Могила Бен-Гуриона.
По еврейской традиции, чтобы почтить память умершего, посетители кладут на могилу небольшие камни. В еврейской интерпретации камень символизирует вечность.

Много раз объясняли мне это, и все же неясно пока мне,-
Почему не цветы на могилы евреи приносят, а камни?
Потому ли, что в жарких песках Аравийской пустыни,
Где в пути они гибли, цветов этих нет и в помине?

Потому ли, что там, где дороги души бесконечны,
Увядают цветы, а вот камни практически вечны?
Или в том здесь причина, что люди стремятся нередко,
Снявши камень с души, передать его умершим предкам?

Потому ли, что Бог, о идущих к нему вспоминая,
Эти камни горячие сыпал со склона Синая,
Где над желтой рудой, в голубой белизне пегматита
Прорастали слюдой непонятные буквы иврита?

Может быть, эти камни - осколки погибшего храма,
Что немало веков сберегают потомки упрямо?
К ним приходят потом, как к стене неизбывного плача,
Вспоминая о том, кто уже невозвратно утрачен.

А скорее, и в этом, возможно, основа идеи,
Эти камушки - часть каменистой земли Иудеи,
Чтобы всюду усопшие, где бы они ни лежали,
Вспоминали Отчизну, откуда их предки бежали.

Много раз объясняли мне это, и все же понять я не в силах,
Почему только камни лежат на еврейских могилах?
Я не знаю причины, но, верный традициям этим,
И холодной зимой, и неласковым питерским летом
На Казанское кладбище, к старой раскидистой ели,
На могилу родителей камни несу я в портфеле.
Никаких не скажу над могилой родительской слов я, -
Принесенные камни у их положу изголовья.

Постою над плитой, над водою невидимой Стикса,
Подчиняясь крутой позабывшейся воле инстинкта.
И когда под плиту эту лягу я с предками рядом,
Под осенним дождем, под весенним прерывистым градом.

Принесите мне камушки тоже - неважно какие,
Но желательно все же, чтобы был среди них рапакиви.
Потому что порвать не могу я связующей нити
С этим городом вечным, стоящим на финском граните,
Где родился когда-то и вновь, вероятно, усну я,
Чужеродную землю наивно приняв за родную.

Сама Татьяна Петрова-Рудакевич рассказывает о себе так:

Львовянка с венецианской пропиской. По образованию музыкант - пианистка и редактор, правда, технической и научной литературы.
Но полученное образование не помешало активно работать тряпкой и ухаживать за итальянскими стариками ради прокорма семьи в Украине...
Правда, мерзкий червь неудовольствия нетворческой деятельностью весьма грыз Татьяну, особенно, когда она в свободное от поломойных прелестей время, аккомпанировала своему сыну-скрипачу на различных международных конкурсах...
Но, как известно, конкурсы не кормят, а руки пианиста не созданы для тряпки. Получив хроническое заболевание рук и став экс-пианисткой, Татьяна сначала взгрустнула, даже поплакала.
А потом решила всё высказать, но...получилось как-то не совсем серьёзно и в стихотворной форме. Так родилось два печатных издания: сборник "И данность-жизнь бежит'' (самиздат) и альманах "Чувства без границ'' 10-й юбилейный выпуск (г. Москва, издательство "Оверлей'').
Сейчас Татьяна решила всерьёз заняться продюсерской работой на музыкальном поприще. Но музы Эвтерпа, Эрато и Полигимния напрочь поселились в её душе и по-прежнему не оставляют её...



Венецианский этюд

Уж не играют на гондолах Мендельсона.
Неаполя мотивы нередки.
И платья тоже носят нового фасона,
А запахи духов порой едки.
Венеция любима мною в межсезонье,
Когда ноябрь войдет в свои права.
Смешные чайки исполняют роль воронью,
Ведь нет ворон - кругом одна вода.
Габбьяни (чайки-итал.) носятся над городом со стоном,
Вода зальет все калле (улицы, венец.диалект), и тогда
Душа моя звучит - поет не Мендельсоном -
Вивальди твердо занимает в ней права.
Нет музыки прекраснее на свете,
Чем музыка Вивальди на рассвете,
Когда туман сроднился с "аква альта'' (высокая вода, наводнение),
Венеция звучит чистейшим альтом.
И улицы ее пусты,
И дремлют новые мечты...

Читать далее

Пока их отцы говорили о ходе
Столичных событий, о псовой охоте,
Приходе зимы и доходе своем,
А матери — традиционно — о моде,
Погоде и прочая в этом же роде,
Они за диваном играли вдвоем.

Читать далее

Рычков Алексей. Вечерний Париж

А у Парижі зараз білих голубів
З руки годують посивілі пари...
Студенти в джинсах під "бітлів"
Хриплять під супровід гітари.

Жінок субтильних ( плечі-кісточки,
На підлітків у чомусь схожих )
Галантні мсьє-чоловіки
В театрі розважають в ложах.

Читать далее

Так Жизнь сказала:
"Мир этот - мой,
С весельем, песнями, кутерьмой.
Я - солнце в небе, я - свет дневной"
Так Жизнь сказала:
"Мир этот - мой!"

Так Смерть сказала:
"Мир этот - мой.
Я все окутаю вечной тьмой.
Умолкнут песни в ночи немой".
Так Смерть сказала:
"Мир этот - мой!"

Читать далее

Парижское кафе. Укромный уголок.
В изящной чашке стынет капучино.
Мой черно-белый шелковый платок
Похож на клавиши большого пианино.

Того, что примостившись в стороне
Под старой пальмой с пыльными ветвями,
Своим молчаньем надоело мне.
Но вдруг рождаться звуки стали сами.

Как музыку я слышу диалог
Со мной сидящей рядом милой пары.
Он выпускает кольца в потолок,
Пьет кофе, наслаждается сигарой.

Симфония клаксонов за окном
Звучит, на мой взгляд, очень авангардно.
Я вслушиваюсь, вспомнить чтоб потом.
Но знаю - не запомнить. Как досадно!

А на углу бродячий музыкант
Опять завел старинную шарманку.
Прохожим предлагает взять свой фант
И на цепочке водит обезьянку.

Но кофе выпит. И через мгновенье
Сольюсь с потоком пешеходов на Ру Фош.
А дома в сердце мне, как в иступлении,
Тоска по Франции вонзит унынья нож.

Марина Бужак

Плохие стали зеркала,
Неверно как-то отражают,
Меня так грубо искажают –
Пародия их просто зла.

Я помню - много лет назад
Получше делать их умели,
И на меня из них смотрели
Мои весёлые глаза,
Фигуры стройный силуэт,
Лицо живое, молодое
И симпатичное такое -
Теперь таких зеркал уж нет.

Хотя с тех пор прошли года,
В себе не чувствую изъянов,
Всё так же полон мыслей, планов,
Душа как прежде молода.
Зеркал же новых злая гладь,
Куда порой смотрю я сдуру,
Какую-то карикатуру
Теперь вдруг стала рисовать.

В жестокой глубине стекла
Старик седой и лысоватый,
В морщинах весь, слегка пузатый…
Плохие стали зеркала!

Юрий Толкачёв

В грязюку испачканный, солью отравленный,
Ногами совсем незаслуженно топтанный,
В апреле, как грозная туча, насупившись,
Снег к морю уходит с цветным узелком.

Он топает между весенними травами,
Дорожками топает, свежими тропами,
Его настроение враз подымается,
И вот он прощает всех тех, с кем знаком.

Идет отдыхать (ему можно - он в отпуске),
Пускай загорает (но только не очень-то),
А мы сочинять про него будем опусы
И ждать в ноябре, когда снега захочется. (с)

Гнатюк Оксана. Весенний Париж.

Горькой полынью, прохладным небом
Воздух наполнится ранним утром.
Линию плеч укрывая крепом,
Слезы и ночь, маскируя пудрой,

И каблучками пронзая осень,
Пересчитав в сотый раз ступени,
Ей бы летать в свои двадцать восемь,
А не бродить по бульварам тенью.

Клоун с шарами, с кривой улыбкой
С грустью подарит «привет из детства»,
А под ногами так зыбко - зыбко,
Боль и тоска от судьбы в наследство.
Блики от солнца на водной глади.

«Только два шага... Да ты - трусиха!
Ну не скули тогда, Бога ради!»

Выдохнет страх и заплачет тихо.
Перечитает письмо поспешно,-
И не отправит, подарит ветру -
«Все ошибаются, все мы грешны».

Город укутан багряным фетром.
И незаметно закат оближет
Улицы, парки, дома, витрины.
Больше не снится весна в Париже.
Тело ласкает чужой мужчина.

© Татьяна Турчина

В какой-то из точек Лагранжа
Сидит опечаленный Бог,
И тихо играет на банджо
Мелодию чистых снегов.

Он так увлечённо играет,
Как будто бы всё решено.
С тропинок пустынного рая
Архангел сметает пшено.

А две равновесных громады
В плену нескончаемых войн
Не слышат мелодию правды,
А полный отчаянья вой…

© Геннадий Модестов, 2012