерт наших пограничных песен… 
«Смотри, старик, какие ночи лунные, 
А ты устал на подступах стоять 
Давно вино и водка приготовлены 
И нас давно устали дома ждать» 
Я пел и копал, копал и пел, потом думал и копал, рыл и думал… и так я забыл о времени и работал до приезда машины за нарядом и… за мной. 

* * * 
- ЧИТО ЭТТО??? – на краю Марианской впадины стоял изумлённый старшина с вытянутой физиономией, он не понимал, для чего я вырыл этот противотанковый ров, вроде танки на Москву уже не идут… Я кое-как выбрался на поверхность планеты и попробовал увидеть свой труд его глазами…. А действительно, размеры моего окопчика поражали воображение… Сюда наверное уже можно поместить не только полевую кухню, но и тяжёлый танк, при этом он очень удобно встанет, с сектором обстрела и причала, и подступов к боевой позиции… Так что горячая война отменяется, граница на замке! Я лукаво смотрел на него, потирая натруженные ладони. 

Однако прапорщик не разделял моего энтузиазма, он задыхался от ярости, глядя на моё довольное выражение лица… А что он мог сказать? Ведь виноват только он – он поставил задачу – рыть окоп, и я его вырыл. Ну и что, что я немного отошёл в сторону от каменистой почвы – зато тут удобнее сектор наблюдения. Ну и что, что исключительно на голом энтузиазме в Эстонии вырыт сегодня новый Панамский канал, но ведь он не говорил мне, каких размеров должен быть окопчик… Ну и что, что я в армии, зато не потерял юмора, жизнелюбия и удовольствия от того, что я делаю, к тому же я неплохо провёл тут время, отдохнул, загорел, искупался в море, пообщался с друзьями и даже славно с ними попировал… 

Прапорщик побледнел, ему нечего мне сказать – ведь я честно рыл с утра и до смены наряда, как и сказано… и, глядя на эту братскую могилу, похожую на воронку от атомного взрыва, он ни в чём не мог меня упрекнуть… во всяком случае, в лени уж точно… Да, это монстр, я согласен, но сколько ещё таких монстров мы построили на Земле во время холодной войны, и не сосчитать! Так что мой монстрик был просто пушистым медвежонком, улыбающимся своей осыпающейся пропастью. 

- Нет, всё-таки окоп придётся немного зарыть, поскольку наши позиции демаскированы для... спутников вероятного противника, - прошипел кусок, немного приходя в себя… И на следующий день сюда уже направилась машина, битком забитая бойцами с заставы, и дюжина солдат с лопатами, смеясь и поминая меня разными словами, полдня закапывали моё произведение искусства, но я не жалел о том, что мои труды не были оценены в должной мере моим непосредственным командованием. Не жалел я и о том, что больше работы с лопатой мне не доверяли, подозревая, что я нашёл в них особый извращённый кайф… С того героического дня старшина вообще считал, что я немного «ку-ку», и старался особо не нагружать меня работой, ведь я мог её исполнить с таким же рвением и блеском, как этот эстонский план переброса сибирских рек, и я всё чаще полёживал на крыше на своём излюбленном местечке, страдая лишь по… Мадам Бовари.

------------------------------------------
иллюстрация - http://evrazia.org/site/images_articles/863_b.gif