после того, как я пережрала пенталгина в надежде гарантированно отрубиться, а в результате не отрубилась и пережила несколько неприятных часов в оцепенении - все слышишь, все понимаешь, мысли, от которых хотел сбежать, по-прежнему в голове, но лежишь овощем и даже почесаться трудно - после этого меня как-то отвращает от него.

вернулась на цитрамон. будем снова садить желудок, а не сердце, ок.

сегодня как зомби выползла из дома: ни одна универская необходимость не может заставить меня это сделать кроме "я обещала вернуть тетрадку". доползла до аптеки. после вчерашнего чп с котом совсем никакая; прошу седативное, не на валериане - меня от нее колбасит почему-то. "афобазол?" нет, спасибо, уже пробовали. вообще забавная штука, но только если от четырех-десяти таблеток принимать. "тогда наверное персен?"

мне уже все равно. я мечтаю рухнуть и исчезнуть. беру персен и удаляюсь, чтобы пережить ряд фэйлов в универе, вернуться домой в трясучке и глухом отчаянии, открыть персен и увидеть, что эта сука на валериане.

сука, валерианка.

но мне риальне все равно. капсулы персена на вид омерзительные, коричневые и узкие, как говно какое-то.

единственное, что приносит хоть какое-то чувство довольства и радости сейчас в этой гребаной вселенной вокруг меня - кричащие за окном утки и гомон птичий, в котором кроме воробьев и стрижей я больше никого не различаю. я хочу погулять, поспать, почитать книжку; но совесть на любой отдых ставит табу, поэтому я только закручиваю гайки, терплю неудачи, закручиваю гайки крепче, и все дальше и дальше удаляюсь от уравновешенности.

утро начинается с ядреного коктейля любви, ненависти, страха и отвращения.

на моем окне.

мне так нравится это гнездышко на четвертом этаже, где я сейчас живу, что когда-нибудь я таки поснимаю "виды" и самозабвенно это запощу.

ого как: воскресенье, цель - не учеба, не работа, а просто дойти до аптеки за снотворным. но я не смогла заставить себя выйти из дома, страшно.

 

Пятиминутка самоанализа. Будем честны, окда.

После пере-просмотра "Эффекта бабочки" впечатления значительно лучше, чем от "Сида и Ненси". Чесслово, если бы я тогда хоть капельку больше знала о Пистолетах - я бы и тогда плевалась на это убожество, но нет, не знала, и тогда это меня поразило и тронуло. Мелкая была, в розовых очках.

А теперь к "Эффекту бабочки". Имхо - у этого фильма дохуя чего общего с мистером Стивеном Кингом и его маленькими и большими вселенными, но это просто к тому, что мне понравилось тогда и нравится сейчас. Тут нечего анализировать.

Но прошло восемь? семь лет? и без этого фильма тогда, не сидеть мне сейчас на толчке с нетбуком на коленях. Определенно, в свое время фраза о взмахе крыльев бабочки заставила меня перекраивать себя, думать над поступками, думать над словами и решениями.

Но сейчас что-то ломается. Что-то неумолимо и неуловимо ломается. 

Я счастлива, выглядывая в окно, за которым шумят деревья и течет река; счастлива видеть эти побрякушки, прошедшие со мной юность, по-прежнему на моих запястьях, счастлива, раздумывая, что я буду есть этим вечером и куда делись деньги с моей банковской карты - нет, не очень счастлива насчет последнего, потому что я лишилась тысяч трех, а это ололо как много для студента-нищеброда - но есть одно очень важное ощущение, которое проходит красной нитью сквозь жизнь: я не хочу менять прошлое. 

В минуты отчаяния, безумия, я все равно знаю, все правильно. Я слизываю кровь с пальцев: все правильно. Умираю от боли: все правильно. Обижена, обделена, потеряна: все правильно.

Это моя жизнь, в ней ничего не нужно исправлять. Все правильно. 

"я закончил жить, когда начал принимать героин".

вся в синяках, расчесах, царапинах; забываю про дела, не слышу будильник, путаю слова.
жалкая, жалкая.

Белая Гвардия
У моей чашки

У моей чашки нет дна.
Я хотела напиться, колодец нашла,
И воды зачерпнула, к губам поднесла,
Но у моей чашки нет дна.
Поперёк дороги мне встала река,
Мне что-то шептали её берега.
Я хотела уплыть, я в лодку вошла,
Но у моей лодки нет весла.
Я хотела позвать Его, голос пропал.
Только серые совы слетелись на зов.
Он меня не услышал, меня не узнал,
Теперь у моей песни нет слов.
Но и это не страшно, а страшно то,
Что это не сон, тут не видно конца.
Я стою под звёздами в дырявом пальто,
И на мне, о Господи, нет лица.
А в этом городе не пахнут цветы,
И от этого становится ещё страшней.
А эти окна слепы, как кроты,
А эти деревья не пускают корней.
А в газетах пишут, наступила весна.
В газетах пишут, в основном, о весне.
А у моей чашки нет дна,
А я, о Господи, на самом дне.
Я лежу, как кошка, свернувшись в калач,
А звёзд уже не видно из-за скопища туч.
Я смотрю сквозь ресницы на розовый мяч,
От которого тянется единственный луч

 

внезапно как-то когда-то сотворилось.

ребята с болотной, манежки, триумфальной, театральной, ребята из регионов, неравнодушные, смелые, вы - граждане, и это прекрасно, это гордо.

и вот мы сидим в пицца-стрит, и я говорю - "не хочу, чтобы ты тут застрял" - и он в шутку - "на съемной квартире, с девчонкой-неудачницей?"

сказано было точно таким же тоном, каким это говорю про него и себя я.

но как-то так получилось.

что я прямо в этом фастфуде заревела.

мне кажется, во всем этом есть какая-то ошибка. кажется, что так не должно быть, что...

но если совсем к чертям честно - кого ебет. практика показывает, никого, кроме кокаинового кролика.

 

то, что я испытываю сейчас, зовется глухим отчаянием.

через полчаса выходить на учебу.

меня накрывает. противно от своих холодных рук и ступней, противно от этого привкуса во рту

And there's a taste in my mouth,

As desperation takes hold

с каждым годом все сложнее. мне говорят, потерпи два года. два с половиной года. я ведь терплю, честно, терплю.

я никогда не думала, что так бывает: школу я ненавидела из-за других, университет - из-за себя. в школе меня окружали и правда _не те_ люди, но сколько я тешила себя мыслями типа "в универе все изменится!", так вот нихуя.

тогда проблемой были люди, сейчас - ответственность, но в обоих случаях, я не гожусь, я выключена из процесса.

люди изменились, это так. их общество напрягает меня не больше, чем посиделки в большой компании. но я осталась больной и неправильной.

и даже не знаю теперь, что обиднее: когда тебе не подходит, или когда ты не подходишь.

я знаю, что такое "надо". я, мб, ленива, но главная причина отчаяния сейчас в том, что я не хочу сдерживать тошноту в лифте, на улице, в маршрутке, не хочу умирать в аудитории.

это состояние - я медленно умираю тут, не трогайте меня, пожалуйста - уже месяц меня преследует. я умирала в постели съемной квартиры, умирала в фонде на работе, умирала на работе в этой крошечной подсобке, умирала в транспорте, умирала в университете. живой?* живой. жить будешь? буду. умрешь? нет, не умру. но умирать это не мешает.

иногда мне кажется, что просто сесть и развалиться на куски, было бы самым честным поступком, но мое глупое сердце говорит, что этим я заставлю умирать других, любимых.

 

я

 

 

читаю Генри Миллера. "Черная весна".

последним подобным чтивом - когда читаешь строки вдумчиво, рисуя каждый образ и каждую метафору в сознании - была "Девочка, которая любила играть со спичками" Суси.

"Черная весна" прекрасна, хотя я пока что на первых сорока страницах: не могу выкроить время и настрой.

и больно очень читать: когда понимаешь, о чем идет речь, просто кожей впитал это и сейчас видишь такие же шрамы - тревожит смутно, немножко пугает. и увлекает.

как смотреть из открытого окна на 20-м этаже

"Используйте этот параметр на свой страх и риск: анонимность может использоваться как для развлечения, так и для проявления худших человеческих качеств. Без угрызений совести отключайте анонимные вопросы, если они покажутся оскорбительными или неуместными."

европейский сервис, чего еще ожидать.

 

за окном дождь.

другие слова излишни.

рыдаю. когда по больному - всегда так.

"...Рождались, воевали, немного жили. Было семеро, и сказ тот быльем пророс. Это неправда, что нас тогда положили - вот тогда нас убили понарошку и не всерьез. Было семеро, и дружба была навеки, и война до победы, и дни длинны. Семеро ручьев, разлившихся в реки, семеро дозорных большой войны.
Сказка окончилась, когда нас убили - в сущности, и к лучшему, так задумывалось по ней. Разбрелись. Работали и любили. Становились уверенней и прочней. Вырастали из прошлого, вырастали из сказки старой - сказка лопалась и трещала по ветхим швам. Один прикупил себе новую бас-гитару, другой - квартиру и прочий хлам.
Потихоньку разбредались, придумывали отмазки, почему не встретиться, может, в будущий раз. Вырастали из дружбы. Вырастали из сказки. Или это сказка вырастала из нас.

Нас потом убивало и медленно выжигало, потому что нигде не место таким, нас потом ловили автобусы и вокзалы, нас потом выкручивало, мотало, в легкие въедался прогорклый дым. Нас потом вжимало в бетонную стенку, дождь строчил пулеметом в спину. Нас потом съедали - по капельке, помаленьку, прогоревших, отравленных спиртом и никотином. Негде спрятаться в мире, как нас таких не выявить? Дождь течет по небу, горький, как мумиё. Нынче Сашка пытается выжить в городе Киеве, зато Кира в Париже, и все мужики её. Разбежались, разъехались, медленно догорая. Было семеро - теперь перестало быть. Мы, конечно, и не думали, чтобы дойти до рая, но немного злят подколки такой судьбы.

Может, мы найдемся в каком-то месте, стертые и снова отправленные на бой, но

но когда нас тогда расстреливали - всех вместе -
это было правильно, и даже не больно."

мне ничего не остается, кроме как сдаться на милость системы.

в левой баночке - три раза в день, головокружения, головные боли, рвота, в правой - наркоманам, психам и старикам в маразме, два раза в день.

я больше ничего не хочу.
я больше ничего не хочу.