Мой друг открыл ящик комода своей жены и достал пакетик, завернутый в шелковую бумагу. Это был не просто какой-то пакетик, а пакетик с бельем. Он выбросил пакетик и взглянул на шелк и кружева.

"Это я купил ей, когда мы были в первый раз в Нью-Йорке. Это было 8 или 9 лет назад. Она никогда его не носила. Она хотела сохранить его для особого случая. И сейчас, я думаю, пришел тот момент".

Он подошел к кровати и положил белье к другим вещам, взятым из похоронного бюро. Его жена умерла.

Когда он повернулся ко мне, он сказал:

«Ничего не сохраняй для особенного; каждый день, который ты проживаешь, это особенный случай».

Я все еще думаю над этими словами... они изменили мою жизнь.

Сегодня я больше читаю и меньше навожу порядки.

Я усаживаюсь на веранде и наслаждаюсь видом, не обращая внимания на сорняк в саду.

Я провожу больше времени со своей семьей и друзьями, и меньше на работе.

Я понял, что жизнь - собрание опыта, которое стоит ценить...

И сейчас я больше ничего не сохраняю.

Я каждый день пользуюсь своими хрустальными бокалами.

Если надо, я надеваю свой новый пиджак, чтобы пойти в супермаркет.

Также мои любимые духи я использую, когда хочу, вместо того, чтобы наносить их только по праздникам.

Слова вроде "однажды" или "как-нибудь" изгнаны из моего словаря.

Если это того стоит, я хочу видеть, слышать и делать вещи сейчас и здесь.

Я не совсем уверен, что сделала бы жена моего друга, если бы она знала, что ее не будет завтра (завтра, часто так легко воспринимается).

Я думаю, что она позвонила бы семье и близким друзьям. Может, она позвонила бы паре старых друзей, чтобы помириться или извиниться за старые ссоры. Мне очень нравится мысль, что она пошла бы в китайский ресторан (ее любимая кухня).

Это мелкие несовершенные дела, которые мешали бы мне, если бы я знал, что мои дни сочтены.

Меня бы раздражало, если бы я не увидел друзей, с которыми я «как-нибудь» должен был связаться.

Раздражало бы, если бы я не написал письма, которые хотел написать «как-нибудь

Раздражало, если бы я не так часто говорил своим близким, как я их сильно люблю.

Сейчас я не упускаю, не откладываю, не сохраняю ничего того, что могло бы принести в нашу жизнь радость и улыбку. Я говорю себе, что каждый день, как и каждая минута - что-то особенное.

Ничто не существует.

Ямаока Тесю, будучи молодым учеником Дзен, посещал одного учителя за другим. Однажды он пришел к Докуону из Секоку.

Желая показать свои знания, он сказал: «Разум, Будда, чувственное бытие, в конце концов не существуют.Истинная природа явлений — пустота.

Не существует ни воплощения, ни заблуждений, ни мудрости, ни посредственности. Ничто нельзя дать, ничего нельзя взять.»

Докуон, который спокойно курил, ничего не сказал.

Внезапно он сильно ударил Ямаоку бамбуковой трубкой. Юноша очень разозлился.

«Если ничего не существует, — спросил Докуон, — откуда же эта злость?»

Станьте бесполезными


Рассказывают, что Лао-цзы шел через лес, который рубили. Сотня дровосеков рубила деревья. Но вот Лаоцзы увидел огромное дерево несрубленным. Оно было очень большим и его не тронули. Оно было прекрасным - все в цвету. Лао-цзы послал своих учеников узнать, почему дерево не рубят.

"Оно бесполезно, — был ответ, — из него ничего нельзя сделать. Оно не годится даже для мебели".

И Лао-цзы сказал ученикам:

- Научитесь у этого дерева, станьте столь же бесполезными. Тогда никто вас не тронет. Это великое дерево. Взгляните, все эти деревья погибли, они были прямые и стройные. Должно быть, эти стройные деревья очень гордились собой и они кому-то понадобились. Станьте бесполезными, но поймите смысл этого: не становитесь товаром, не становитесь вещью, иначе вас будут продавать и покупать.


Слова не нужны



Басё, Мастера дзэн спросили:

— Расскажите что-нибудь о своих беседах. Вы говорите и при этом выступаете против слов. Вы говорите: "Тот, кто знает, тот молчит!" " Но ведь вы не молчите! Как это понять?"

Басе ответил:

— Говорят другие, я цвету!


Дзэн кочерги



Хакуин имел обыкновение говорить своим ученикам о старухе, державшей чайный магазинчик. Он хвалил ее понимание дзэн. Ученики, желая посмотреть на нее, шли в магазин.

Когда бы старуха их не встретила, она сразу могла сказать, пришли ли они за чаем или же увидеть ее понимание дзэн.

В первом случае она любезно поила их чаем, а во втором просила учеников пройти за ширму. Как только они туда заходили, она била их кочергой. Девять из десяти не могли избежать ее ударов.



Пора спать.

Гадзан сидел у кровати Текисуна за три дня до смерти учителя, Текисун уже выбрал его своим продолжателем.

Храм недавно сгорел и Гадзан торопился восстановить его. Текисун спросил его: «Что ты собираешься делать, когда храм будет восстановлен?»

«Когда ты выздоровеешь, мы хотим, чтобы ты говорил здесь.» — сказал Гадзан.

«А если я не доживу до тех пор, тогда что?»

«Тогда у нас будет кто-то -другой.» — ответил Гадзан…

«А если вы никого не найдете, тогда что?» — продолжал Текисун.

Гадзан громко ответил: «Не задавай такие глупые вопросы. Пора спать.»

— Чё-то ты ранехонько сегодня... — услышала Саша, выходя из машины.

— На учебе я, Марья Ивановна! — Саша улыбнулась старушке, что вечно сидит у ее подъезда. — Месяц теперь буду от работы отдыхать.

— А чему учишься? И без того ведь ученая, — поинтересовалась Марья Ивановна.

«Вот разведчица! — улыбнулась про себя Саша. — Чувствуется закалка...»

— Не знаю, Марья Ивановна, — задумалась Саша. — Человека, наверное, изучаю.

— А-а-а, — протянула женщина, поправила платок и провела рукой по морщинистому лицу, — Этого зверя, доча, никто не разберет.

— В каком смысле? — не поняла Саша.

— Да вот так глянешь на мир, ведь у всякой божьей твари своя цель есть, — пожала плечами Марья Ивановна. — Все нужны для чего-то. Вот дерево возьми — кров для одних, еда для других. И так ведь со всем — с птицами, со зверями, даже с мошкарой. А на что человек-то нужен? Какой с него прок?

«В том-то все и дело, что нет никакого проку. Его цель глазами не увидишь — слишком большая. Зачем-то Бог его создал, а значит — он нужен. Главное об этом помнить...», — подумала Саша, но ничего не сказала.

— Нам пути предписаны, доча, — услышала Саша, открывая дверь подъезда. — Кто думает, что выбирает, сам себя путает.

Саша обернулась и посмотрела на Марью Ивановну. А та, глядя в небо выцветшими, почти белесыми глазами продолжала нашептывать:

— Неисповедимы пути Господни, и карты на них не придумано. Ты, знай, иди себе и иди. Если идешь, значит оно так надо. Только не сомневайся. В сомнении — страх, а в страхе — смерть.

Саша чуть не расплакалась.

— Э-э, доча! — окликнула ее Марья Ивановна. — Забыла совсем. Письмо тебе вот. Парень принес какой-то. Красивый, черт!

Марья Ивановна протянула Саше конверт из бледно-желтой бумаги, скрепленный красной сургучной печатью с анаграммой — «LCR».

Саша вздрогнула, приняла письмо и поспешила наверх, в свою квартиру. Сбиваясь с ног, оступаясь, падая, роняя вещи, не попадая ключом в замочную скважину...

Она читала его письмо, сидя на полу, прижавшись спиною к входной двери, глотая слезы... радости.

Свет, Саша, это то, что у тебя в сердце. Сердце — это любовь, а любовь — это жизнь. В этом правда, и другой нет. Нет греха и нет темных сил. Жизнь без любви — вот грех и темные силы. Страх и отчаяние — вот истинная смерть....


Любовь — бесконечная дорога, по которой двое идут навстречу друг другу. Но случается так, что по этой дороге идет лишь один. И если он любит, ему предстоит пройти всю бесконечность этого пути. Он идет за двоих....

И понял я Данте, любившего мертвую Беатриче. Он прошел весь путь в одиночку. От начала и до конца. Он придумал Ад, чтобы вознести Беатриче на вершину Рая. Он вморозил меня в сердцевину земли, чтобы отмерять от моего чрева бесконечность своего чувства. Он разъял мир, не веривший его любви, на круги и уступы, сферы и небеса.

Я считал это безумием... Я изучал безумие чистой любви и не нашел его. Ни страха, ни отчаяния, лишь жизнь, которая есть Любовь.

Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила.
Как если колесу дан ровный ход.
Любовь, что движет солнце и светила.

«Божественная комедия», «Рай», песнь тридцать третья, четыре последние строфы.