У каждого человека есть мечта. А если не мечта, то увлечение, хобби. Мечтой моего дедушки была идея на донбасской земле вырастить виноградник. И перед самой войной он насадил виноградную лозу во дворе, и успел получить первый урожай. А потом была война, виноградник остался без присмотра. В нашем доме жил начальник полиции, который, понятно, виноградником не интересовался. Когда дедушка вернулся, ему удалось возродить виноградник, но элитные сорта винограда превратились в «растрёпку», пригодную только на сок и вино. Дедушка раздобыл на рынке пресс и начал давить вино. Благо бутылки для разлива в изобилии он нашёл в нашем сарае.
Дело в том, что много лет часть дома дедушка сдавал, не получая пенсии, под виноводочный магазин, на разговорном языке «казёнку». Вот почему в сарае сохранилась в большом количестве водочная посуда. Охотников приобрести недорогое вино было предостаточно. Даже я и мои ровесницы-подружки не прочь были опрокинуть стаканчик-другой лёгкого вина. А после этого начинали хулиганить. Например, прикупив по пути в магазине проявитель и закрепитель для печати фотографий, я заглянула к одной из подружек. На дверях её квартиры висел замок. Я оторвала от закрепителя-фиксажа наклеечку «Открывать здесь» и, послюнив бумажку, прилепила её к замку. Реакцию хозяев квартиры можете представить.
В другой раз после угощения домашним вином я пошла забрать обувь из ремонта. И по пути остановилась перед домом, где жила другая моя приятельница. Натянув башмаки на руки, я постучала в окошко. В сумерках за окном я услышала крик её мамы: «Ой, это банда «чёрной кошки» ногами выбивает нам стёкла!» Потихоньку мы набирались ума и так не шутили. Но старели дедушка и виноградник, а в год полёта человека в космос дедушки не стало, и некому было открывать, подрезать и закрывать на зиму виноград.
Медсестра, с которой работала мама, пообещала прислать ей специалиста, который весной откроет, возможно, подрежет лозу. Я днём вернулась с работы, собаки молчали, но в винограднике было заметно какое-то движение. Не без опаски я приблизилась к нему и увидела среднего возраста мужчину, одетого по моде того времени в синий плащ и кепку. Он по-доброму улыбнулся и сказал: «А я вам привёл виноградник в порядок». Я поинтересовалась, как он открыл калитку и прошёл мимо двух собак. Незнакомец, назвавший себя, объяснил, что перелез через забор, а собаки никогда на него не лают и не бросаются.
Я спросила, сколько я должна ему за работу. Он приветливо улыбнулся и сказал, что долг каждого помогать ближнему, и платы он с нас не возьмёт. Тогда я пригласила его отобедать и выпить, что Бог послал. Он опять улыбнулся, сказав, что сыт, а пить ему запрещает вера. Я смутно догадалась, что мой собеседник, вероятно, баптист. В растерянности я спросила, могу ли я чем-нибудь выразить свою благодарность. И он сказал очень серьёзно, что, отходя ко сну, я должна обратиться ко Всевышнему со словами: «Господи, благодарю Тебя, что ты послал мне этого человека». Я получила урок на всю оставшуюся жизнь: жить так, чтобы после контакта со мной у людей было основание благодарить судьбу за встречу со мной.

Прочла о судьбе Маргариты («В ловушке своего тела» от 23 февраля с. г.) и не могла не откликнуться. Ты счастливый человек, Маргарита, просто не понимаешь этого. Потому что существует пол, психика которого – твоя, значит, выход возможен. В этом смысле мне жить страшнее. Пола, в «психологическую шкуру» которого мне хотелось бы влезть и в ней жить, нет на земле. Оба – враждебные и чужие.

С детства не люблю взрослых. Никогда не мечтала вырасти. Пугалась: вдруг и мы станем такими же? Нудными, злыми, вечно врущими. Девчонок тоже никогда не уважала – они верноподданные взрослых, тысячелетиями нянчатся с куклами, послушно готовясь к будущему. Мальчишки другие – они выдумывают новые миры и живут в них. Они всегда казались мне высшими существами – именно за этот дар. Все мое детство прошло в мирах, выдуманных старшим братом. Как я тянулась за ним, и никак не могла дотянуться! Кукол не просто не любила – презирала за тупость. А наши плюшевые звери были добры, отважны и только прикидывались игрушками – на самом деле каждый жил наполненной и непохожей на других жизнью вольного лесного существа. Все детство дружила с мальчишками и только с мальчишками. Никогда не была сорвиголовой и сама мальчишкой стать не мечтала. В играх я была скорее принцессой всех стран и народов, неприкасаемой младшей сестрой. Чем-то вроде знамени. Что мне после этого было искать в девчачьем шушуканье, сплетнях и мелкой зависти? Но лет в 11 исчезло мое волшебное королевство, где я была первой среди равных. Мои мальчишки будто ослепли – они теперь видели во мне девчонку и в свои игры не допускали. На них наползла тень взрослости. Где больше нет и никогда не будет чистого «мы». Будут «он» и «она». Вечные соперники в жизненной игре. Изначально лишенные уважения друг к другу и оттого отчаянно мухлюющие. Два вечных лагеря, разъединенных любовью и спаянных враждой.

Я не хотела в это играть. Меня не устраивали правила. Если мир таков – тем хуже для него. У меня будет свой. Кое-чему у мальчишек я уже научилась. Лес и книги. Книги и лес. Они прорастали друг сквозь друга, поэтому лес был сказочным, а книги шумели вершинами. Своим лесом признавался только солнечный сосновый, своими книгами – только два отростка литературы – фантастика и классическая поэзия. Любимым занятием лет с тринадцати было разгуливать одной по лесу и читать вслух стихи понравившимся мне деревьям. По характеру каждого. «Тигр, о тигр светлогорящий» подходило для вековечного дуба. «Разве сердце не кажется вам солнечным органом» – осведомлялась я у чешуйчато-золотой сосны. Было это ужасно забавно, но и в чем-то всерьез. У каждого свой Диснейленд, и у каждого возраста – свой. Потом, в шестнадцать, забавлялась, глядя в глаза ужа – кто кого пересмотрит. Могла независимого зверя – кошку – заставить взглядом оглянуться. Когда еще подросла, оказалось, что своя мелодия есть у каждого дня. Свое лицо – стихотворная строка, схватывающая настроение. Интересно, что наяву мне писать стихов не хотелось, а во сне часто пела свои собственные песни, но последняя строчка исчезала с пробуждением, и было этого абсолютно не жалко. И абсолютно не оскорбляло, что существовал мир, где меня считали ненормальной, – мир девичьей «птицефермы», нашего чисто женского техникума. Там вершиной мировой литературы единогласно признавалась «Консуэло». Наивысшей мудростью – переписанное в альбом суждение «Женщина рождается для постели». В чем и практиковались. Именно в том возрасте мир, обещанный мне книгами, начал сбываться. В походах по горам и берегам невиданных рек. В звуках акации-тамбурина, чьи зерна стучат на ветру в огромные серповидные стручки. В чистоте маленького камчатского водопада, который можно увидеть только рано утром, пробравшись – на звук – через заросли травы выше твоего роста, отчаянно мокрой. В плитках черной слюды – если смотреть через нее на солнце, оно становится таинственным, как луна в полнолунье.


Единственное, что отравляло мне жизнь, – окружающие видели во мне женщину, мужчины оглядывались на улице, и их сальных взглядов было не смыть никаким дезодорирующим мылом. Никогда не понимала прелести ощущать себя желанным куском колбасы. Дичью, которую вечно гонят. Дичью, которая вечно хочет поймать охотника и наносит боевую раскраску и натягивает камуфляж. Обычные взрослые игры, в которые я играть не хотела.

Но взрослый мир ловил меня – и поймал. Я встретила мальчишку тридцати шести лет. Это невозможно – но это случилось. Он жил по кодексу мальчишеской дружбы – самой чистой из всех возможных, где нет страшнее подлости, чем предать своего. Это чудо, когда принимают тебя всю, со всеми зарослями твоей души, принимают в замечательное дело, как в детстве принимали в свою игру. Это ощущение абсолютной защищенности, и не нужно точить когтей и шипов – если будет нужно, прикроют тебя и спасут. Это чистая гордость – у тебя есть сокровище, друг-волшебник, воплощение всех сказок о мужском благородстве. И он выделяет тебя из всех и иногда зовет Королевой – за одаренность в деле, которому вы служите вместе. Он оказался удивительным учителем. Он сумел убедить меня, что несовершенства людей, так меня отпугивающие, не так уж важны. Что в каждом есть золотое зернышко женственности ли, мужественности ли, которое надо только разглядеть. Я поверила – и словно оттаяла. Мир взрослых перестал пугать меня. Они стали похожи на плюшевых зверей моего детства – в каждом, невидимое для многих, жило неповторимое существо. С тех пор я бродила по миру людей, как по собственному лесу, где абсолютно нечего бояться, где вереск цветет, сосны осыпают золото пыльцы, где тысячи живых существ – каждое похоже только на себя – и ни одного врага. И не надо никого бояться, не надо прятать свой внутренний мир – никто не сломает и не растопчет.

Потом мы расстались – такое было горе! Потом встретились – такое было счастье! Он так странно-страшно изменился. Я повторяла ему его собственные слова, но он не принимал их. Он считал теперь, что мир мерзок и грязен, что женщины в нем – предательницы, а мужчины – завистники. Я слушала – словно черный яд отсасывала, – и ему становилось легче. Он был человек в беде, он, столько раз спасавший меня. Как же было страшно слышать от него, каким он видит мир сейчас. Однажды снился сон. Мы идем вдвоем по какому-то бурому болоту, вдоль канавы с гнилой водой, и выходим на окраину города из облупленных бетонных домов. На замусоренной автобусной остановке на разломанной скамейке лежит труп с перерезанным горлом. Жуткое ощущение этого сна длилось, длилось наяву. С каждой встречи я возвращалась как отравленная. Не понимала, что происходит. А отдышавшись, снова звонила ему, и снова встречались, и снова будто во сне брели по болоту. Я кое-что понимала в практической психологии, кое-что предпринимала, и кое-что помогало. Именно тогда мне припомнилась притча о мертвой и живой воде, игравших разную роль – одна сращивала раны, другая оживляла. Наверное, чувствовала уже тогда свою роль. Так весна прошла, лето, осень, а в начале зимы он женился. Сидел у меня и рассказывал о будущей семейной жизни деловито, как шкап покупал. Господи, да хоть бы там любовь была безоглядная, красота писаная, море обаяния. Да хоть что-нибудь повыше бытовухи!


Как мне кричать хотелось: «А что же будет со мной?» Но ведь он был мне другом, доверился, посоветоваться пришел. Мне все казалось, что это какой-то дикий розыгрыш: да скорее Земля хлопнется на Солнце, чем мужчина придет к любящей его женщине повествовать о свадьбе с другой. Кто же он тогда? Именно тогда у меня начались галлюцинации. Показалось, что вижу цвет его души: все черным-черно, только на донышке свет, но он не дает ему пробиться. Все казалось: вот сейчас возьму и умру, но ничего подобного – выжила. Занялась делом.

В то время я «специализировалась» на приношении счастья. За словами «счастливая рука» стоит какой-то неизученный психологический механизм. Именно эту особенность подметил Грин – его Бит-Бой, приносящий счастье, был неизлечимо болен. Именно в этот жуткий одинокий год я просто раздаривала счастье налево и направо. Стоило мне принять участие в чьем-нибудь деле – и человек выбирался из тупика, и ему начинало удивительно везти. Год и 23 дня я изображала живую птицу счастья. А на двадцать четвертый сошла с ума. Друзей как громом поразило, хотя именно это было нормальным – организм не дойная корова, вечно жить в таких жутких «ножницах» внутреннего и внешнего бытия невозможно. Меня смотрели профессора, со мной носились психологи, тестировали, изучали.


У каждого – свой бред и своя мания величия. В бреду я стала наконец своим женским идеалом – Фрези Грант, бегущей по волнам и спасающей от жизненных кораблекрушений все человечество разом. Принято думать, что бред – это нечто туманное. Чушь. Он ярче реальности и запоминается лучше. Это ощущение предельного счастья, вершины, после которой незачем жить. Какое тут к черту милосердие – снова вталкивать человека в реальность, да еще в реальность сумасшедшего дома. Что вы делаете, создатели отрезвляющих лекарств! Вы не спасаете – вы плодите калек. Задумывались ли вы, зачем природе понадобилось сумасшествие? В ней ведь все закономерно, это не тетрадь двоечника, где надо исправлять ошибки. Может, сумасшедшим дано больше нормальных, но на другом языке. А вдруг это просто иная форма бытия?

По мнению моего лечащего врача, причина срыва была в том, что я упрямая максималистка и фантазерка и мне нужно повернуться на 180 градусов и жить нормальной жизнью – как все. И я попробовала. Начала с того, что запретила любимому приходить ко мне в больницу, но до конца акцию нормальности довести не смогла, не сумела выговорить «Это ты столкнул меня в болезнь». Он так и остался в благородной роли непонятого – хотел совершить добрый поступок, а его грубо оттолкнули, заявив: «Я очень устаю, у меня бывает по шесть человек за день». Выйдя из больницы, я продолжала свою нормализаторскую деятельность. В тот вечер, когда собирался клуб мечтателей, где меня ждали, стала ходить на лечебную гимнастику – и растеряла друзей. Присмотрелась по-взрослому к человеку, влюбленному в меня, и поняла, что нужна ему прежде всего как отмычка к славе, к которой он так хочет, но сам не может пробиться. И между нами выросла стена. «Люди, желающие странного», стали казаться странными и мне, и я перестала им помогать. Нормальный мир оказался туп и сер. Мне так и не удалось заразиться нормальными интересами. Наслаждаться завистью других. Черпать смысл жизни в строительстве дачи. Рожать детей от первого встречного – лишь бы их иметь. Моя беда в том, что мне неинтересна взрослая жизнь. Это не зависит от моего желания. Где-то внутри раскромсанного внутреннего мира обнажается его скелетик, и скелет этот – детский. От этого невозможно вылечить, как этого не понимают мои мудрые врачи? Когда я пытаюсь «жить как все», этот детский скелетик долго не выдерживает, но ломаться не хочет и снова забрасывает меня в страну детства. И снова в бреду я слышу слова о своем высоком предназначении, беседую на равных с Космическим Разумом и любима чьей-то бессмертной душой, которая бьется в одиночестве уже вторую тысячу лет. Не помню, у кого из латиноамериканских поэтов были стихи: «И под луною безумия вправду королевство досталося ей». Да, там я счастлива. По ту сторону сознания я не только нормальна – я Королева.

Каждому – свое. Когда любимый приходит к любящей его женщине за советом о свадьбе с другой, кто-то из них ненормальный. И если она и в этой ситуации считает превыше всего кодекс детской дружбы – «главное, чтобы другу было хорошо», – то ненормальна именно она. И сумасшедший дом – самое подходящее для нее место. Такова реальная жизнь. Я смирилась с этим.

Но редко-редко мне снится сон, и я просыпаюсь счастливой и спокойной. Мне снится, что я совершенно нормальна, просто живу в сумасшедшем мире и из-за своей нормальности в него не вписываюсь. Потому что совершенно нормально сойти с ума от неразделенной любви. Нормально любить единственный раз и последний. Абсолютная норма – лепить свой блистающий внутренний мир, а не вить семейное гнездышко, если детство прошло на диких развалинах семьи. Нормально стремиться к чистоте. Нормально из обыденности выкраивать чудо. Нормально ждать добра от каждого встречного. И все потому, что жить по нравственному кодексу детства – это нормально.

Но потом я просыпаюсь окончательно. И серый день без лица за окном. И любимый мой мертв. А на столе – вечный пузырек с таблетками. И я заглатываю их и выхожу в абсурдный мир, где еще один день придется притворяться нормальной.

Те из знакомых, кто не знает о моей болезни, считают меня на редкость здравомыслящей женщиной, только немного печальной. Но печаль, по их мнению, нормальна: «она же одинокая». И начинают сватать своих знакомых – с той же деловитостью, с какой шкап покупают.

А врачи говорят: «Это у вас эндогенная депрессия, нарушение биохимического состава головного мозга. Пейте таблетки, пейте».


Все вытоптано в душе и растащено. Мой покойный блистающий мир, не хватит слез, чтобы оплакать тебя! Ты сбылся, ты существовал, я вылепила тебя и в тебе жила. Тебя пристрелили предательски. И только теперь я могу хоть на весь свет кричать: «Любимый, что ты сделал со мной?» Ничье существование от этого не усложнится. Он умер, так ничего и не зная о своей вине. Ушел счастливым и спокойным. Он был мне другом. Я не могла иначе.

Максим открыл глаза.

Он в реанимации. Ночь.

Аня заснула у него в ногах и бережно прикрывает их руками, словно крыльями.

Так и он когда-то заснул, охраняя ее сон.

«Отпусти... Ты не можешь...» — «Я могу...»

Максим поднял руку, чтобы смахнуть невольную слезу.

Рука сделала это, словно никогда не болела.

«Над пропастью страданий лежит дорога к счастью», — за стеклянной перегородкой дремлет дежурная медсестра, а у нее работает радио, еле слышно. В тишине...


*******

Время от времени страдание стучится к нам в двери, — говорил неизвестный. — Это правда. Некоторые открывают ему и принимают как дорогого гостя. Другие не открывают. Сидят за своей дверью, трясутся от страха и думают: «Когда же оно уйдет?» И очень немногие спрашивают себя: «Зачем я страдаю?»

— В каком смысле? Прямо так и надо спрашивать? — удивился второй голос.

— А вы не пробовали? — обладатель первого голоса добродушно рассмеялся.

— И что будет, если спросить? — смутился интервьюер.

— вы не бойтесь, просто спросите. Только не у меня, а у себя... Это же вы страдаете, когда страдаете.

— И что будет?..

— Ну, вот вы опять! — рассмеялся муж чина. — На самом деле ничего не будет. На этот вопрос просто нет ответа. Когда вы спрашиваете себя: «Зачем я страдаю?» То есть о смысле, о цели своего страдания спрашиваете... Вы обязательно упираетесь в черную стену. Нет хода, нет ответа. И знаете почему?

— Почему? — спросил второй голос.

— Потому что у страдания просто нет смысла! А теперь спросите себя, зачем вы любите.

— Но ведь на этот вопрос тоже нет ответа...

— Но что вы чувствуете? — голос радийного гостя стал серьезным.

— Ну, я... — растерялся интервьюер.

— Чувствуете или не чувствуете? — быстро и как-то по-деловому спросил мужчина.

— Чувствую, да, — признался журналист. — Ну... это же понятно, зачем люблю.

— Внутренний свет? — уточнил его гость, ни секунды не сомневаясь в том, что правильно «угадал».

— Да, — подтвердил ведущий.

— Вот, видите — вы можете говорить с самим собой! — чувствовалось, что гость очень радовался успехам своего собеседника.



— И неужели так просто?.. — ведущий и сам был так доволен своими успехами, что даже не верил им.

— Мы страдаем только до тех пор, пока нам кажется, что в этом мероприятии есть какой-то смысл, — тут голос рассказчика стал веселым, — какая-то романтика, если хотите. Но спроси себя: «Зачем я страдаю?» И тебе станет понятно — это абсолютно бессмысленная вещь!

Если кому-то нравится тратить время, силы на бессмысленные вещи, он, конечно, может этим заниматься. Грубо говоря, хочет страдать — пусть страдает. Но тот, кто хочет, чтобы в его жизни был смысл, просто не имеет права тратить ее на бессмысленные вещи! И первая из этих бессмыслиц — страдание, о котором вы меня спрашиваете.

А первая из вещей, которая, наоборот, наполняет нашу жизнь смыслом, — это наши чувства, наше отношение к людям, которые нам дороги. Да, мы не можем дать четкий, конкретный ответ на вопрос: «Зачем я люблю?» Но тут ведь и сам вопрос лишен всякого смысла! Зачем я люблю?! Спросили тоже! Это настолько очевидно, настолько важно, настолько где-то внутри, в душе, в душе каждого из нас, что и спрашивать-то как-то глупо! Люблю — да! И все!

— А это только любви касается? — уточнил ведущий.

Нет, совсем нет! Знаете, если вы смотрите на вещи поверхностно — а все мы часто этим грешим, — вы неизбежно попадаете в западню. Так устроен наш разум — то, что на поверхности, его путает. Поэтому мы должны научиться видеть суть вещей, не то, что на поверхности, а то, что за этой поверхностью. Страдание — это испытание, да. Но у самого страдания нет сути. Оно — пустышка. А у счастья есть суть, тут даже объяснять нечего. И так во всем.

— А можно пример? — попросил ведущий.

— Хотите пример? — задумался его собеседник. — Хорошо. Можно преподавать... ну, возьмем — математику, а можно быть настоящим учителем. И вы же понимаете разницу... Одно на поверхности, другое — внутри. А можно, например, танцевать — в ансамбле песни и пляски. Но можно и быть настоящим танцором — человеком, у которого душа танцует. Понимаете?.. Как у Ницше: «Я поверил бы только в то божество, которое умело бы танцевать!» Ну, право, он же не о фуэте говорил!

— Ну, и все же... — не унимался ведущий ночного эфира. — Как же отличить то, что имеет смысл, от того, что не имеет смысла?

Его гость снова рассмеялся:

— Я же говорю вам, просто спросите себя: «Зачем?» Себя спросите. И получите ответ. Уверяю вас, правда!

Я уверен, что вы помните трагическую историю "Титаника", но знаете ли
вы историю "Калифорнии", столь тесно связанную с первой?
В 1912 году от берегов Великобритании лайнер "Титаник" отправился в
круиз через Атлантический океан. "Титаник" был самым большим судном,
построенным к тому времени. Уверялось, что он абсолютно непотопляем, однако
посреди Атлантики корабль наткнулся на подводный айсберг и очень скоро
затонул. Из 2000 пассажиров погибли 1517. Разумеется, трагедия вызвала бурю
возмущения. Было предпринято детальное исследование и найдены причины
произошедшего: слишком высокая скорость судна, недостаточное количество
спасательных шлюпок и плохое их снаряжение, но самое главное - отсутствие
информации об айсбергах. Поэтому был образован Международный патруль по
айсбергам, введены строгие правила и т. д. Это расследование выявило еще
один факт, о котором мало кто знает,
Когда тонул "Титаник", лишь в тридцати милях от него находилось другое
судно - "Калифорния"! В те дни радиокоммуникации были не столь эффективны, а
радистов было мало. В тот вечер единственный радист "Калифорнии" отключил
свою рацию в половине одиннадцатого и отправился спать. Часом позже с
"Титаника" понеслась в эфир отчаянная мольба о помощи, но выключенный
радиопередатчик "Калифорнии" был глух. В сущности, "Титаник" затонул, когда
другой корабль, будучи от него в часе хода, прошел мимо, ничего не зная о
происходившем. В этом для меня заключается главная трагедия "Титаника":
помощь была возможна, но тот, кто мог помочь, не знал об этом!
Это великий урок для всех нас. Когда вы плывете по морю жизни, чья-то
другая жизнь, может быть, наталкивается на некий айсберг и готова позвать на
помощь. Но самое печальное в том, что люди не кричат "SOS" или "Помогите,
мне отчаянно нужна помощь". Они реагируют гневом, отчужденностью, сарказмом
или иным способом. Найдите время для того, чтобы прислушаться к "SOS" других
людей, плывущих по морю жизни вместе с вами. Не слышьте: "Я тебя ненавижу".
Услышьте отчаянную мольбу: "Пожалуйста, люби меня. Мне больно и одиноко". Не
слышьте: "Занимайся своим делом". Услышьте: "Помоги мне. Мне 'нужна любовь".
Эти послания, эти призывы о помощи можно услышать в любой день. Не будьте
"Калифор-нией". Знайте, что "титаники" тонут вокруг вас, и вы можете
услышать "SOS" и прийти на помощь. Ваше предназначение заключается и в этом.

Роберт Энтони

Однажды мы с мамой ехали в переполненной электричке. Был День Победы. Напротив сидел мужик крестьянского вида и горько плакал, запивая слезы водкой. Иногда он прерывался и рассказывал одну и ту же историю. Я слышал ее много раз и запомнил. Вот эта история.

Во время войны у него с сестрой погибли все близкие. Деревню уничтожили, и они приютились в другой деревне, в пустом доме. Было очень голодно, дети ходили по домам, просили еду. Потом сестра заболела, и мальчик ходил один. Ему перестали подавать. Когда было совсем плохо, случилось чудо: в одном из домов ему дали кусок свинины. Mальчик наелся впервые за много дней, и осталось сестре. Они продержались еще пару дней, а потом их как-то нашла дальняя родня и забрала в городок, где он прожил много лет.

В тот день он вернулся в деревню, где случилось чудо, чтобы найти людей, которые спасли ему жизнь и поблагодарить их, но он не знал их имени. Он попал с поезда на большое деревенское праздничное застолье. В середине стола был окорок, вокруг бутылки. Он сел рядом с каким-то стариком. Выпили. Старик задумчиво смотрел на стол. Потом сказал: не люблю я этот праздник. Мне тяжело вспоминать войну, у меня на душе большой грех.

Во время войны у меня заболел сын. Доктор сказал: нужно мясо. Продал я все, что мог, купил свинью. Забил ее, а свинья больная. Что делать? Был у нас в деревне побирушка-сирота. Решил я: дам ему кусок, посмотрю пару дней, что будет. Выживет побирушка - дам сыну мяса. Пригласил я его, накормил. Только не выжил он, не ходил больше по деревне. Пришлось мясо выбросить. Погиб сын. Так мне тяжело от того, что я детей загубил.

Мужик отпивал из горлышка и начинал историю по новой.

Весеннее солнце и свежий воздух утомили мои ноги, и я присел на лавочку.
Слегка щурясь на солнце, закурил.
Из сладкой весенней истомы меня вывел шорох за лавочкой. Я обернулся, и увидел малыша лет шести, который пристально всматривался под лавочку. Пацан неспешно обошел лавочку, все так же продолжая что-то под ней искать.
После рождения моего сына, я стал совсем по-другому, относится к детям.
Рассматриваю малыша.
Одежда до ужаса бедная, но вроде чистая. На носу грязное пятно. Взгляд, его взгляд меня поразил. Было в нем что-то слишком взрослое, самостоятельное. Думал, что показалось, не может в шесть лет быть такого взгляда. Но малыш смотрел под лавочку именно так.
Я достал жвачку и положил подушечку в рот. Малыш на мгновение перевел взгляд на мои руки, и тут же опустил глаза на землю.
- Дядя подними ноги, пожалуйста, - глядя на меня сказал пацан.
Я больше от удивления, чем осознанно поднял ноги над землей. Малыш присел, и внимательно посмотрел на землю под моими ногами.
- И тут нету, - пацан вздохнул.
- Жвачку будешь?- спросил я, глядя на этого маленького мужичка.
- А у тебя какая, я люблю фруктовые, - ответил он.
- У меня мятная, - я достал жвачку и на ладони протянул ему.
Он, немного помедлив, взял подушечку и сунул в рот.
Я улыбнулся увидев его руки, обычные руки маленького пацана, грязные до ужаса.
Мы смотрели друг на друга и жевали жвачку.
- Хорошо сегодня, тепло, - сказал я
- Снега нет, это очень хорошо, - задумчиво сказал он.
- А чем тебе снег мешал?

- Вот ты даёшь, под снегом же ни чего не видно, - заметил мальчуган.
Малыш засунул руки в карманы, посмотрел на меня и сказал:
- Пойду я, скоро темнеть уже начнёт, а я почти ничего не нашёл, спасибо за жвачку, - он развернулся и, глядя в землю, пошёл по алее.
Я не могу сказать точно, что же именно заставило меня окликнуть его, наверное какое то взрослое уважение, к рассудительному пацану.
- А что ищешь ты? - спросил я.
Малыш остановился, чуть помыслив, спросил:
- Никому не скажешь?
- Хм, нет никому, а что это тайна? - я удивленно поднял брови.
- Это мой секрет, - сказал пацан.
- Ладно уговорил, честное слово не скажу, - улыбнувшись сказал я.
- Я ищу монетки, тут на алее их иногда можно много найти, если знаешь где искать. Их много под лавочками, я в прошлом году очень много тут нашёл.
- Монетки? - переспросил я.
- Да, монетки.
- И что прошлым летом, ты их тоже тут искал?
- Да искал, - лицо малыша стало очень серьёзным.
- А сегодня много нашёл? - ради любопытства спросил я.
- Щас, сказал он, и полез в карман брюк.
Маленькая рука достала из кармана клочок бумаги. Малыш присел на корточки, развернул газету и положил на асфальт. В газете блестело несколько монет. Насупившись, малыш брал монетки с газеты и складывал в свою маленькую, грязную ручку. При этом его губы шевелились, видно он очень усердно подсчитывал свои находки. Прошло несколько минут, я улыбаясь смотрел на него.
- Сорок восемь копеек, - сказал он, высыпал монеты в газету, завернул их и сунул в карман брюк.
- Ого, так ты богач, - ещё больше улыбаясь, сказал я.
- Неа, мало, пока мало, но за лето я тут много найду.
Я вспомнил своего сына, и себя, а кто не собирает на конфеты или игрушки деньги в детстве?
- На конфеты собираешь?
Малыш насупившись молчал.
- А, наверное на пистолет? - переспросил я.
Малыш ещё больше насупился, и продолжал молчать.
Я понял, что своим вопросом я перешёл какую-то дозволенную черту, я понял, что затронул что-то очень важное, а может быть и личное в душе этого маленького мужчины.
- Ладно, не злись, удачи тебе и побольше монет, завтра будешь тут? - сказал я и закурил.
Малыш, как-то очень грустно посмотрел на меня и тихо сказал:
- Буду, я тут каждый день, если, конечно, дождь не пойдет.
Вот так и началось моё знакомство, а в последствии и дружба с Илюшей (он сам так себя называл). Каждый день, я приходил на аллею, и садился на лавочку. Илья приходил, почти всегда в одно и то же время, я спрашивал его, как улов? Он приседал на корточки, разворачивал газету и с большим усердием пересчитывал свои монетки. Ни разу там не было больше рубля.
Через пару дней нашего знакомства я предложил ему:
- Илюша, у меня тут завалялось пару монеток, может, возьмёшь их в свою коллекцию?
Малыш надолго задумался, и сказал:
- Неа, так просто нельзя, мне мама говорила, что за деньги всегда надо что-то давать, сколько у тебя монеток?
Я пересчитал на ладони медяки.
- Ровно 45 копеек, - с улыбкой сказал я.
- Я щас, - и малый скрылся в ближайших кустах.
Через пару минут он вернулся.
- На, это я тебе за монетки даю, - сказал пацан и протянул ко мне ладошку.
На детской ладошке, лежал огрызок красного карандаша, фантик от конфеты и кусок зелёного стекла от бутылки.
Так мы совершили нашу первую сделку.
Каждый день я приносил ему мелочь, а уходил с полными карманами его сокровищ, в виде, крышек от пива, скрепок, поломанных зажигалок, карандашей, маленьких машинок и солдатиков. Вчера я вообще ушёл сказочно «богат», за 50 копеек мелочью, я получил пластмассового солдатика без руки. Я пытался отказаться от такого несправедливого обмена, но малыш был крепок в своём решении как железобетон.
Но в один день малыш отказался от сделки, как я его не уговаривал, он был непреклонен.
И на следующий день отказался.
Несколько дней я пытался понять почему, почему он больше не хочет брать у меня монетки? Вскоре я понял, он продал мне все своё нехитрое богатство, и ему нечего было дам мне взамен за мои монеты.
Я пошёл на хитрость. Я приходил чуть раньше и тихонько кидал под лавочки по нескольку монет. Мальчуган приходил на аллею, и находил мои монеты. Собирал их, садился у моих ног на корточки, и с серьёзным видом пересчитывал их.
Я к нему привык, я полюбил этого мужичка. Я влюбился в его рассудительность, самостоятельность и в настойчивость в поисках монеток. Но с каждым днём, меня всё больше и больше мучил вопрос, для чего он второй год собирает монетки?
Ответа на этот вопрос у меня не было.
Почти каждый день я приносил ему конфеты и жвачки. Илюша с радостью их лопал.
И ещё, я заметил, что он очень редко улыбался.

Ровно неделю назад, малыш не пришёл на аллею, не пришёл и на следующий день, и всю неделю не приходил. Никогда не думал, что буду так переживать и ждать его.

Вчера я пришёл на ту самую аллею в надежде увидеть Илюшу.
Я увидел его, сердце чуть не вылетело из груди. Он сидел на лавочке и смотрел на асфальт.
- Здоров, Илюша, - сказал я, улыбаясь во все зубы, - ты чего это не приходил, дождя не было, поди монеток под лавочками лежит видимо невидимо, а ты филонишь.
- Я не успел, мне монетки больше не нужны, - очень тихо сказал он.
Я присел на лавочку возле него.
- Ты чего это, брат, грустишь, что значит не успел, что значит, не нужны, ты это брось, давай выкладывай что там у тебя, я вот тебе принёс, - и протянул ему ладонь с монетками.
Малыш посмотрел на руку и тихо сказал:
- Мне не нужны больше монетки.
Я никогда не мог подумать, что ребёнок в шесть лет, может говорить с такой горечью и с такой безнадёжностью в голосе.
- Илюша, да что случилось? - спросил я, и обнял его за плечи, - зачем тебе вообще нужны были эти монетки?
- Для папки, я собирал монетки для папки, - из глаз малыша потекли слёзы, детские слёзы.
Во рту у меня все пересохло, я сидел и не мог вымолвить ни слова.
- А зачем они папке? - мой голос предательски сорвался.
Малыш сидел с опущенной головой и я видел как на коленки падали слёзы.
- Тетя Вера говорит, что наш папка много пьёт водки, а мама сказала, что папку можно вылечить, он болен, но это стоит очень дорого, надо очень много денег, вот я и собирал для него. У меня уже было очень много монеток, но я не успел, - слёзы потекли по его щекам ручьём.
Я обнял его и прижал к себе.
Илья заревел в голос.
Я прижимал его к себе, гладил голову и даже не знал, что сказать.
- Папки больше нет, он умер, он очень хороший, он самый лучший папка в мире, а я не успел, - малыш рыдал.
Такого шока я не испытывал ещё никогда в жизни, у самого слёзы потекли из глаз.
Малыш резко вырвался, посмотрел на меня заплаканными глазами и сказал:
- Спасибо тебе за монетки, ты мой друг, - развернулся и, вытирая на бегу слёзы, побежал по аллее.
Я смотрел ему вслед, плакал и смотрел вслед этому маленькому мужчине, которому жизнь подсунула такое испытание в самом начале его пути и понимал, что не смогу ему помочь никогда.
Больше я его на аллее не видел. Каждый день в течение месяца я приходил на наше место, но его не было.
Сейчас я прихожу намного реже, но больше ни разу я его не видел, настоящего мужчину Илюшу, шести лет от роду.
До сих пор я бросаю монеты под лавочку, ведь я его друг, пусть знает, что я рядом.