Словари русского языка
www.gramota.ru
 
     

Angel

Glitter Graphics


ПЕРВЫЙ ПРИЕЗД МОЙ В СТОЛИЦУ

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:33 + в цитатник

Петербург. Вот наша светлая, чистая, великолепная столица! памятник непобедимого мужества, великого духа и геройской решимости бессмертного Петра!

Три дня уже прошло, как мы приехали. Я живу у Засса и всякий день хожу смотреть на монумент Петра Великого. Как достойно дано ему это название! Петр был бы великим, в каком бы состоянии ни родился! Величественная наружность его вполне отвечает обширному гению, некогда управлявшему его великою душою!

Участь моя решилась! Я была у государя! видела его! говорила с ним! Сердце мое слишком полно и так неизъяснимо счастливо, что я не могу найти выражений для описания чувств моих! Великость счастия моего изумляет меня! восхищает! О, государь! от сего часа жизнь моя принадлежит тебе!..

Когда князь В*** отворил мне дверь государева кабинета и затворил ее за мною, государь тотчас подошел ко мне, взял за руку и, приблизясь со мною к столу, оперся одной рукою на него, а другою продолжая держать мою руку, стал спрашивать вполголоса и с таким выражением милости, что вся моя робость исчезла и надежда снова ожила в душе моей. «Я слышал, — сказал государь, — что вы не мужчина, правда ли это?» Я не вдруг собралась с духом сказать: «Да, ваше величество, правда!» С минуту стояла я, потупив глаза, и молчала; сердце мое сильно билось, и рука дрожала в руке царевой! Государь ждал! Наконец, подняв глаза на него и сказывая свой ответ, я увидела, что государь краснеет; вмиг покраснела я сама, опустила глаза и не поднимала уже их до той минуты, в которую невольное движение печали повергло меня к ногам государя! Расспросив подробно обо всем, что было причиною вступления моего в службу, государь много хвалил мою неустрашимость, говорил: что это первый пример в России; что все мои начальники отозвались обо мне с великими похвалами, называя храбрость мою беспримерною; что ему очень приятно этому верить и что он желает сообразно этому наградить меня и возвратить с честию в дом отцовский, дав... Государь не имел времени кончить; при слове: возвратить в дом! я вскрикнула от ужаса и в ту же минуту упала к ногам государя: «Не отсылайте меня домой, ваше величество! — говорила я голосом отчаяния, — не отсылайте! я умру там! непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! я добровольно хотела ею пожертвовать для вас!..» Говоря это, я обнимала колени государевы и плакала. Государь был тронут; он поднял меня и спросил изменившимся голосом: «Чего же вы хотите?» — «Быть воином! носить мундир, оружие! Это единственная награда, которую вы можете дать мне, государь! другой нет для меня! Я родилась в лагере! трубный звук был колыбельной песнею для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; в шестнадцать достигла цели своей — одна, без всякой помощи! На славном посте своем поддерживалась одним только своим мужеством, не имея ни от кого ни протекции, ни пособия. Все согласно признали, что я достойно носила оружие! а теперь, ваше величество, хотите отослать меня домой! Если б я предвидела такой конец, то ничто не помешало 6 мне найти славную смерть в рядах воинов ваших!» Я говорила это, сложа руки, как пред образом, и смотря на государя глазами полными слез. Государь слушал меня и тщетно старался скрыть, сколько был он растроган. Когда я перестала говорить, государь минуты две оставался как будто в нерешимости; наконец лицо его осветилось: «Если вы полагаете, — сказал император, — что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашею наградою, то вы будете иметь ее!» При этих словах я затрепетала от радости. Государь продолжал: «И будете называться по моему имени — Александровым! Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностию вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что имя это всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нем!.. Теперь скажите мне, в какой полк хотите вы быть помещены? Я произведу вас в офицеры». — «В этом случае, позвольте мне, ваше величество, отдаться в вашу волю», — сказала я. «Мариупольский гусарский полк — один из храбрейших, и корпус офицеров из лучших фамилий, — говорил мне государь, — я прикажу поместить вас туда. Завтра получите вы от Ливена, сколько вам надобно будет на дорогу и обмундировку. Когда все уже готово будет к вашему отправлению в полк, я еще увижу вас». Сказавши это, государь поклонился мне; я тотчас пошла к двери, но, не умея отворить, вертела во все стороны бронзовую головку, за которую держала; государь, видя, что я не выйду без его помощи, подошел, отпер мне дверь и смотрел за мною вслед до другой двери, с которою я управилась уже сама. Вошед в залу, я вмиг увидела себя окруженной пажами, которые наперерыв спрашивали меня: «Что говорил с вами государь?.. произвел он вас в офицеры?» Я не знала, что отвечать им. Но Засс и с ним еще один флигель-адъютант подошли ко мне, и толпа шалунов почтительно отступила. Флигель-адъютант, подошедший вместе ко мне с Зассом, спросил меня: «Есть ли вам лет пятнадцать?» Я отвечала, что мне уже восемнадцатый год. «Нам писали чудеса о вашей неустрашимости», — сказал он с вежливою уклонкою. Засс прекратил этот разговор, взявши меня за руку. «Нам пора ехать, князь, — сказал он своему товарищу и пошел со мною из дворца. Сходя с лестницы, он спросил: — Не хочешь ли, Дуров, познакомиться с моею родственницею генеральшею Засс?» Я отвечала, что буду очень довольна этим. «Ну так мы сейчас поедем к ней обедать; а после обеда отправимся все вместе показать вам Эрмитаж: там много любопытного».

Госпожа Засс приняла меня очень вежливо. После обеда поехали мы в Эрмитаж. Там более всего привлекли мое внимание картины; я страстно люблю живопись. Генеральша говорит, что если я буду смотреть одни только картины, то не кончу в месяц. «Вот посмотрите, — говорила она, показывая мне букет из яхонтов, алмазов, изумрудов и тому подобных драгоценностей, — посмотрите, это несравненно любопытнее». Я не одного мнения с нею! Что значат камни в сравнении с прекрасным произведением кисти, в котором дышит жизнь! Мне очень понравились четыре картины, представляющие двух девиц во весь рост; на первых двух изображены они в детских летах, а на других в юношеских и так, что, смотря на больших, сейчас узнаешь в них тех прекрасных детей, которые так пленительны своею младенческою красотою! Смотрела на изображение Клеопатры, искала в нем царицы, предпочитающей смерть унижению, и видела только женщину с желтым опухлым лицом, в чертах которого не было никакого выражения, ни даже выражения боли! По обнаженной руке ее ползет пиявка и пробирается прямо к плечу; этот смешной аспид не стоил великой чести уязвить царицу. Можно положить в заклад свою голову, что ни один человек в мире не узнал бы в этом изображении царицы Египетской, и я узнала потому, что Засс сказал мне, показывая на нее рукою: «Вот славная Клеопатра!» Нужно ли было говорить это, если б ее изобразили прилично тому, чем она была!

Сегодня воскресенье; я обедала у генеральши; вечером она, ее племянница, девица Юрковская, Засс и я поехали в театр. По всему видно было, что поехали только для меня; в воскресенье никто из хорошего тона людей не бывает в театре, в воскресенье обыкновенно дается русалка или другая подобная ей фарса, наполненная нелепостями; теперь также играли которую-то часть русалки; актриса, представлявшая Лесту, уродовала роль свою со всем возможным старанием; не понимая вовсе характера лица, ею играемого, она в хитоне русалки кривлялась, жеманилась, говорила свысока, усмехалась и смотрела на партер, не заботясь о своем Видостане. Скучнее этого вечера я еще никогда не проводила; пиеса и актриса нагнали мне тоску. Когда села я в карету, генеральша спросила меня: как показалось мне представление? Я сказала откровенно, что пиеса показалась мне составленною из нелепостей, а главная актриса именно на то лицо не похожа, которое представляла. Откровенность моя, кажется, не понравилась; мне отвечали сухо, что петербургские актрисы считаются лучшими из всех.

Сегодня, новое покушение удивить меня, занять, развеселить, и опять неудачное, и все это от странных средств. Вздумали показывать мне китайские тени; но как я не дитя и не крестьянка, то после первой картинки перестала смотреть на эти штуки. Надобно думать, что генеральша не предполагает во мне ни хорошего воспитания, ни хорошего вкуса; как бы то ни было, но доброе намерение ее заслуживает мою благодарность.

Я еще раз была у государя! Первые слова, которыми он встретил меня, были: «Мне сказывали, что вы спасли офицера! неужели вы отбили его у неприятеля? Расскажите мне это обстоятельство».

Я рассказала подробно все происшествие и назвала офицера; государь сказал, что это известная фамилия и что неустрашимость моя в этом одном случае более сделала мне чести, нежели в продолжение всей кампании, потому что имела основанием лучшую из добродетелей — сострадание! — «Хотя поступок ваш, — продолжал государь, — служит сам себе наградою, однако ж справедливость требует, чтоб вы получили и ту, которая вам следует по статуту: за спасение жизни офицера дается Георгиевский крест!» С этими словами государь взял со стола крест и своими руками вдел в петлицу мундира моего. Я вспыхнула от радости и в замешательстве ухватила обе руки государя, чтоб поцеловать их, но он не допустил. «Надеюсь, — сказал государь. — что крест этот будет вам напоминать меня в важнейших случаях жизни вашей». Много заключается в словах сих! Клянусь, что обожаемый отец России не ошибется в своем надеянии; крест этот будет моим ангелом-хранителем! До гроба сохраню воспоминание, с ним соединенное; никогда не забуду происшествия, при котором получила его, и всегда-всегда буду видеть руку, теперь к нему прикасавшуюся!..

Возвратясь на квартиру Засса, у которого живу с самого приезда в Петербург, я не успела еще скинуть подсумка, как увидела вошедшего вслед за мною старика, который дрожащим голосом спрашивал у Засса: «Можно ли мне видеть коннопольского полка товарища Дурова? Я родной дядя его». Услыша слова эти, я отгадала, что вижу перед собою меньшого брата отца моего, и первая мысль моя была убежать; к счастию, я не имела времени сделать этой глупости. На вопрос дяди Засс тотчас показал меня рукою, и дядя, подошед ко мне, обнял меня и сказал вполголоса: «Мать твоя умерла!» Слова эти, как острый кинжал, вонзились мне в сердце. Я затрепетала, побледнела и, чувствуя, что слезы готовы брызнуть из глаз моих, взяла, не имея сил сказать ни одного слова, дядю за руку и вышла с ним из квартиры Засса. «Поедем ко мне», — сказал дядюшка, когда мы были уже на улице. Я села в его сани и во всю дорогу молчала, закрывая глаза и лицо шинелью, чтоб проходящие не видали, что я плачу.

Дома дядя рассказал мне, что отец мой получил от меня письмо из Гродно и, увидев из этого письма, что я вступила в Коннопольский полк товарищем, испугался столь необыкновенного шага моего; не зная, как помочь этому и что делать, он отослал письмо мое к матушке. Последствия этой неосторожности были гибельны. Я имела безрассудство писать, что непомерная строгость матери выгнала меня из дома отцовского! что я прошу батюшку, в случае, если я буду убита, простить мне ту печаль, которую нанесет ему смерть моя. Матушка лежала опасно больная в постели и была очень слаба, когда ей принесли это письмо; она взяла его, прочитала; молчала с минуту; потом, сказав со вздохом: «Она винит меня?» — отвернулась к стене и умерла!.. Я рыдала, как пятилетнее дитя, слушая этот рассказ. Думала ли я, что батюшка покажет ей это письмо!! Дядя дал мне волю предаваться всей жестокости моей печали и раскаяния и отложил рассказать остальное до другого дня.

Получа письмо свое обратно, отец мой послал его к дяде в Петербург и просил узнать, в живых ли я. Дядя показал это письмо кому-то из знакомых ему генералов, и таким образом дошло оно до государя, который, прочитав его, был тронут, как говорили, до слез и тотчас приказал выправиться обо мне в Коннопольском полку, и если донесения будут в мою пользу, то представить меня лично к нему. Все начальники расхвалили меня сверх заслуг моих и ожиданий. Последствием этого была неслыханная милость государя — позволение посвятить ему жизнь свою в звании воина.

Наконец все готово к моему отправлению; мне дали подорожную, предписание в полк и две тысячи рублей на гусарский мундир и покупку лошади. Дядя очень сердится, что я не сказываю, куда еду. Хотя я и говорю ему, что еду к батюшке, но он не верит, а говорит, что рано или поздно узнает, где я буду.


 (175x223, 31Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЙСК В РОССИЮ

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:31 + в цитатник

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЙСК В РОССИЮ

Вошед в родную землю нашу, армия разошлась покорпусно, подивизионно и даже полками в разные места. Полк наш и полки Псковский драгунский и Орденский кирасирский стоят лагерем. У нас шалаши так огромны, как танцевальные залы; в каждом из них помещается взвод. Ротмистр призвал меня и Вышемирского к себе; он сказал, что военное время, в которое могли мы все вместе лежать на соломе, кончилось; что теперь надобно соблюдать пунктуально все приличия и обязанности службы; что мы должны всякому офицеру становиться во фронт, на часах делать ему на караул, то есть саблею вперед, и на перекличке окликаться голосом громким и отрывистым. Меня отряжают наравне с другими стеречь ночью наше сено, чистить заступом пляцуеку, то есть место для развода перед гаубтвахтою, и стоять на часах у церкви и порохового ящика. Всякое утро и вечер водим мы лошадей наших на водопой к реке, которая от нас в версте расстоянием; мне достается иногда вести двух лошадей в руках и на третьей сидеть; в таком случае я доезжаю благополучно только к реке; но оттуда до лагеря лечу, как вихрь, с моими тремя лошадьми и на лету слышу сыплющиеся вслед мне ругательства от улан, драгун и кирасир. Все они не могут тогда справиться с своими лошадьми, соблазненными дурным примером моих, которые, зная, что у коновязи дадут им овса, несут меня во весь дух и на скаку прыгают, брыкают, рвутся из рук, и я каждую минуту ожидаю быть сорванною с хребта моего Алкида. Выговор за неумение удержать играющих лошадей достается мне всякий раз от вахмистра и дежурного офицера.

Наконец мы на квартирах; жизнь моя проходит в единообразных занятиях солдата: на рассвете я иду к своей лошади, чищу ее, кормлю и, накрыв попоною, оставляю под покровительством дневального, а сама иду на квартиру, на которой я, к удовольствию моему, стою одна; хозяйка моя теперь — добрая женщина, дает мне молоко, масло и хороший хлеб. Глубокая осень делает прогулки мои не так приятными для меня. Как была бы я рада, если бы могла иметь книги! У ротмистра их много; думаю, он не нашел бы странным, если бы я попросила его позволить мне прочесть их; но боюсь, однако ж, пуститься на этот риск. Если, сверх ожидания моего, скажет он, что солдату есть чем заняться, кроме книг, тогда мне будет очень стыдно. Подожду! будет еще время читать. Неужели я буду всю жизнь простым солдатом? Вышемирского произвели уже в унтер-офицеры. Правда, у него есть покровительница, графиня Понятовская. Еще при начале кампании она сама привезла его к Беннигсену и получила от него обещание быть непосредственным покровителем ее питомца. Но я, я одна в этом пространном мире! Кому надобность заботиться обо мне! Надобно всего ожидать от времени и самой себя! Странно было бы, если б начальники мои не умели отличить меня от солдат, взятых от сохи.

Крессы — так называется у коннопольцев обязанность развозить приказы из штаба в эскадронную квартиру; быть на крессах — значит быть послану с одним из таких приказов. Сегодня моя очередь; это объявил мне Гачевский, мой взводный унтер-офицер: «Тебе на крессы, Дуров». — «Очень рад!» Я в самом деле рада всякой новости. В лагере меня очень веселила откомандировка чистить пляцувку; я так охотно работала, соскабливала с земли траву заступом, сметала ее в кучу метлою и все это делала, как будто всю жизнь никогда ничего другого не делала. Бывший ментор мой почти всегда присутствовал при этих трудах; он трепал меня по плечу и говорил: «zmor-duieszsie dziecko! pracuy po woli»(Замучишься, паренек! работай, пока хочется (польск.)).

Вечером принесли приказ из штаба, и Гачевский велел мне сейчас отправиться с ним к ротмистру, квартировавшему в пяти верстах от нашего селения. «Я пойду пешком, — сказала я Гачевскому. — Мне жаль мучить Алкида». — «Мучить! да тут всего пять верст; а, впрочем, если тебе Алкидовых ног жаль больше, нежели своих, ступай пешком». Я пошла; солнце уже закатилось, вечер был прекрасный; дорога пролегала через поля, засеянные рожью; в иных местах извивалась между кустарником. В Польше природа пленительна! По крайней мере, я нахожу ее лучше нашей северной. У нас и середи лета нельзя забыть о зимней стуже: так она всегда близко к нам! Наша зима, настоящая зима, страшная, всемертвящая! А здесь она так коротка, так снисходительна! Снег здешней зимы оставляет взору удовольствие видеть верхушки травы; и этот вид не совсем скрывшейся зелени дает отрадное предчувствие сердцу, что при первом весеннем ветре покажется земля, а там трава, а там — тепло и весна!.. Пока я шла и мечтала, небо закрылось тучами, и зачал кропить мелкий и тeплый дождик; я прибавила шагу, и как селение было в виду, то я успела дойти до него прежде, нежели дождь пошел сильнее. Ротмистр прочитал приказ; спросил меня, хороши ли наши квартиры, и после сказал: «Ведь уже ночь, ты можешь завтра отправиться в взвод, а теперь поди переночуй в конюшне». Я совсем этого не ожидала! и мне стало стыдно за Галефа; не с ума ли он сошел? Правда, ему и во сне не снится, кто я... Однако ж все-таки зачем посылать в конюшню... вот прекрасная спальня!

Дождь совсем уже перестал и только изредка накрапывал; я пошла обратно. Но, чтоб быть скорее дома, вздумала идти по глазомеру, прямым путем в ту сторону, где, я знала, что была наша деревня; чтоб успеть в этом, надобно было идти без дороги, через хлебные поля, что я и исполнила, ни минуты не размышляя. Не будет ли этот прямой путь длиннее обыкновенной дороги! Пока я шла с краю ржаного поля, то все еще было сносно; ночь была светла, я могла ясно различать предметы. Рожь, смоченная дождем, хотя и обвивалась около меня, но платье мое все еще не промокало; наконец тропинка стала углубляться в средину поля; я вошла в рожь, высокую и густую, и была выше ее только одною головой. Горя нетерпением выйти скорей на чистое место, я шла быстро, не заботясь уже, что густая рожь все свои дождевые капли отдавала мне на мундир; но сколько ни торопилась, не видела конца необозримой равнине колосьев, волнующихся, как море. Я устала, вода текла с меня ручьями; от скорой ходьбы сделалось мне до нестерпимости жарко; тут я пошла тише и утешалась только тем, что ночь когда-нибудь кончится и что я при свете дня увижу наконец, где наша деревня. Покорясь мысленно своему грустному предназначению проплутать всю ночь по мокрой ниве между высокою рожью, я шла тихо и невесело. Да и что могло развлекать меня, идущую по уши во ржи и не имеющую перед глазами ничего, кроме колосьев!

Через полчаса терпеливого путешествия моего, и когда я менее всего надеялась увидеть что-нибудь похожее на деревню или забор, вдруг очутилась у самых ворот деревни. Ах, как я обрадовалась! вмиг отворила ворота и почти лётом примчалась к своей квартире. Там все уже спали, огня не было, и я долго еще возилась впотьмах, пока отыскала чемодан, вынула из него белье, разделась, переоделась, завернулась в шинель, легла и в ту ж секунду заснула.

Алкид!.. О смертельная боль сердца, когда ты утихнешь!.. Алкид! мой неоцененный Алкид! некогда столь сильный, неукротимый, никому не доступный и только младенческой руке моей позволявший управлять собою! Ты, который так послушно носил меня на хребте своем в детские лета мои! который протекал со мною кровавые поля чести, славы и смерти; делил со мною труды, опасности, голод, холод, радость и довольство! Ты, единственное из всех животных существ, меня любившее! тебя уже нет! ты не существуешь более!

Четыре недели прошло со времени этого несчастного происшествия! Я не принималась за перо; смертельная тоска тяготит душу мою! Уныло хожу я всюду с поникшею главою. Неохотно исполняю обязанности своего звания; где б я ни была и что б ни делала, грусть везде со мною и слезы беспрестанно навертываются на глазах моих! На часах сердце мое обливается кровью! Меня сменяют, но я не побегу уже к Алкиду! Увы, я пойду медленно к могиле его!! Раздают вечернюю дачу овса, я слышу веселое ржанье коней наших, но молчит голос, радовавший душу мою!.. Ах, Алкид, Алкид! веселие мое погребено с тобой!.. Не знаю, буду ли в силах описать трагическую смерть незабвенного товарища и юных лет моих и ратной жизни моей! Перо дрожит в руке, и слезы затмевают зрение! Однако ж буду писать; когда-нибудь батюшка прочитает записки мои и пожалеет Алкида моего.

Лошади наши стояли все вместе в большой эскадронной конюшне, и мы так же, как в лагере, водили их на водопой целым эскадроном. Дурная погода, не позволявшая делать ни ученья, ни проездки, была причиною, что лошади наши застоялись, и не было возможности сладить с ними при возвращении с водопоя. В день, злосчастнейший в жизни моей, вздумала я, к вечному раскаянию моему, взять Алкида в повод; прежде я всегда садилась на него, а в повод брала других лошадей; теперь, на беду свою, сделала напротив! Когда ехали к реке, Алкид прыгал легонько, не натягивая повода, и то терся мордою об колено мое, то, играя, брал губами за эполет; но на обратном пути, когда все лошади зачали прыгать, скакать на дыбы, храпеть, брыкать, а некоторые, вырвавшись, стали играть и визжать, то мой несчастный Алкид, увлекшись примером, взвился на дыбы, прыгнул в сторону, вырвал повод из рук моих и, несомый злым роком своим, полетел, как стрела, перепрыгивая на скаку низкие плетни и изгороди. О, горе, горе мне, злополучной свидетельнице ужаснейшего моего несчастия! Следуя глазами за быстрым скоком. моего Алкида, вижу его прыгающего... и смертный холод пробегает по телу моему... Алкид прыгает через плетень, в котором заостренные колья на аршин выставились вверх. Сильный конь мог подняться в высоту, но, увы, не мог перенестись! Тяжесть тела опустила его прямо на плетень. Один из кольев вонзился ему во внутренность и переломился! С криком отчаяния пустилась я скакать вслед за моим несчастным другом; я нашла его в стойле; он трепетал всем телом, и пот ручьями лился с него. Пагубный обломок оставался во внутренности и еще на четверть был виден снаружи. Смерть была неизбежна! Прибежав к нему, я обняла его шею и обливала слезами. Добрый конь положил голову на плечо мое, тяжело вздыхал и наконец минут через пять упал и судорожно протянулся!.. Алкид! Алкид!.. для чего я не умерла тут же... Дежурный офицер, увидя, что я обнимаю и покрываю поцелуями и слезами бездыханный труп моей лошади, сказал, что я глупо ребячусь, и приказал вытащить ее в поле; я побежала к ротмистру просить, чтоб приказал оставить в покое тело моего Алкида и позволил мне самой похоронить его. «Как! бедный Алкид твой умер? — спросил ротмистр с участием, видя заплаканные глаза мои и бледное лицо. — Жаль! жаль!.. ты так любил его! Ну что ж делать, не плачь! Я велю дать тебе любую лошадь из эскадрона. Ступай, похорони своего товарища». Он послал со мною своего вестового, и дежурный офицер не мешал уже мне заняться печальною работою хоронить моего Алкида. Товарищи мои, тронутые чрезмерностью моей горести, вырыли глубокую яму, опустили в нее Алкида, засыпали его землею и, нарезав саблями дерну, обложили им высокий курган, под которым спит сном беспробудным единственное существо, меня любившее.

Товарищи мои, кончив свою работу, пошли в эскадрон, а я осталась и до глубокой ночи плакала на могиле моего Алкида. Человеколюбивый ротмистр приказал, чтоб дня два не мешали мне грустить и не употребляли никуда по службе. Почти все это время я не оставляла могилы коня моего! Несмотря на холодный ветер и на дождь, я оставалась на ней до полночи; возвратясь на квартиру, ничего не ела и плакала до утра. На третий день взводный начальник мой, призвав меня, сказал, чтобы я выбрала себе лошадь, что ротмистр приказал дать мне любую. «Благодарю за милость, — отвечала я, — но теперь все лошади равны для меня; я возьму какую вам угодно будет дать мне».

Когда я приходила убирать моего Алкида, то делала это охотно; но теперь такое занятие кажется мне очень неприятным. С глубоким вздохом отвела я свою новую лошадь в то стойло, где умер мой Алкид, и накрыла ее тою попоною, которою три дня тому назад покрывала его. Я уже не плачу, но безрадостно брожу по пожелтевшим полям. Смотрю, как холодный осенний дождь брызжет на могилу Алкида моего и мочит дерн, по которому он так весело прыгал.

Всякое утро первые шаги мои к могиле Алкида. Я ложусь на нее, прижимаюсь лицом к холодной земле, и горячие слезы мои уходят в нее вместе с дождевыми каплями. Переносясь мысленно к детским летам моим, я вспоминаю, сколько радостных часов доставляли мне редкая привязанность и послушание этой прекрасной лошади! Вспоминаю те превосходные летние ночи, когда я, ведя за собой Алкида, всходила на Старцову гору по такой тропинке, по которой взбирались туда одни только козы; мне ничего не стоило идти по ней, маленькие ступни мои так же удобно устанавливались на ней, как и козлиные копытца; но добрый конь рисковал оборваться и разбиться в прах; несмотря на это, он шел за мною послушно, хотя и дрожал от страха, видя себя на ужасной высоте и над пропастью! Увы, мой Алкид! Сколько бед, сколько опасностей пронеслось мимо, не сделав тебе никакого вреда! Но мое безрассудство, мое гибельное безрассудство положило наконец тебя в могилу! Мысль эта терзает, раздирает душу мою!.. Ничто уже не радует меня; самая тень усмешки исчезла с лица моего. Все, что ни делаю, делаю машинально, по навыку. С мертвым равнодушием еду на ученье, молчаливо возвращаюсь, когда оно кончится, расседлываю лошадь и ставлю на место, не глядя на нее, и ухожу, не говоря ни с кем ни слова.

За мною приехал унтер-офицер от шефа; меня требуют в штаб. Зачем же это? Однако ж мне ведено отдать свою лошадь, седло, пику, саблю и пистолеты в эскадрон, итак, видно, я сюда не возвращусь! Пойду проститься с Алкидом! Я так же неутешно плакала на могиле моего Алкида, как и в день смерти его, и, сказав ему вечное прости, впоследнее поцеловала землю, его покрывающую.

 

Полоцк. Какой-то важный переворот готовится в жизни моей! Каховский спрашивал меня: «Согласны ли были мои родители, чтобы я служил в военной службе? и не против ли их воли это сделалось?» Я тотчас сказала правду, что отец и мать моя никогда б не отдали меня в военную службу; но, что, имея непреодолимую наклонность к оружию, я тихонько ушла от них с казачьим полком. Хотя мне только семнадцать лет, однако ж я имею уже столько опытности, чтобы угадать тотчас, что Каховский знает обо мне более, нежели показывает, потому что, выслушав мой ответ, он не оказал и виду удивления к странному образу мыслей моих родителей, не хотевших отдать сына в военную службу, тогда как все дворянство предпочтительно избирает для детей своих военное звание. Он сказал только, что мне должно ехать в Витебск к Буксгевдену с господином Нейдгардтом, его адъютантом. Нейдгардт был тут же. Когда Каховский отдал мне это приказание, то Нейдгардт тотчас раскланялся и пошел со мною к себе в дом. Он оставил меня в зале, а сам ушел к своему семейству во внутренние комнаты. Через четверть часа то одна, то другая голова начали выглядывать на меня из недотворенных дверей; Нейдгардт не выходил; он там обедал, пил кофе и сидел долго, а я все время была одна в зале. Какие странные люди! для чего они не пригласили меня обедать с ними.

К вечеру мы выехали из Полоцка. На станциях Нейдгардт пил кофе, а я должна была стоять у повозки, пока переменяли лошадей.

Теперь я в Витебске, живу на квартире Нейдгардта; он стал другим человеком; разговаривает со мною дружески и как вежливый хозяин угощает меня чаем, кофеем, завтраком; словом, поступает так, как бы надобно поступать сначала. Он говорит, что привез меня в Витебск по приказанию главнокомандующего и что мне должно будет к нему явиться.

Я все еще живу у Нейдгардта. Поутру мы вместе завтракаем, после он уходит к главнокомандующему, а я остаюсь в квартире или хожу гулять; но теперь глубокая осень и вместе глубокая грязь. Не находя места, где б можно было ходить по-людски, я иду в трактир, в котором Нейдгардт всегда обедает; там дожидаюсь его и обедаю с ним вместе. После обеда он уходит, а я остаюсь в комнате содержательницы трактира; мне тут очень весело; трактирщица добрая, шутливая женщина, зовет меня улан-панна и говорит, что если я позволю себя зашнуровать, то она держит пари весь свой трактир с доходом против злотого, что во всем Витебске нет ни одной девицы такой тонкой и прекрасной талии, как моя. С этими словами она тотчас идет и приносит свою шнуровку; дочери ее хохочут, потому что в эту шнуровку могли бы поместиться они все и вместе со мною.

Пять дней минуло, как я живу в Витебске; наконец сегодня вечером Нейдгардт сказал мне, что завтра должно мне быть у главнокомандующего, что он приказал привесть меня часу в десятом поутру.

На другой день мы пошли с Нейдгардтом к графу Буксгевдену: он ввел меня к нему в кабинет и сам тотчас вышел. Главнокомандующий встретил меня с ласковою улыбкою и прежде всего спросил: «Для чего вас арестовали, где ваша сабля?» Я сказала, что все мое вооружение взяли от меня в эскадрон. «Я прикажу, чтоб все это вам отдали; солдата никуда не должно отправлять без оружия». После этого спросил, сколько мне лет, и продолжал говорить так: «Я много слышал о вашей храбрости, и мне очень приятно, что все ваши начальники отозвались об вас самым лучшим образом... — Он замолчал на минуту, потом начал опять: — Вы не испугайтесь того, что скажу вам; я должен отослать вас к государю. Он желает видеть вас! Но повторяю, не пугайтесь этого; государь наш исполнен милости и великодушия; вы узнаете это на опыте». Я, однако ж, испугалась: «Государь отошлет меня домой, ваше сиятельство, и я умру с печали!» Я сказала это с таким глубоким чувством горести, что главнокомандующий был приметно тронут. «Не опасайтесь этого; в награду вашей неустрашимости и отличного поведения государь не откажет вам ни в чем; а как мне ведено сделать о вас выправки, то я к полученным мною отзывам вашего шефа, эскадронного командира, взводного начальника и ротмистра Казимирского приложу еще и свое донесение; поверьте мне, что у вас не отнимут мундира, которому вы сделали столько чести». Сказав это, генерал вежливо поклонился мне, что и было знаком, чтобы я ушла.

Вышед в залу, я увидела Нейдгардта, разговаривающего с флигель-адъютантом Зассом; они оба подошли ко мне, и Нейдгардт сказал: «Главнокомандующий приказал мне отдать вас на руки господину Зассу, флигель-адъютанту его императорского величества; вы поедете с ним в Петербург, итак, позвольте пожелать вам благополучного пути». Засс взял меня за руку: «Теперь вы пойдете со мною на мою квартиру; оттуда пошлем принести ваши вещи от Нейдгардта и завтра очень рано отправимся обратно в Полоцк, потому что Буксгевден приказал, чтоб вам непременно было отдано все ваше вооружение». На другой день очень рано выехали мы из Витебска и скоро приехали в Полоцк.

 

Полоцк. Засс пошел к Каховскому и через час возвратился, говоря, что Каховский, к удивлению, обедает в двенадцать часов, удержал его у себя и что он должен был есть нехотя. «Завтра мы выедем отсюда очень рано, Дуров. Вам, верно, не новое вставать на рассвете?» Я сказала, что иначе никогда и не вставал, как на рассвете. Вечером пришли ко мне мои взводные сослуживцы и велели меня вызвать. Я пришла. Добрые люди! это были взводный унтер-офицер и ментор мой, учивший меня всему, что надобно знать улану пешком и на коне. «Прощайте, любезный наш товарищ! — говорили они, — дай бог вам счастия; мы слышали, вы едете в Петербург, хвалите нас там; мы вас хвалили здесь, когда шеф расспрашивал о вас; а особливо меня, — сказал ментор мой, закручивая усы свои с проседью. — Ведь я по приказу Казимирского был вашим дядькою; шеф взял меня к себе в горницу и целый час выспрашивал все до самой малости; и я все рассказал, даже и то, как вы плакали и катались по земле, когда умер ваш Алкид». Напоминание это заставило меня тяжело вздохнуть. Я простилась с моими сослуживцами, отдала наставнику своему годовое жалованье свое и возвратилась в залу в самом грустном расположении духа.

Наконец мы пустились в путь к Петербургу. Коляска наша чуть двигается, мы тащимся, а не едем. На всякой станции запрягают нам лошадей по двенадцати, и все они не стоят двух порядочных; они более похожи на телят, нежели на лошадей, и часто, стараясь бесполезно вытащить экипаж из глубокой грязи, ложатся наконец сами в эту грязь.

Почти на всякой станции случается с нами что-нибудь смешное. На одной подали нам к чаю окровавленный сахар. «Что это значит?» — спросил Засс, отталкивая сахарницу. Смотритель, ожидавший в другой горнице, какое действие произведет этот сахар, выступил при этом вопросе и с какою-то торжественностию сказал: «Дочь моя колола сахар, ранила себе руку, и это ее кровь!» — «Возьми же, глупец, свою кровь и вели подать чистого сахару», — сказал Засс, отворачиваясь с омерзением. Я от всего сердца смеялась новому способу доказывать усердие свое в угощении. Еще на одной станции Засс покричал на смотрителя за то, что он был пьян, говорил грубости и не хотел дать лошадей. Услыша громкий разговор, жена смотрителя подскочила к Зассу с кулаками и, прыгая от злости, кричала визгливым голосом: «Что за бессудная земля! смеют бранить смотрителя!» Оглушенный Засс не знал, как отвязаться от сатаны, и вздумал сдавить ее за нос; это средство было успешно; мегера с визгом убежала, а за нею и смотритель. Полчаса ждали мы лошадей, но, видя, что их не дают, расположились тут пить чай. Засс послал меня парламентером к смотрительше вести переговоры о сливках. Неприятель наш был рад замирению, и я возвратилась с полною чашкою сливок. Через час привели лошадей, и мы очень дружелюбно расстались с проспавшимся смотрителем и его женою, которая, желая, мне особливо, счастливой дороги, закрывала нос свой передником.

 (180x255, 35Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

ЗАПИСКИ

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:30 + в цитатник

ЗАПИСКИ

Полковник и его офицеры давно уже проснулись и собрались все в полковничью квартиру завтракать; в это время я вошла к ним. Они шумно разговаривали между собою, но, увидя меня, вдруг замолчали. Полковник, с видом изумления, подошел ко мне. «Которой ты сотни?» — спросил он поспешно. Я отвечала, что не имею еще чести быть в которой-нибудь из них; но приехал просить его об этой милости. Полковник слушал меня с удивлением. «Я не понимаю тебя! Разве ты нигде не числишься?» — «Нигде».> — «Почему?» — «Не имею права». — «Как! Что это значит? Казак не имеет права быть причислен к полку казачьему! Что это за вздор!» Я сказала, что я не казак. «Ну, кто же ты, — спросил полковник, начинавший выходить из терпения, — зачем в казачьем мундире, и чего ты хочешь?» — «Я уже сказал вам, полковник, что желаю иметь честь быть причислен к вашему полку, хотя только на то время, пока дойдем до регулярных войск». — «Но все-таки я должен знать, кто ты таков, молодой человек, и сверх того разве тебе не известно, что у нас никому нельзя служить, кроме природных казаков?» — «Я и не имею этого намерения, но прошу у вас только позволения дойти до регулярных войск в звании и одеянии казака при вас или при полку вашем; что ж до вопроса вашего, кто я таков, скажу только то, что могу сказать: я дворянин, оставил дом отцовский и иду в военную службу без ведома и воли моих родителей; я не могу быть счастлив ни в каком другом звании, кроме военного, потому я решился в этом случае поступить по своему произволу; если вы не примете меня под свое покровительство, я найду средство и один присоединиться к армии». Полковник с участием смотрел на меня, пока я говорила. «Что мне делать? — сказал он вполголоса, оборотясь к одному седому есаулу. — Я не имею духа отказать ему!» — «На что же и отказывать, — отвечал равнодушно есаул, — пусть едет с нами». — «Не нажить бы нам хлопот». — «Каких же? Напротив, и отец и мать его будут вам благодарны впоследствии за то, что вы дадите ему приют; с его решимостью и неопытностию он попадет в беду, если вы его отошлете». В продолжение этого короткого переговора полковника с есаулом я стояла, опершись на свою саблю, с твердым намерением, получа отказ, сесть на своего питомца гор и ехать одной к предположенной цели. «Ну хорошо, молодой человек, — сказал полковник, оборотясь ко мне, — ступай с нами; но упреждаю тебя, что мы идем теперь на Дон, а там регулярных войск нет. Щегров! дай ему лошадь из заводных!» Высокого роста казак, вестовой полковника, пошел было исполнить приказание. Но я, спеша пользоваться возможностью играть роль подчиненного воина, сказала: «У меня есть лошадь, ваше высокоблагородие! Я буду ехать на ней, если позволите». Полковник рассмеялся: «Тем лучше, тем лучше! Поезжай на своей лошади. Как же твое имя, молодец?» Я сказала, что меня зовут Александром! «А по отчеству?» — «Васильем звали отца моего!» — «Итак, Александр Васильевич, на походе ты будешь ехать всегда при первой сотне; обедать у меня и квартировать. Иди теперь к полку, мы сейчас выступаем. Дежурный, вели садиться на коней». Вне себя от радости, побежала я к своему Алкиду и как птица взлетела на седло. Бодрая лошадь, казалось, понимала мое восхищение; она шла гордо, сгибая шею кольцом и быстро водя ушми. Казацкие офицеры любовались красотою Алкида моего и вместе хвалили и меня; они говорили, что я хорошо сижу на лошади и что у меня прекрасная черкесская талия. Я начинала уже краснеть и приходить в замешательство от любопытных взоров, со всех сторон на меня устремленных; но такое положение не могло быть продолжительно; я скоро оправилась и отвечала на расспросы учтиво, правдоподобно, голосом твердым, покойным, и казалась вовсе не замечающею всеобщего любопытства и толков, возбужденных появлением моим среди войска Донского.

Наконец казаки, наговорясь и насмотревшись на коня моего и на меня, стали по местам. Полковник вышел, сел на черкесского коня своего, скомандовал: «Справа по три!» — и полк двинулся вперед. Переднее отделение, нарочно составленное из людей, имеющих хороший голос, запело: «Душа добрый конь» — любимую казацкую песню. Меланхолический напев ее погрузил меня в задумчивость: давно ли я была дома! в одежде пола своего, окруженная подругами, любимая отцом, уважаемая всеми как дочь градоначальника! Теперь я казак! в мундире, с саблею; тяжелая пика утомляет руку мою, не пришедшую еще в полную силу. Вместо подруг меня окружают казаки, которых наречие, шутки, грубый голос и хохот трогают меня! Чувство, похожее на желание плакать, стеснило грудь мою! Я наклонилась на крутую шею коня своего, обняла ее и прижалась к ней лицом!.. Лошадь эта была подарок отца! Она одна оставалась мне воспоминанием дней, проведенных в доме его! Наконец борьба чувств моих утихла, я опять села прямо и, занявшись рассматриванием грустного осеннего ландшафта, поклялась в душе никогда не позволять воспоминаниям ослаблять дух мой, но с твердостию и постоянством идти по пути, мною добровольно избранном.

Поход продолжался более месяца; новое положение мое восхищало меня; я научилась седлать и расседлывать свою лошадь, сама водила ее на водопой, так же, как и другие. Походом казацкие офицеры часто скакались на лошадях и предлагали и мне испытать быстроту моего Алкида против их лошадей; но я слишком люблю его, чтоб могла согласиться на это. К тому ж мой добрый конь не в первом цвете молодости, ему уже девять лет; и хотя я уверена, что в целом казачьем полку нет ни одной лошади, равной моему Алкиду в быстроте, точно так же, как и в красоте, но все-таки не имею бесчеловечного тщеславия мучить своего товарища от пустого удовольствия взять верх над тощими скакунами Дона. Наконец полк пришел на рубеж своей земли и расположился лагерем в ожидании смотра, после которого их распускают по домам; ожидание и смотр продолжались три дня; я в это время ходила с ружьем по необозримой степи Донской или ездила верхом. По окончании смотра казаки пустились во все стороны группами; это был живописный вид: несколько сот казаков, рассыпавшись по обширной степи, ехали от места смотра во всех направлениях. Картина эта припомнила мне рассыпное бегство муравьев, когда мне случалось выстрелить холостым зарядом из пистолета в их кучу.

Щегров позвал меня к полковнику: «Ну вот, молодой человек, нашему странствию конец! а вашему? что вы намерены делать?» — «Ехать к армии», — смело отвечала я. «Вы, конечно, знаете, где она расположена? знаете дорогу, по которой ехать, и имеете к этому средства?» — спросил полковник, усмехаясь. Ирония эта заставила меня покраснеть: «О месте и дороге я буду спрашивать, полковник, что ж касается до средств, у меня есть деньги и лошадь». — «Ваши средства хороши только за неимением лучших; мне жаль вас, Александр Васильевич! Из поступков ваших, более, нежели из слов, уверился я в благородном происхождении вашем; не знаю причин, заставивших вас в такой ранней юности оставить дом отцовский; но если это точно желание войти в военную службу, то одна только ваша неопытность могла закрыть от вас те бесчисленные затруднения, которые вам надобно преодолеть прежде достижения цели. Подумайте об этом». Полковник замолчал, я также молчала, и что могла я сказать! Меня стращают затруднениями! Советуют подумать... Может быть, хорошо было бы услышать это дома; но, удалясь от него две тысячи верст, надобно продолжать, и какие б ни были затруднения, твердою волею победить их! Так думала я и все еще молчала. Полковник начал опять: «Вижу, что вы не хотите говорить со мною откровенно; может быть, вы имеете на это свои причины; но я не имею духа отпустить вас на верную гибель; послушайтесь меня, останьтесь пока у меня на Дону; покровительство опытного человека для вас необходимо; я предлагаю вам до времени дом мой, живите в нем до нового выступления нашего в поход; вам не будет скучно, у меня есть семейство, климат наш, как видите, очень тепел, снегу не бывает до декабря, можете прогуливаться верхом сколько угодно; конюшня моя к вашим услугам. Теперь мы поедем ко мне в дом, я отдам вас на руки жене моей, а сам отправлюсь в Черкасск к Платову; там пробуду до нового похода, который не замедлится; тогда и вы дойдете вместе с нами до регулярных войск. Согласны ли вы последовать моему совету?» Я сказала, что принимаю предложение его с искреннею благодарностью. Надобно было не иметь ума, чтоб не видеть, как выгодно для меня будет дойти до регулярного войска, не обращая на себя внимания и не возбуждая ни в ком подозрения. Полковник и я сели в коляску и отправились в Раздорскую станицу, где был у него дом. Жена его чрезвычайно обрадовалась приезду мужа; это была женщина средних лет, прекрасная собою, высокого роста, полная, с черными глазами, бровями и волосами и смугловатым цветом лица, общим всему казачьему племени; свежие губы ее приятно улыбались всякий раз, когда она говорила. Меня очень полюбила она и обласкала; дивилась, что в такой чрезвычайной молодости отпустили меня родители мои скитаться, как она говорила, по свету; «вам, верно, не более четырнадцати лет, и вы уже одни на чужой стороне; сыну моему осьмнадцать, и я только с отцом отпускаю его в чужие земли; но одному! ах боже! чего не могло б случиться с таким птенцом! Поживите у нас, вы хоть немного подрастете, возмужаете, и, когда наши казаки опять пойдут в поход, вы пойдете с ними, и муж мой будет вам вместо отца». Говоря это, добрая полковница уставливала стол разными лакомствами — медом, виноградом, сливками и сладким только что выжатым вином: «Пейте, молодой человек, — говорила доброхотная хозяйка, — чего вы боитесь? это и мы, бабы, пьем стаканами; трехлетние дети у нас пьют его, как воду». Я до этого времени не знала еще вкусу вина и потому с большим удовольствием пила донской нектар. Хозяйка смотрела на меня, не сводя глаз: «Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица! Женщины мои так и думают; они говорили уже мне, что вы переодетая девушка!» Говоря таким образом, полковница хохотала простодушно, вовсе не подозревая, как хорошо отгадали ее женщины и какое замирание сердца причиняют слова ее молодому гостю, так усердно ею угощаемому. С этого дня я не находила уже никакого удовольствия оставаться в семействе полковника, но с утра до вечера ходила по полям и виноградникам. Охотно уехала бы я в Черкасск, но боялась новых расспросов; я очень видела, что казачий мундир худо скрывает разительное отличие мое от природных казаков; у них какая-то своя физиономия у всех, и потому вид мой, приемы и самый способ изъясняться были предметом их любопытства и толкования; к тому же, видя себя беспрестанно замечаемою, я стала часто приходить в замешательство, краснеть, избегать разговоров и уходить в поле на целый день, даже и в дурную погоду. Полковника давно уже не было дома, он жил по делам службы в Черкасске; единообразная бездейственная жизнь сделалась мне несносна; я решилась уехать и отыскивать армию, хотя сердце мое трепетало при мысли, что те же расспросы, то же любопытство ожидают меня везде; но по крайности, думала я, это будет некоторым образом мимоходом, а не так, как здесь я служу постоянным предметом замечаний и толкованья.

Решась ехать завтра на рассвете, я пришла домой засветло, чтобы уведомить хозяйку о своем отъезде и приготовить лошадь и сбрую. Входя на двор, я увидела необыкновенную суетливость и беготню людей полковника; увидела множество экипажей и верховых лошадей. Я вошла в залу, и первою встречею был возвратившийся полковник; толпа офицеров окружала его; но между ними не было однако ж ни одного из тех, с которыми я пришла на Дон. «Здравствуйте, Александр Васильевич! — сказал полковник, отвечая на поклон мой, — не соскучились ли вы у нас? Господа, рекомендую, это русский дворянин; он будет спутником нашим до места». Офицеры слегка поклонились мне и продолжали разговаривать о своем походе. «Ну как же вы проводили ваше время, Александр Васильевич? Полюбился ли вам Дон и не полюбилось ли что на Дону?» Говоря это, полковник лукаво усмехался. Поняв смысл последнего вопроса, я покраснела, но отвечала вежливо и сообразно шутке, что старался не прилепляться слишком к прекрасной стороне их, чтоб не заплатить за это поздним сожалением. — «Вы очень хорошо сделали, — сказал полковник, — потому что завтра чуть свет и мы, и вы должны сказать прости нашему тихому Дону! Мне вверен Атаманский полк, и мы имеем повеление идти в Гродненскую губернию; вот там вы будете иметь случай вступить в какой угодно регулярный полк, их там много».

В три часа утра я оседлала своего Алкида и привела его к строю казаков; но как полковника тут еще не было, то я, привязав свою лошадь, пошла в ту залу, где собрались все офицеры. Множество молодых казачек пришли проходить своих мужей; я была свидетельницею трогательного зрелища. Щегров, бывший всегда при полковнике в походе, был с ним же и на Дону; его отец, мать, жена и три взрослые и прекрасные дочери пришли проводить его и еще раз проститься с ним. Умилительно было видеть, как сорокалетний казак, склонясь до земли, целовал ноги своего отца и матери, принимая их благословение, и после сам точно так же благословил дочерей своих, упавших к ногам его; обряд этого прощанья был совершенно нов для меня и сделал на душу мою самое горестное впечатление! «Вот, — думала я, — как должно расставаться детям с отцом и матерью! а я убежала! Вместо благословения неслись за мною упреки раздраженных родителей, а может быть... ужасная мысль!..» Погрузясь в эти печальные размышления, я не слыхала, как все уже вышли и зала сделалась пуста. Шорох позади меня пробудил мое внимание и извлек из горестных мечтаний очень неприятным образом; ко мне подкрадывалась одна из женщин полковницы: «А вы что ж стоите здесь одни, барышня? Друзья ваши на лошадях, и Алкид бегает по двору!» Это сказала она с видом и усмешкою истинного сатаны. Сердце мое вздрогнуло и облилось кровью; я поспешно ушла от мегеры! Казаки были уже в строю; близ них Алкид мой рыл землю копытом от нетерпения. Поспешая взять его, я встретила строгий взгляд полковника: «В вашем положении надобно всегда быть первым; для вас это необходимо, Александр Васильевич», — сказал он, выезжая перед фронт. Наконец обычное «справа по три» двинуло полк с места. Скоро опять раздалось: «Душа добрый конь!» Опять возобновились сцены прежней походной жизни; но я теперь уже не та; сделавшись старее несколькими месяцами, я стала смелее и не прихожу более в замешательство при всяком вопросе. Офицеры Атаманского полка, будучи образованнее других, замечают в обращении моем ту вежливость, которая служит признаком хорошего воспитания, и, оказывая мне уважение, ищут быть со мною вместе.

В начале весны пришли мы в местечко Дружкополь, на берегу Буга; здесь же квартирует и Брянский мушкетерский полк генерала Лидерса; офицеры обоих полков часто бывают вместе; род жизни их мне кажется убийственным: сидят в душной комнате, с утра до вечера курят трубки, играют в карты и говорят вздор. Полковник спрашивал меня, не хочу ли я определиться в Брянский полк? «Сохрани боже, полковник, — отвечала я, — если б на всем Шаре Земном была одна только пехота, я никогда не пошел бы в службу; я не люблю пешую службу». — «Ну, как хотите, ваше от вас не уйдет, вы еще слишком молоды». Я очень люблю ходить ночью одна в лесу или в поле; вчера я зашла весьма далеко от местечка, и было уже за полночь, когда я возвращалась домой; предавшись, по обыкновению, мыслям, я шла скоро, не замечая мест; вдруг стон глухой и как будто из-под земли раздавшийся прервал и тишину ночи и мои мечтания: я остановилась, осматриваясь и прислушиваясь, я слышу опять стон и вижу себя в десяти шагах от кладбища; стон несся оттуда. Ни малейшая тень страха не взволновала души моей; я пошла к кладбищу, отворила ограду и, вошед туда, ходила по всем могилам, наклонялась, прислушивалась; стон разносился по всему кладбищу, и я, продолжая идти от одной могилы к другой, перешла наконец за церковь и с удивлением услышала, что стон наносится ветром со стороны болота, находящегося в полуверсте от кладбища. Не понимая, что бы это могло значить, я спешила дойти на квартиру полковника, чтоб застать Щегрова не спящим и рассказать ему это происшествие; я нашла в самом деле Щегрова бодрствующим и очень рассерженным; я была некоторым образом у него под надзором; продолжительное отсутствие мое в ночное время навело на него страх; итак, рассказ мой был очень дурно принят: он сказал мне с досадою, что я глупо делаю, таскаясь ночью по кладбищам и обнюхивая могилы, как шакал, и что этот странный вкус доставит мне удовольствие занемочь гнилой горячкой, от которой умирало множество солдат Брянского полка; и кончил поучение свое замечанием, что если б я не прямо из-под крыла маменьки своей явился к ним и дал бы хоть немного обсохнуть молоку на губах своих, то мог бы знать, что слышанный мною стон происходил от птицы, живущей на болотах и называемой бугай, то есть бык. Ворчанье старого казака отняло у меня охоту расспрашивать, для чего эта птица не кричит, не поет, не свищет, а стонет, и я, не говоря более ни слова, пошла спать.

Сын полковника учился в Любаре у иезуитов; он просил меня приехать к нему полюбоваться необычайною толщиною и огромностию двух его учителей. Квартиры наши в десяти верстах от Любара, итак я поехала туда верхом; я остановилась в той же корчме, в которой всегда останавливается полковник. Войдя в обширную комнату, какая обыкновенно бывает во всякой корчме, я увидела молодую жидовку, читающую нараспев свои молитвы; она стояла перед зеркалом и, завывая потихоньку свои псалмы, в то же время чернила брови и слушала с усмешкою молодого пехотного офицера, говорившего ей что-то вполголоса. Вход мой прервал эту сцену. Жидовка оборотилась ко мне, окинула быстро глазами и подошла так близко, что дыхание ее разливалось теплотою по лицу моему. «Что вам угодно?» — спросила она почти шепотом. Я отвечала, что прошу ее велеть присмотреть за моей лошадью, которую оставляю у нее в корчме. «Вы будете ночевать здесь?» — спросила она еще с тою же таинственностью. «Я ночую в кляшторе иезуитов, а может быть, и здесь, не знаю наверное». Услыша о кляшторе иезуитов, она отвернулась от меня, не говоря ни слова, и, приказав работнику взять мою лошадь, приняла прежнюю позицию перед зеркалом, снова запела сквозь зубы, наклоняясь к офицеру, который опять начал говорить с нею. Оставя их, я пошла посмотреть, выгодно ли помещен Алкид мой, и, видя его довольным во всем, пошла прямо в кляштор отцов иезуитов.

В самом деле, почтенные отцы Иероним и Антонио, учители молодого Б..., чудовищною толщиною своею привели меня в ужас! Огромная масса тел их превосходила всякое вероятие; они почти совсем не могли стоять, но всё сидели и всю церковную службу читали у себя в келье сидя; дыхание их походило на глухой рев. Я села в угол и смотрела на них, не сводя глаз, с изумлением и некоторым родом страха. Молодой казак давил себе нос и зажимал рот, чтобы не захохотать над странным видом двух своих чудовищ в рясах и вместе моим. Наконец приглашение к ужину прекратило набожный гул почтенных отцов и кривлянье молодого шалуна и мое изумленье; мы пошли за стол. Повеса Б... шепнул мне на ухо, что по обязанности гостеприимства он посадит меня между своими учителями, чтоб наслаждаться приятностью их беседы; я хотела было поскорее сесть подле него, но не успела: огромная рука схватила мою руку, и тихо ревущий голос раздался почти под потолком: «Не угодно ли взять место между нами? Прошу покорно! Пожалуйте сюда!» Ужин этот был для меня настоящею пыткою: не разумея польского языка, я не знала, что отвечать моим ужасным соседям с правой и левой стороны; сверх того боялась еще, чтоб не наесться слишком лакомого кушанья в Польше; мне было смертельно жарко; я беспрестанно краснела, и пот каплями выступал на лбу моем. Одним словом, я была измучена и смешна до крайности! Но вот загремели стулья, огромные отцы поднялись; бормотанье молитв их, подобно отдаленному рокотанью грома, носилось над головой моей; по окончании всех возможных церемоний я с радостью увидела себя вне ограды монастырской, и первым движением было, вышед из ворот, почти бегом отдалиться от стен гостеприимной обители, в которой так грустно жить и так трудно дышать!

Атаманский полк идет в Гродно; казаки острят пики и сабли; к моему Алкиду приступа нет! храпит, прыгает, брыкает! Добрый конь! какая-то будет наша участь с тобою! Мы пришли в Гродно; полк пробудет здесь только два дня, а там пойдет за границу. Полковник призвал меня: «Теперь вы имеете удобный случай определиться в который угодно из формирующихся здесь кавалерийских эскадронов; но последуйте моему совету, будьте откровенны с начальником того полка, в который рассудите определиться; хотя чрез это одно не примут вас юнкером, по крайней мере, вы выиграете его доброе расположение и хорошее мнение. А между тем, не теряя времени, пишите к своим родителям, чтоб выслали вам необходимые свидетельства, без которых вас могут и совсем не принять, или, по крайней мере, надолго оставят рядовым». Я поблагодарила его за совет и за покровительство, так долго мне оказываемое, и наконец простилась с ним. На другой день казаки ушли за границу, а я осталась в Гродно.

 

Гродно. Я одна! совершенно одна! живу в заездной корчме. Алкид мой беспрестанно ржет и бьет копытом в землю; он также остался один. Из окна моего вижу я проходящие мимо толпы улан с музыкою и пляскою; они дружелюбно приглашают всех молодых Людей взять участие в их веселости. Пойду узнать, что это такое. Это называется вербунок! Спаси боже, если нет другой дороги вступить в регулярный полк, как посредством вербунка! Это было бы до крайности неприятно. Когда я смотрела на эту пляшущую экспедицию, подошел ко мне управляющий ею портупей-юнкер, или, по их, наместник. «Как вам нравится наша жизнь? Не правда ли, что она весела?» Я отвечала, что правда, и ушла от него. На другой день я узнала, что это полк Коннопольский, что они вербуют для укомплектования своего полка, потерявшего много людей в сражении, и что ими начальствует ротмистр. Собрав эти сведения, я отыскала квартиру наместника, вчера со мною говорившего; он сказал мне, что если я хочу определиться в их полк на службу, то могу предложить просьбу об этом их ротмистру Казимирскому, и что мне вовсе нет надобности плясать с толпою всякого сброду, лезущего к ним в полк. Я очень обрадовалась возможности войти в службу, не подвергаясь ненавистному обряду плясать на улице, и сказала это наместнику; он не мог удержаться от смеха: «Да ведь это делается по доброй воле, и без этого легко можно обойтиться всякому, кто не хочет брать участия в нашей вакханалии. Не угодно ли вам идти со мною к Казимирскому? Ему очень приятно будет приобресть такого рекрута; сверх этого я развеселю его на целый день, рассказав о вашем опасении». Говоря это, наместник хохотал от всего сердца; мы пошли. Из комнаты наместника нам надобно было проходить через ту большую горницу, о которой я уже говорила, что находится во всякой корчме; она была полна улан и завербовавшихся рекрутов; все это плясало и пело. Стараясь скорее миновать шумную толпу, я ухватила руку наместника; но в то же время один из улан, схватя мой стан рукою, влетел со мною в круг и, топнув ногой, приготовился начать мазурку, которую уже несколько пар прыгали и скользили без всякого порядка. Наместник освободил меня из рук этих очарованных плясунов; смех его удвоился от этого неожиданного случая; наконец мы пришли на квартиру к Казимирскому.

Ротмистр Казимирский, лет около пятидесяти, имеет благородный и вместе воинственный вид; добродушие и храбрость дышат во всех чертах приятного лица его. Когда я вошла, то он, видно сочтя меня за казацкого офицера, вежливо поклонился и спросил: «Что вам угодно?» Я сказала, что желал бы служить в Коннопольском полку и, узнав, что ему поручено комплектовать этот полк, пришел просить о принятии меня в службу. «Вас, на службу в Коннопольский полк! — сказал ротмистр с удивлением, — вы казак, принадлежите к войску Донскому, и в нем должны служить». — «Одеяние мое вас обманывает; я русский дворянин и, следовательно, могу избирать род службы, какой хочу». — «Можете ли доказать это?» — «Нет! Но если вам угодно поверить одному слову моему, что я точно русский дворянин, то я буду уметь ценить такое снисхождение и по окончании кампании обязываюсь доставить в полк все, что нужно для подтверждения справедливости слов моих». — «Как же это сделалось, что вы носите казачий мундир?» — «Отец не хотел отдавать меня в военную службу; я ушел тихонько, присоединился к казачьему полку и с ним пришел сюда». — «Сколько лет вам? Как ваша фамилия?» — «Мне семнадцатый год, фамилия моя Дуров». Ротмистр оборотился к одному офицеру своего полка: «Как думаешь? Принять его?» — «Как хотите; почему ж и не принять; теперь война, люди надобны, а он обещает быть молодцом». — «А если он казак и почему-нибудь хочет укрыться от своих, вступя в регулярный полк?» — «Не может этого быть, ротмистр! На лице его написано, что он не лжет, в этом возрасте притворяться не умеют. Впрочем, если вы откажете, он пойдет к другому, который не будет так излишне осторожен, и вы потеряете хорошего рекрута...» Весь этот переговор был по-польски. Ротмистр оборотился ко мне: «Согласен поверить вашему слову, Дуров! Надеюсь, что вы оправдаете мою доверенность вашим поведением». Я хотела было сказать, что в скором времени он сам увидит, стою ли я чести быть принят в число воинов, имеющих завидное счастие служить Александру; но промолчала, боясь, чтоб не сочли этого за неуместное самохвальство; я сказала только, что имею лошадь и желал бы на ней служить, если можно. — «Нельзя, — сказал ротмистр, — вам дадут казенную; однако ж вы можете держать ее при себе до времени, пока найдете случай продать».- — «Продать! Алкида! — вскрикнула я невольно. — Ах, сохрани меня боже от этого несчастия!! Нет, господин ротмистр, у меня есть деньги, я буду кормить свою лошадь на свой счет и ни для чего в свете не расстанусь с нею!» Казимирский сам был от колыбели кавалерист; ему очень понравилась моя привязанность к наилучшему товарищу в военное время; он сказал, что лошадь моя будет иметь место на его конюшне и вместе корм, что я могу на ней ехать за границу и что он берет на себя исходатайствовать мне позволение служить на ней. После этого велел послать к себе одного из улан, при нем находившихся, и отдал меня ему в смотрение, приказав учить меня маршировать, рубиться, стрелять, владеть пикою, седлать, расседлывать, вьючить и чистить лошадь, и, когда я несколько научусь всему этому, тогда обмундировать и употреблять на службу. Улан, выслушав приказание, тогда же взял меня с собою в сборню, так называется изба, а иногда и сарай, где учат молодых солдат всему, что принадлежит до службы. Всякий день встаю я на заре и отправляюсь в сборню, оттуда все вместе идем в конюшню; уланский ментор мой хвалит мою понятливость и всегдашнюю готовность заниматься эволюциями, хотя бы это было с утра до вечера. Он говорит, что я буду молодец. Надобно, однако ж, признаться, что я устаю смертельно, размахивая тяжелою пикою — особливо при этом вовсе ни на что не пригодном маневре вертеть ею над головой; и я уже несколько раз ударила себя по голове; также не совсем покойно действую саблею; мне все кажется, что я порежусь ею; впрочем, я скорее готова поранить себя, нежели показать малейшую робость. Проведя все утро на ученье, обедать иду к Казимирскому; он экзаменует меня с отеческим снисхождением, спрашивает, нравятся ли мне мои теперешние занятия и каким я нахожу военное ремесло? Я отвечала, что люблю воинское ремесло со дня моего рождения; что занятия воинственные были и будут единственным моим упражнением; что считаю звание воина благороднейшим из всех и единственным, в котором нельзя предполагать никаких пороков, потому что неустрашимость есть первое и необходимое качество воина; с неустрашимостию неразлучно величие души, и при соединении этих двух великих достоинств нет места порокам или низким страстям. «Неужели вы думаете, молодой человек, — спрашивал ротмистр, — что без неустрашимости нельзя иметь качеств, достойных уважения? Есть много людей робких от природы и имеющих прекраснейшие свойства». — «Очень верю, ротмистр; но думаю также, что неустрашимый человек непременно должен быть добродетелен». — «Может быть, вы правы, — говорил ротмистр, улыбаясь, — но, — присовокупил он, трепля меня по плечу и покручивая усы, — подождем лет десяток и также подождем первого сражения, опыт во многом может разуверить». После обеда Казимирский ложился спать, а я шла в конюшню дать лошади полуденную ее порцию овса; после этого я была свободна делать что хочу до шести часов вечера.

Сколько ни бываю я утомлена, размахивая целое утро тяжелою пикою — сестрою сабли, маршируя и прыгая на лошади через барьер, но в полчаса отдохновения усталость моя проходит, и я от двух до шести часов хожу по полям, горам, лесам бесстрашно, беззаботно и безустанно! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе, в сердце! Ею проникнуто мое существование, ею оживлено оно! Вам, молодые мои сверстницы, вам одним понятно мое восхищение! Одни только вы можете знать цену моего счастия! Вы, которых всякий шаг на счету, которым нельзя пройти двух сажен без надзора и охранения! которые от колыбели и до могилы в вечной зависимости и под вечною защитою, бог знает от кого и от чего! Вы, повторяю, одни только можете понять, каким радостным ощущением полно сердце мое при виде обширных лесов, необозримых полей, гор, долин, ручьев, и при мысли, что по всем этим местам я могу ходить, не давая никому отчета и не опасаясь ни от кого запрещения, я прыгаю от радости, воображая, что во всю жизнь мою не услышу более слов: ты девка, сиди. Тебе неприлично ходить одной прогуливаться! Увы, сколько прекрасных ясных дней началось и кончилось, на которые я могла только смотреть заплаканными глазами сквозь окно, у которого матушка приказывала мне плесть кружево. Горестное воспоминание о угнетении, в каком прошли детские лета мои, прекратило тотчас веселые скачки; около часа я бываю скучна, когда вспоминаю о своей домашней жизни; но, к счастию, с каждым днем вспоминаю об ней реже, и только одна мысль, что воле моей, как взору, нет границ, кружит радостию мою голову.

Меня и еще одного товарища Вышемирского приказал ротмистр назначить в первый взвод, под команду поручика Бошнякова; взвод этот квартирует в бедной помещичьей деревне, окруженной болотами.

Какая голодная сторона эта Литва! Жители так бедны, бледны, тощи и запуганы, что без сожаления нельзя смотреть на них. Глинистая земля, усеянная камнями, худо награждает тягостные усилия удобрять и обрабатывать ее; хлеб их так черен, как уголь, и, сверх этого, смешан с чем-то колючим (дресва); невозможно есть его, по крайней мере, я не могу съесть ни одного куска.

Более трех недель стоим мы здесь; мне дали мундир, саблю, пику, так тяжелую, что мне кажется она бревном; дали шерстяные эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком, наполненным патронами; все это очень чисто, очень красиво и очень тяжело! Надеюсь, однако ж, привыкнуть; но вот к чему нельзя уже никогда привыкнуть — так это к тиранским казенным сапогам! они как железные! До сего времени я носила обувь мягкую и ловко сшитую; нога моя была свободна и легка, а теперь! ах, боже! я точно прикована к земле тяжестию моих сапог и огромных брячащих шпор! Охотно бы заказала сшить себе одну пару жиду-сапожнику, но у меня так мало денег; надобно терпеть, чего нельзя переменить.

С того дня, как я надела казенные сапоги, не могу уже более по-прежнему прогуливаться и, будучи всякой день смертельно голодна, провожу все свободное время на грядах с заступом, выкапывая оставшийся картофель. Поработав прилежно часа четыре сряду, успеваю нарыть столько, чтоб наполнить им мою фуражку; тогда несу в торжестве мою добычу к хозяйке, чтобы она сварила ее; суровая эта женщина всегда с ворчаньем вырвет у меня из рук фуражку, нагруженную картофелем, с ворчаньем высыплет в горшок, и когда поспеет, то, выложив в деревянную миску, так толкнет ее ко мне по столу, что всегда несколько их раскатится по полу; что за злая баба! а, кажется, ей нечего жалеть картофелю, он весь уже снят и где-то у них запрятан; плод же неусыпных трудов моих не что иное, как оставшийся очень глубоко в земле или как-нибудь укрывшийся от внимания работавших.

Вчера хозяйка разливала молоко; в это время я вошла с моей фуражкой, полной картофеля. Хозяйка испугалась, а я обрадовалась и начала убедительно просить ее дать немного молока к моему картофелю. Страшно было видеть, как лицо ее подернулось злобою и ненавистию! Со всеми проклятиями налила она молока в миску, вырвала у меня из рук фуражку, рассыпала весь мой картофель по полу, но тотчас, однако ж, кинулась подбирать; это последнее действие, которого я угадывала причину, рассмешило меня.

Взводный начальник наш поручик Бошняков взял меня и Вышемирского к себе на квартиру; будучи хорошо воспитан, он обращается с нами обоими как прилично благородному человеку обращаться с равными ему. Мы живем в доме помещика; нам, то есть офицеру нашему, дали большую комнату, отделяемую сенями от комнат хозяина; мы с Вышемирским полные владетели этой горницы, потому что поручик наш почти никогда не бывает и не ночует дома; он проводит все свое время в соседней деревне у старой помещицы, вдовы; у нее есть прекрасная дочь, и поручик наш, говорит его камердинер, смертельно влюблен в нее; жена помещика наших квартир, молодая дама редкой красоты, очень недовольна, что постоялец ее не живет на своей квартире; она всякий раз, как увидит меня или Вышемирского, спрашивает, очень мило картавя: «Что ваш офицер делает у N.N.? Он там от утра до ночи, и от ночи до утра!..» От меня она слышит в ответ одно только — не знаю! Но Вышемирский находит забавным уверять ее, что поручик страшится потерять спокойствие сердца и для того убегает опасной квартиры своей.

Я привыкла к своим кандалам, то есть к казенным сапогам, и теперь бегаю так же легко и неутомимо, как прежде; только на ученье тяжелая, дубовая пика едва не отламывает мне руку, особливо, когда надобно вертеть ею поверх головы: досадный маневр!

Мы идем за границу! в сраженье! Я так рада и так печальна! Если меня убьют, что будет с старым отцом моим! Он любил меня!

Чрез несколько часов я оставлю Россию и буду в чужой земле! Пишу к отцу, где я и что я теперь; пишу, что, падая к стопам его и обнимая колена, умоляю простить мне побег мой, дать благословение и позволить идти путем, необходимым для моего счастия. Слезы мои падали на бумагу, когда я писала, и они будут говорить за меня отцовскому сердцу. Только что я отнесла письмо на почту, велено выводить лошадей; мы сию минуту выступаем; мне позволяют ехать, служить и сражаться на моем Алкиде. Мы идем в Пруссию и, сколько я могу заметить, совсем не торопимся; наши переходы умеренные, и дневки, как обыкновенно, через два дня и через три.

На третьем переходе Вышемирский сказал, что от этой дневки недалеко селение дяди его, у которого живет и воспитывается родная его сестра: «Я попрошусь у ротмистра съездить туда на один день, поедешь ли со мною, Дуров?» — «Если отпустят, охотно поеду», — отвечала я. Мы пошли к ротмистру, который, узнав наше желание, тогда же отпустил нас, приказав только Вышемирскому беречь свою лошадь и подтвердив нам обоим, чтоб непременно явились через сутки в эскадрон. Мы отправились. Селение помещика Куната, дяди Вышемирского, отстояло пять миль от деревни, где должно было дневать нашему эскадрону, и мы, хотя ехали все рысью, приехали, однако ж, в глубокую полночь; тишина ее нарушалась едино-звучным стуком по доске, раздававшимся внутри обширного двора господского, обнесенного высоким забором; это был сторож, ходивший вокруг дома и стучавший чем-то по доске. Ворота не были заперты, и мы беспрепятственно въехали на двор, гладкий, широкий, покрытый зеленою травою; но только что шаги лошадей наших послышались в тиши ночной, в один миг стая сторожевых собак окружила нас с громким лаем; я хотела было, несмотря на это, сойти с лошади, но, увидя вновь прибежавшую собаку, почти вровень с моим конем, села опять в седло, решась не вставать, хотя бы это было до рассвета, пока кто-нибудь не придет отогнать атакующих нас зверей. Наконец сторож с клепалом в руках явился перед нами; он тотчас узнал Вышемирского и чрезвычайно обрадовался. Собаки по первому сигналу убрались в свои лари; явились люди, принесли огня, лошадей наших взяли, отвели в конюшню, а нас просили идти к пану эконому, потому что господа спали и все двери кругом заперты. Не знаю, как весть о приезде Вышемирского проникла сквозь запертые двери целого дома; но только сестра его, спавшая близ теткиной спальни, узнала и тотчас пришла к нам. Это было прекраснейшее дитя лет тринадцати. Она важно присела перед своим братом, сказала як се маш! (как себя чувствуешь! (польск.)) и бросилась со слезами обнимать его. Я не могла понять этого контраста. Нам подали ужинать и принесли ковры, подушки, солому и простыни, чтоб сделать нам постели. Панна Выше-мирская восстала против этого распоряжения; она говорила, что постель не нужна, что скоро будет день и что брат ее, верно, охотно будет сидеть и разговаривать с нею, нежели спать. Эконом смеялся и отдавал ей на выбор, или идти в свою комнату, не мешая нам лечь спать, или остаться и для разговору с братом лечь к нам в средину. Девочка сказала: «Встыдьсе, пане экономе!»(Стыдитесь, господин эконом! (польск.)) — и ушла, поцеловав прежде брата и поклонясь мне. На другой день позвали нас пить кофе к господину Кунату. Важного вида польский пан сидел с женою и сыновьями в старинной зале, обитой малиновым штофом; стулья и диваны были обиты тою же материею и украшены бахромою, надо думать, в свое время золотою, но теперь все это потускло и потемнело; комната имела мрачный вид, совершенно противоположный виду хозяев, ласковому и добродушному; они обняли своего племянника, вежливо поклонились мне и приглашали взять участие в завтраке. Все это семейство чрезвычайно полюбило меня; спрашивали о летах моих, о месте родины, и когда я сказала им, что живу недалеко от Сибири, то жена Кунаты вскрикнула от удивления и смотрела на меня с новым любопытством, как будто житель Сибири был существо сверхъестественное! Во всей Польше о Сибири имеют какое-то странное понятие. Кунат сыскал на карте город, где живет отец мой, и уверял, смеючись, что я напрасно называю себя сибиряком, что, напротив, я азиятец. Увидя на столе бумагу и карандаши, я просила позволить мне что-нибудь нарисовать. «О, очень охотно», — отвечали мои хозяева; не занимаясь уже давно этим приятным искусством, я так рада была случаю изобразить что-нибудь, что сидела за добровольною своею работою более двух часов. Нарисовав Андромеду у скалы, я была осыпана похвалами от молодых и старых Кунатов. Поблагодаря их за снисхождение к посредственности таланта моего, я хотела подарить мой рисунок панне Вышемирской; но старая Кунатова взяла его из рук у меня, говоря: «Отдайте мне, если он вам не надобен, я буду говорить всем, что это рисовал коннополец, урожденный сибиряк!» Кунат вслушался. «Извини, мой друг, ты ошибаешься, Дуров азиятец; вот посмотри сама», — говорил он, таща огромную карту к столу жены своей.

На другой день мы простились с Кунатами; они проводили нас в коляске верст десять. «Срисуйте, Дуров, местоположение нашей деревни, — сказала жена Куната, — это иногда приведет вам на память людей, полюбивших вас, как сына». Я сказала, что и без того никогда их не забуду. Наконец мы расстались; коляска Кунатов поворотила назад, а мы пустились легким галопом вперед. Вышемирский молчал и был пасмурен. Саквы его были наполнены разною провизиею и возвышались двумя холмами по бокам его лошади. Наконец он стал говорить: «Поедем шагом, дары дядюшкины набьют спину моей лошади. Зачем я приезжал! им чужие дороже своих! Они только тобою и занимались, а меня как будто не было тут; что в таких родных!» Самолюбие Вышемирского жестоко страдало от явного предпочтения, оказанного мне его родственниками. Я старалась его успокоить: «Что мне в том, Вышемирский, что дядя и тетка твои так занимались мною, зато сестра твоя ни разу не взглянула на меня и ни слова не сказала со мною во все то время, которое мы у них пробыли; не хочешь ли поменяться? Возьми себе внимание дяди и тетки, отдай мне ласки, слезы и поцелуи сестры твоей». Вышемирский вздохнул, меланхолически усмехнулся и стал рассказывать, что маленькая сестра его жаловалась на слишком строгое содержание и стеснение; я тотчас вспомнила свою жизнь в отцовском доме, матушкину строгость, жестокую неволю, беспрерывное сидение за работой, вспомнила — и печаль отуманила лицо мое; я вздохнула в свою очередь, и мы оба кончили путь наш молча.

Сегодня эскадрон наш присоединился к полку; завтра ротмистр Казимирский должен представить всех нас на смотр генерал-майору Каховскому, и завтра разместят всех по другим эскадронам.

Смотр кончился. Казимирский был столько вежлив, что не поставил меня в одну шеренгу с завербованными, но представил особливо Каховскому; он назначил меня в лейб-эскадрон, которым командует ротмистр Галер.

Наконец мечты мои осуществились! я воин! коннополец! ношу оружие! и, сверх того, счастие поместило меня в один из храбрейших полков нашей армии!

 

Мая 22-го 1807

Гутштадт. В первый раз еще видела я сражение и была в нем. Как много пустого наговорили мне о первом сражении, о страхе, робости и, наконец, отчаянном мужестве! Какой вздор! Полк наш несколько раз ходил в атаку, но не вместе, а поэскадронно. Меня бранили за то, что я с каждым эскадроном ходила в атаку; но это, право, было не от излишней храбрости, а просто от незнания; я думала, так надобно, и очень удивлялась, что вахмистр чужого эскадрона, подле которого я неслась, как вихрь, кричал на меня: «Да провались ты отсюда! зачем ты здесь скачешь?» Воротившись к своему эскадрону, я не стала в свой ранжир, но разъезжала поблизости: новость зрелища поглотила все мое внимание; грозный и величественный гул пушечных выстрелов, рев или какое-то рокотанье летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты, барабанный бой и твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные полки наши шли на неприятеля, все это наполняло душу мою такими ощущениями, которых я никакими словами не могу выразить.

Едва было я не лишилась своего неоцененного Алкида: разъезжая, как я уже сказала, вблизи своего эскадрона и рассматривая любопытную картину битвы, увидела я несколько человек неприятельских драгун, которые, окружив одного русского офицера, сбили его выстрелом из пистолета с лошади. Он упал, и они хотели рубить его лежащего. В ту ж минуту я понеслась к ним, держа пику наперевес. Надобно думать, что эта сумасбродная смелость испугала их, потому что они в то же мгновение оставили офицера и рассыпались врознь; я прискакала к раненому и остановилась над ним; минуты две смотрела я на него молча; он лежал с закрытыми глазами, не подавая знака жизни; видно, думал, что над ним стоит неприятель; наконец он решился взглянуть, и я тотчас спросила, не хочет ли он сесть на мою лошадь? «Ах, сделайте милость, друг мой!» — сказал он едва слышным голосом; я тотчас сошла с лошади и с трудом подняла раненого, но тут и кончилась моя услуга; он упал ко мне на руку грудью, и я, чуть держась на ногах, не знала, что мне делать и как посадить его на Алкида, которого тоже держала за повод другою рукою; такое положение кончилось бы очень невыгодно для обоих, то есть для офицера и для меня, но, к счастию, подъехал к нам его полка солдат и помог мне посадить раненого на мою лошадь. Я сказала солдату, чтоб лошадь прислали в Коннопольский полк товарищу Дурову, а драгун сказал мне, что спасенный мною офицер, поручик Панин, Финляндского драгунского полка и что лошадь мою тотчас пришлют. Офицера повезли к его полку, а я пошла к своему; я чувствовала себя весьма в невыгодном положении, оставшись пешком среди скачки, стрельбы, рубки на саблях, и, видя, что все это или пролетало молниею, или с уверенностью в доброте коня своего тихо галопировало в разных направлениях, вскликнула: «Увы, мой Алкид! где он теперь!» Я очень раскаивалась, отдавши так безрассудно свою лошадь; и тем более, что мой ротмистр, сначала с участием спросивший меня: «Твою лошадь убили, Дуров? Не ранен ли ты?», но, узнавши, как это случилось, что я хожу тут пешком, с досадою вскрикнул на меня: «Пошел за фронт, повеса!» Хотя печально, но поспешно шла я к тому месту, где видела флюгера пик Коннопольского полка. Встречающиеся с сожалением говорили: «Ах, боже мой! Посмотри, какой молодой мальчик ранен». Иначе никто не мог думать, видя улана пешком в залитом кровью мундире. Я уже сказала, что раненый офицер лежал грудью на руке у меня, и надобно полагать, что рана его была на груди, потому что весь мой рукав был в крови.

К неизъяснимой радости моей, Алкид возвращен мне, хотя и не так, как я надеялась, но все возвращен: я шла задумчиво полем к своему полку, вдруг вижу едущего от неприятельской стороны нашего поручика Подвышанского на моей лошади; я не вспомнилась от радости и, не заботясь о том, каким случаем конь мой очутился под Подвышанским, подбежала гладить и ласкать своего Алкида, который тоже изъявил радость свою прыжком и громким ржаньем. «Разве эта лошадь твоя?» — спросил удивившийся Подвышанский. Я рассказала ему свое приключенье. Он тоже не похвалил моей опрометчивости и сказал, что купил мою лошадь у казаков за два червонца; я просила отдать мне ее обратно и взять от меня деньги, им заплаченные. «Хорошо, но на сегодня оставь его у меня; лошадь мою убили, и мне не на чем быть в деле!» Сказал, дал шпоры моему Алкиду и ускакал на нем; а я, я только что не плакала, видя моего ратного товарища в чужих руках, и поклялась в душе никогда уже более никому во всю жизнь не отдавать своей лошади! Наконец этот мучительный день кончился; Подвышанский отдал мне Алкида, и армия наша преследует теперь ретирующегося неприятеля.

 

24-гои 25-го Мая

Берег Пасаржи. Странное дело! Мы так мало торопились, преследуя неприятеля, что он успел переправиться через эту речку, на берегах которой мы теперь стоим, и нас же встретил выстрелами! Может быть, я ничего в этом не разумею, но мне кажется, что надобно было идти на плечах у неприятеля и разбить его при переправе.

Там же, на берегу Пасаржи. Другой день стоим мы здесь и ничего не делаем, да и делать нечего. Впереди нас егеря перестреливаются с неприятельскими стрелками через речку; наш полк поставлен тотчас за егерским; но как нам совсем уже нет дела, то и приказано сойти с лошадей. Я голодна смертельно! У меня нет ни одного сухаря! Казаки, поймавшие моего Алкида, сняли с него саквы с сухарями, плащ и чемодан; я получила свою лошадь с одним только седлом, а все прочее пропало! Я стараюсь во сне забыть, что мне есть хочется, однако ж это не помогает. Наконец улан, которому я поручена была в смотрение, и имевший еще и теперь власть ментора, заметя, что на седле моем сакв нет и что лицо мое бледно, предложил мне три больших заплесневелых сухаря; я с радостью взяла их и положила в яму, полную дождевой воды, чтобы они несколько размокли. Хотя я не ела более полутора суток, однако ж не могла съесть более одного из этих сухарей, так они были велики, горьки и зелены. Мы продолжали стоять на одном месте; стрелки перестреливаются, уланы так лежат на траве; я пошла от скуки ходить по холмам, где стоят казацкие ведеты. Сходя с одного пригорка, я увидела ужасное зрелище: два егеря, хотевшие, видно, спрятаться от выстрелов или просто на свободе выпить свое вино, лежали оба мертвые: смерть нашла их в этом убежище; они оба убиты были одним ядром, которое, сорвав сидящему выше всю грудь, пробило товарищу его, сидевшему несколько ниже, бок, вырвало внутренности и вместе с ними лежало; подле него тут же лежала и манерка их с водкою. Содрогаясь, ушла я от страшного вида двух этих тел! Возвратись к полку, я легла было в кустах и заснула, но была очень скоро и неприятно разбужена: близ меня упало ядро, вслед за ним прилетело еще несколько; я вскочила и отбежала шагов десять от этого места; но фуражка моя там осталась, я не успела схватить ее; она лежала на траве и на темной зелени ее была похожа на огромный цветок по своему яркому малиновому цвету. Вахмистр приказал мне идти взять ее, и я пошла, хотя не совсем охотно, потому что ядра густо и беспрерывно падали в этот кустарник. Причиною этой неожиданной пальбы на нас были наши флюгера; мы воткнули пики в землю при лошадях. Разноцветные флюгера, играя с ветром и трепеща на воздухе, привлекли внимание неприятеля; угадывая по ним наше присутствие в этом лесочке, он направил туда свои пушки; теперь нас отвели дальше и пики велено положить на землю.

Вечером полку нашему приказано быть на лошадях. До глубокой полночи сидели мы на конях и ожидали, когда нам велят двинуться с места. Теперь мы сделались ариергардом и будем прикрывать отступление армии. Так говорит наш ротмистр. Устав смертельно сидеть на лошади так долго, я спросила Вышемирского, не хочет ли он встать; он сказал, что давно сошел бы с коня, если б не ожидал каждую минуту, что полк пойдет. «Мы это услышим и вмиг сядем на лошадей, — сказала я, — а теперь переведем их за этот ров и ляжем тут на траве». Вышемирский последовал моему совету: мы перевели своих лошадей через ров и сами легли в кустах. Я обвила повод около руки и тотчас заснула. Слышуимя свое два раза повторенное! чувствую, что Алкид толкает меня головою, храпит и бьет копытом в землю; слышу, что земля задрожала подо мною и потом все затихло! Сердце мое замирало, я понимала опасность, силилась проснуться, и не могла. Алкид мой! бесценный конь! хотя остался один, слышал в отдалении своих товарищей, был на свободе, потому что повод ослаб и спал с руки моей, не ушел, однако ж, от меня, но только беспрестанно бил копытом землю и храпел, наклоняя ко мне морду. С трудом наконец открыла я глаза, встала; вижу, что Вышемирского нет; смотрю на место, где стоял полк, его нет! Я окружена мраком и безмолвием ночи, столь страшной в теперешнем случае. Глухо отдающийся топот лошадей дает мне понять, что полк удаляется на рысях; спешу сесть на Алкида, и справедливость требует признаться, что нога моя не вдруг сыскала стремя! Сев, я опустила повода, и мой конь, верный, превосходный конь мой перескочил ров и прямо через кустарник понес меня легким, быстрым скоком прямо к полку, догнал его в четверть часа и стал в свой ранжир. Вышемирский сказал, что он считал меня погибшим; он говорил, что сам очень испугался, слыша полк удаляющимся, и потому, кликнув меня два раза, оставил на волю божию участь мою.

 

29-гои 30-го Мая

Гейльзберг. Французы тут дрались с остервенением. Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет! это не храбрость! Я не знаю, как назвать эту дикую, зверскую смелость, но она недостойна назваться неустрашимостию! Полк наш в этом сражении мало мог принимать деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы прикрывали артиллерию, что весьма невыгодно, потому что в этом положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, ни на что несмотря, стоять на своем месте неподвижно. До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро, как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных! Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести! Что может усладить ужас подобного положения простому солдату? рекруту? Совсем другое дело образованному человеку: высокое чувство чести, героизм, приверженность к государю, священный долг к отечеству заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно переносить страдания и покойно расставаться с жизнию.

В первый раз еще опасность была так близка ко мне, как уже нельзя быть ближе; граната упала под брюхо моей лошади и тотчас лопнула! Черепки с свистом полетели во все стороны! Оглушенная, осыпанная землею, я едва усидела на Алкиде, который дал такого скачка в сторону, что я думала, в него вселился дьявол. Бедный Вышемирский, который жмурится при всяком выстреле, говорит, что он не усидел бы на таком неистовом прыжке; но всего удивительнее, что ни один черепок не задел ни меня, ни Алкида! Это такая необыкновенность, которой не могут надивиться мои товарищи. Ах, верно молитвы отца и благословение старой бабушки моей хранят жизнь мою среди сих страшных, кровавых сцен.

С самого утра идет сильный дождь; я дрожу; на мне ничего уже нет сухого. Беспрепятственно льется дождевая вода на каску, сквозь каску на голову, по лицу за шею, по всему телу, в сапоги, переполняет их и течет на землю несколькими ручьями! Я трепещу всеми членами, как осиновый лист! Наконец нам велели отодвинуться назад; на наше место станет другой кавалерийский полк; и пора! давно пора! Мы стоим здесь почти с утра, промокли до костей, окоченели, на нас нет лица человеческого; и сверх этого потеряли много людей.

Когда полк наш стал на дистанцию, безопасную от выстрелов неприятельских, то я попросила ротмистра позволить мне съездить в Гейльзберг, находившийся от нас в версте расстоянием. Мне нужно было подковать Алкида; он потерял одну подкову, да еще хотелось купить что-нибудь съесть; я так голодна, что даже с завистию смотрела на ломоть хлеба в руке одного из наших офицеров. Ротмистр позволил мне ехать, но только приказал скорее возвращаться, потому что наступала ночь и полк мог переменить место. Я и Алкид, оба дрожащие от холода и голода, понеслись, как вихрь, к Гейльзбергу. В первой попавшейся мне на глаза заездной корчме поставила я своего коня и, увидя тут же кузнецов, кующих казацких лошадей, просила подковать и мою, а сама пошла в комнату; в ней был разведен большой огонь на некотором роде очага или камина какой-то особливой конструкции; подле стояли большие кожаные кресла, на которые я в ту ж минуту села, и только успела отдать жидовке деньги, чтобы она купила мне хлеба, как в то же мгновение погрузилась в глубочайший сон!.. Усталость, холод от мокрого платья, голод и боль всех членов от продолжительного сиденья на лошади, юность, не способная к перенесению стольких соединенных трудов, все это вместе, лиша меня сил, предало беззащитно во власть сну, как безвременному, так и опасному. Я проснулась от сильного потрясения за плечо: открыв глаза, с изумлением смотрю вокруг себя! Не могу понять, где я? зачем в этом месте? и даже что я такое сама! Сон все еще держит в оцепенении умственные силы мои, хотя глаза уже открыты! Наконец я опомнилась и чрезвычайно встревожилась; глубокая ночь уже наступила и покрывала мраком своим все предметы; на очаге едва было столько огня, чтоб осветить горницу. При свете этого то вспыхивающего, то гаснущего пламени увидела я, что существо, потрясавшее меня за плечо, был егерский солдат, который, сочтя меня по пышным белым эполетам за офицера, говорил: «Проснитесь! проснитесь! ваше благородие! канонада усиливается! ядра летят в город!» Я бросилась опрометью туда, где поставила свою лошадь; увидела, что она стоит на том же месте; посмотрела ее ногу — не подкована! В корчме ни души: жид и жидовка убежали! о хлебе нечего уже было и думать! Я вывела своего Алкида и увидела, что еще не так поздно, как мне показалось; солнце только что закатилось, и вечер сделался прекрасный, дождь перестал, и небо очистилось. Я села на моего бедного голодного и неподкованного Алкида. Подъехав к городским воротам, я ужаснулась того множества раненых, которые тут столпились; должно было остановиться! Не было никакой возможности пробраться сквозь эту толпу пеших, конных, женщин, детей! Тут везли подбитые пушки, понтоны, и все это так столпилось, так сжалось в воротах, что я пришла в совершенное отчаяние! Время летело, а я не могла даже и пошевелиться, окруженная со всех сторон беспрестанно движущейся навстречу мне толпою, но нисколько не редеющею. Наконец стемнело совсем; канонада затихла, и все замолкло окрест, исключая того места, где я стояла; тут стон, писк, визг, брань, крик чуть не свели с ума меня и моего коня; он поднялся бы на дыбы, если б было столько простора, но как этого не было, то он храпел и лягал кого мог. Боже, как мне вырваться отсюда! где я теперь найду полк! Ночь делается черна, не только темна! Что я буду делать!! К великому счастию моему, увидела я, что несколько казаков пробиваются как-то непостижимо сквозь эту сжатую массу людей, лошадей и орудий; видя их ловко проскакивающих в ворота, я вмиг примкнула к ним и проскочила также, но только жестоко ушибла себе колено и едва не выломила плечо. Вырвавшись на простор, я погладила крутую шею Алкида: «Жаль мне тебя, верный товарищ, но нечего делать, ступай в галоп!» От легкого прикосновения ноги конь мой пустился вскок. Я вверилась инстинкту Алкида; самой нечего уже было браться распоряжать путем своим; ночь была так темна, что и на двадцать шагов нельзя было хорошо видеть предметов; я опустила повода; Алкид скоро перестал галопировать и пошел шагом, беспрестанно храпя и водя быстро ушми. Я угадывала, что он видит или обоняет что-нибудь страшное; но, не видя, как говорится, ни зги, не знала, как отстраниться от беды, если она предстояла мне. Очевидно было, что армия оставила свое место и что я одна блуждаю среди незнаемых полей, окруженная мраком и тишиною смерти!

Наконец Алкид зачал всходить на какую-то крутизну столь чрезвычайную, что я всею силою должна была держаться за гриву, чтоб не скатиться с седла; мрак до такой степени сгустился, что я совсем уже ничего не видала перед собою, не понимала, куда еду и какой конец будет такому путешествию. Пока я думала и передумывала, что мне делать, Алкид начал спускаться вдруг с такой же точно ужасной крутизны, на какую поднимался; тут уже некогда было размышлять. Для сохранения головы своей я поспешно спрыгнула с лошади и повела се в руках, наклоняясь почти до земли, чтобы видеть, где ставить ногу, и принимая все предосторожности, необходимые при таком опасном спуске. Когда мы с Алкидом стали наконец на ровном месте, тогда я увидела страшное и вместе плачевное зрелище: несчетное множество мертвых тел покрывало поле; их можно было видеть: они были или совсем раздеты, или в одних рубахах, и лежали, как белые тени на черной земле! На большом расстоянии виделось множество огней и вплоть подле меня большая дорога; за мною редут, на который Алкид взбирался и с которого я с таким страхом спускалась. Узнавши наконец, где я нахожусь, и полагая наверное, что виденные мною огни разведены нашею армиею, я села опять на свою лошадь и направила путь свой по дороге к огням прямо против меня; но Алкид свернул влево и пошел сам собою в галоп. Путь, им выбранный, был ужасен для меня; он скакал между мертвыми телами, то перескакивал их, то наступал, то отскакивал в сторону, то останавливался, наклонял морду, нюхал труп и храпел над ним! Я не могла долее выносить и повернула его опять на дорогу. Конь послушался с приметным нехотением и пошел шагом, все стараясь, однако ж, принять влево. Через несколько минут я услышала топот многих лошадей, голоса людей и наконец увидела едущую прямо ко мне толпу конных; они что-то говорили и часто повторяли: «Ваше превосходительство!» Я обрадовалась, полагая наверное, что превосходительство знает, где огни коннопольцев, или, в противном случае, позволит мне примкнуть к его свите. Когда они подъехали ко мне близко, то едущий впереди, надобно думать, сам генерал, спросил меня: «Кто это едет!» Я отвечала: «Коннополец!» — «Куда ж ты едешь?» — «В полк!» — «Но полк твой стоит вон там, — сказал генерал, указывая рукою в ту сторону, в которую мой верный Алкид так усильно старался свернуть. — А ты едешь к неприятелю!» Генерал и свита его поскакали к Гейльзбергу, а я, поцеловав несколько раз ушко бесценного моего Алкида, отдала ему на волю выбирать дорогу. Почувствовав свободу, верный конь, в изъявление радости, взвился на дыбы, заржал и поскакал прямо к огням, светящимся в левой стороне от дороги. Мертвых тел не было на пути моем, и, благодаря быстроте Алкида, в четверть часа я была дома, то есть в полку. Коннопольцы были уже на лошадях; Алкид мой с каким-то тихим, дружелюбным ржаньем поместился в свой ранжир и только что успел установиться, раздалась команда: «Справа по три марш!» Полк двинулся. Вышемирский и прочие товарищи одного со мною отделения обрадовались моему возвращению; но вахмистр счел обязанностию побранить меня. «Ты делаешь глупости, Дуров! Тебе не сносить добром головы своей! Под Гутштадтом, в самом пылу сражения, вздумал отдать свою лошадь какому-то раненому!.. Неужели ты не имел ума понять, что кавалерист пешком среди битвы самая погибшая тварь. Над Пасаржею ты сошел с лошади и лег спать в кустах, тогда как весь полк с минуты на минуту ожидал приказания идти, и идти на рысях. Что ж бы с тобою было, если 6 ты не имел лошади, которая, не во гнев тебе сказать, гораздо тебя умнее! В Гейльзберг отпустили тебя на полчаса, а ты уселся против камина спать, тогда как тебе и думать о сне нельзя было, то есть непозволительно! Солдат должен быть более, нежели человек! В этом звании нет возраста! Обязанности его должны быть исполняемы одинаково как в 17, так в 30 и 80 лет. Советую тебе умирать на коне и в своем ранжире, а то предрекаю тебе, что ты или попадешься бесславно в плен, или будешь убит мародерами, или, что всего хуже, будешь сочтен за труса!» Вахмистр замолчал; но последняя фраза его жестоко уколола меня. Вся кровь бросилась мне в лицо.

Есть, однако ж, границы, далее которых человек не может идти!.. Несмотря на умствования вахмистра нашего об обязанностях солдата, я падала от сна и усталости; платье мое было мокро! Двое суток я не спала и не ела, беспрерывно на марше, а если и на месте, то все-таки на коне, в одном мундире, беззащитно подверженная холодному ветру и дождю. Я чувствовала, что силы мои ослабевали от часу более. Мы шли справа по три, но если случался мостик или какое другое затруднение, что нельзя было проходить отделениями, тогда шли по два в ряд, а иногда и по одному; в таком случае четвертому взводу приходилось стоять по нескольку минут неподвижно на одном месте; я была в четвертом взводе и при всякой благодетельной остановке его вмиг сходила с лошади, ложилась на землю и в ту ж секунду засыпала! Взвод трогался с места, товарищи кричали, звали меня, и как сон часто прерываемый не может быть крепким, то я тотчас просыпалась, вставала и карабкалась на Алкида, таща за собою тяжелую дубовую пику. Сцены эти возобновлялись при каждой самой кратковременной остановке; я вывела из терпения своего унтер-офицера и рассердила товарищей; все они сказали мне, что бросят меня на дороге, если я еще хоть раз сойду с лошади. «Ведь ты видишь, что мы

Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

ДЕТСКИЕ ЛЕТА МОИ

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:28 + в цитатник

ДЕТСКИЕ ЛЕТА МОИ

Надежда Дурова Мать моя, урожденная Александровичева, была одна из прекраснейших девиц в Малороссии. В конце пятнадцатого года ее от рождения женихи толпою предстали искать руки ее. Из всего их множества сердце матери моей отдавало преимущество гусарскому ротмистру Дурову; но, к несчастию, выбор этот не был выбором отца ее, гордого властолюбивого пана малороссийского. Он сказал матери моей, чтоб она выбросила из головы химерическую мысль выйти замуж за москаля, а особливо военного. Дед мой был величайший деспот в своем семействе; если он что приказывал, надобно было слепо повиноваться, и не было никакой возможности ни умилостивить его, ни переменить однажды принятого им намерения. Следствием этой неумеренной строгости было то, что в одну бурную осеннюю ночь мать моя, спавшая в одной горнице с старшею сестрою своей, встала тихонько с постели, оделась, и, взяв салоп и капор, в одних чулках, утаивая дыхание, прокралась мимо сестриной кровати, отворила тихо двери в залу, тихо затворила, проворно перебежала ее и, отворя дверь в сад, как стрела полетела по длинной каштановой аллее, оканчивающейся у самой калитки. Мать моя поспешно отпирает эту маленькую дверь и бросается в объятия ротмистра, ожидавшего ее с коляскою, запряженною четырьмя сильными лошадьми, которые, подобно ветру, тогда бушевавшему, понесли их по киевской дороге.

В первом селе они обвенчались и поехали прямо в Киев, где квартировал полк Дурова. Поступок матери моей хотя и мог быть извиняем молодостию, любовью и достоинствами отца моего, бывшего прекраснейшим мужчиною, имевшего кроткий нрав и пленительное обращение, но он был так противен патриархальным нравам края малороссийского, что дед мой в первом порыве гнева проклял дочь свою.

В продолжение двух лет мать моя не переставала писать к отцу своему и умолять его о прощении; но тщетно: он ничего слышать не хотел, и гнев его возрастал, по мере как старались смягчить его. Родители мои, потерявшие уже надежду умилостивить человека, почитавшего упорство характерностью, покорились было своей участи, перестав писать к неумолимому отцу; но беременность матери моей оживила угасшее мужество ее; она стала надеяться, что рождение ребенка возвратит ей милости отцовские.

Мать моя страстно желала иметь сына и во все продолжение беременности своей занималась самыми обольстительными мечтами; она говорила: «У меня родится сын, прекрасный, как амур! я дам ему имя Модест; сама буду кормить, сама воспитывать, учить, и мой сын, мой милый Модест будет утехою всей жизни моей...» Так мечтала мать моя; но приближалось время, и муки, предшествовавшие моему рождению, удивили матушку самым неприятным образом; они не имели места в мечтах ее и произвели на нее первое невыгодное для меня впечатление. Надобно было позвать акушера, который нашел нужным пустить кровь; мать моя чрезвычайно испугалась этого, но делать нечего, должно было покориться необходимости. Кровь пустили, и вскоре после этого явилась на свет я, бедное существо, появление которого разрушило все мечты и ниспровергнуло все надежды матери.

«Подайте мне дитя мое!» — сказала мать моя, как только оправилась несколько от боли и страха. Дитя принесли и положили ей на колени. Но увы! это не сын, прекрасный, как амур! это дочь, и дочь богатырь!! Я была необыкновенной величины, имела густые черные волосы и громко кричала. Мать толкнула меня с коленей и отвернулась к стене.

Через несколько дней маменька выздоровела и, уступая советам полковых дам, своих приятельниц, решилась сама кормить меня. Они говорили ей, что мать, которая кормит грудью свое дитя, через это самое начинает любить его. Меня принесли; мать взяла меня из рук женщины, положила к груди и давала мне сосать ее; но, видно, я чувствовала, что не любовь материнская дает мне пищу, и потому, несмотря на все усилия заставить меня взять грудь, не брала ее; маменька думала преодолеть мое упрямство терпением и продолжала держать меня у груди, но, наскуча, что я долго не беру, перестала смотреть на меня и начала говорить с бывшею у нее в гостях дамою. В это время я, как видно, управляемая судьбою, назначавшею мне солдатский мундир, схватила вдруг грудь матери и изо всей силы стиснула ее деснами. Мать моя закричала пронзительно, отдернула меня от груди и, бросив в руки женщины, упала лицом в подушки.

«Отнесите, отнесите с глаз моих негодного ребенка и никогда не показывайте», — говорила матушка, махая рукою и закрывая себе голову подушкою.

Мне минуло четыре месяца, когда полк, где служил отец мой, получил повеление идти в Херсон; так как это был домашний поход, то батюшка взял семейство с собою. Я была поручена надзору и попечению горничной девки моей матери, одних с нею лет. Днем девка эта сидела с матушкою в карете, держа меня на коленях, кормила из рожка коровьим молоком и пеленала так туго, что лицо у меня синело и глаза наливались кровью; на ночлегах я отдыхала, потому что меня отдавали крестьянке, которую приводили из селения; она распеленывала меня, клала к груди и спала со мною всю ночь; таким образом, у меня на каждом переходе была новая кормилица.

Ни от переменных кормилиц, ни от мучительного пеленанья здоровье мое не расстраивалось. Я была очень крепка и бодра, но только до невероятности криклива. В один день мать моя была весьма в дурном нраве; я не дала ей спать всю ночь; в поход вышли на заре, маменька расположилась было заснуть в карете, но я опять начала плакать, и, несмотря на все старания няньки утешить меня, я кричала от часу громче: это переполнило меру досады матери моей; она вышла из себя и, выхватив меня из рук девки, выбросила в окно! Гусары вскрикнули от ужаса, соскочили с лошадей и подняли меня всю окровавленную и не подающую никакого знака жизни; они понесли было меня опять в карету, но батюшка подскакал к ним, взял меня из рук их и, проливая слезы, положил к себе на седло. Он дрожал, плакал, был бледен, как мертвый, ехал не говоря ни слова и не поворачивая головы в ту сторону, где ехала мать моя. К удивлению всех, я возвратилась к жизни и, сверх чаяния, не была изуродована; только от сильного удара шла у меня кровь из рта и носа; батюшка с радостным чувством благодарности поднял глаза к небу, прижал меня к груди своей и, приблизясь к карете, сказал матери моей:

«Благодари бога, что ты не убийца! Дочь наша жива; но я не отдам уже ее тебе во власть; я сам займусь ею». Сказав это, поехал прочь и до самого ночлега вез меня с собою; не обращая ни взора, ни слов к матери моей.

С этого достопамятного дня жизни моей отец вверил меня промыслу божию и смотрению флангового гусара Астахова, находившегося неотлучно при батюшке как на квартире, так и в походе. Я только ночью была в комнате матери моей; но как только батюшка вставал и уходил, тотчас уносили меня. Воспитатель мой Астахов по целым дням носил меня на руках, ходил со мною в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблею, и я хлопала руками и хохотала при виде сыплющихся искр и блестящей стали; вечером он приносил меня к музыкантам, игравшим пред зарею разные штучки; я слушала и, наконец, засыпала. Только сонную и можно было отнесть меня в горницу; но когда я не спала, то при одном виде материной комнаты я обмирала от страха и с воплем хваталась обеими руками за шею Астахова. Матушка, со времени воздушного путешествия моего из окна кареты, не вступалась уже ни во что, до меня касающееся, и имела для утешения своего другую дочь, точно уже прекрасную, как амур, в которой она, как говорится, души не слышала.

Дед мой, вскоре по рождении моем, простил мать мою и сделал это весьма торжественным образом: он поехал в Киев, просил Архиерея разрешить его от необдуманной клятвы не прощать никогда дочь свою и, получив пастырское разрешение, тогда уже написал к матери моей, что прощает ее, благословляет брак ее и рожденное от него дитя; что просит ее приехать к нему, как для того, чтобы лично принять благословение отца, так и для того, чтобы получить свою часть приданого. Мать моя не имела возможности пользоваться этим приглашением до самого того времени, как батюшке надобно было выйти в отставку; мне было четыре года с половиною, когда отец мой увидел необходимость оставить службу. В квартире его, кроме моей кроватки, были еще две колыбели; походная жизнь с таким семейством делалась невозможною; он поехал в Москву искать места по статской службе, а мать со мною и еще двумя детьми отправилась к своему отцу, где и должна была жить до возвращения мужа. Взяв меня из рук Астахова, мать моя не могла уже ни одной минуты быть ни покойна, ни весела; всякий день я сердила ее странными выходками и рыцарским духом своим; я знала твердо все командные слова, любила до безумия лошадей, и когда матушка хотела заставить меня вязать шнурок, то я с плачем просила, чтоб она дала мне пистолет, как я говорила, пощелкать; одним словом, я воспользовалась как нельзя лучше воспитанием, данным мне Астаховым! С каждым днем воинственные наклонности мои усиливались, и с каждым днем более мать не любила меня. Я ничего не забывала из того, чему научилась, находясь беспрестанно с гусарами; бегала и скакала по горнице во всех направлениях, кричала во весь голос: «Эскадрон? направо заезжай! с места! марш-марш!» Тетки мои хохотали, а матушка, которую все это приводило в отчаяние, не знала границ своей досаде, брала меня в свою горницу, ставила в угол и бранью и угрозами заставляла горько плакать. Отец мой получил место городничего в одном из уездных городов и отправился туда со всем своим семейством; мать моя, от всей души меня не любившая, кажется, как нарочно делала все, что могло усилить и утвердить и без того необоримую страсть мою к свободе и военной жизни: она не позволяла мне гулять в саду, не позволяла отлучаться от нее ни на полчаса; я должна была целый день сидеть в ее горнице и плесть кружева; она сама учила меня шить, вязать, и, видя, что я не имею ни охоты, ни способности к этим упражнениям, что все в. руках моих и рвется и ломается, она сердилась, выходила из себя и била меня очень больно по рукам.

Мне минуло десять лет. Матушка имела неосторожность говорить при мне отцу моему, что она не имеет сил управиться с воспитанницею Астахова, что это гусарское воспитание пустило глубокие корни, что огонь глаз моих пугает ее и что она желала бы лучше видеть меня мертвою, нежели с такими наклонностями. Батюшка отвечал, что я еще дитя, что не надобно замечать меня, и что с летами я получу другие наклонности, и все пройдет само собою. «Не приписывай этому ребячеству такой важности, друг мой!» — говорил батюшка. Судьбе угодно было, чтоб мать моя не поверила и не последовала доброму совету мужа своего... Она продолжала держать меня взаперти и не дозволять мне ни одной юношеской радости. Я молчала и покорялась; но угнетение дало зрелость уму моему. Я приняла твердое намерение свергнуть тягостное иго и, как взрослая, начала обдумывать план успеть в этом. Я решилась употребить все способы выучиться ездить верхом, стрелять из ружья и, переодевшись, уйти из дома отцовского. Чтобы начать приводить в действо замышляемый переворот в жизни моей, я не пропускала ни одного удобного случая украсться от надзора матушки; эти случаи представлялись всякий раз, как к матушке приезжали гости; она занималась ими, а я, я, не помня себя от радости, бежала в сад к своему арсеналу, то есть темному углу за кустарником, где хранились мои стрелы, лук, сабля и изломанное ружье; я забывала целый свет, занимаясь своим оружием, и только пронзительный крик ищущих меня девок заставлял меня с испугом бежать им навстречу. Они отводили меня в горницу, где всегда уже ожидало меня наказание. Таким образом минуло два года, и мне было уже двенадцать лет; в это время батюшка купил для себя верховую лошадь — черкесского жеребца, почти неукротимого. Будучи отличным наездником, отец мой сам выездил это прекрасное животное и назвал его Алкидом. Теперь все мои планы, намерения и желания сосредоточились на этом коне; я решилась употребить все, чтоб приучить его к себе, и успела; я давала ему хлеб, сахар, соль; брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила его, ласкала, говорила с ним, как будто он мог понимать меня, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за мною, как кроткая овечка.

Почти всякий день я вставала на заре, уходила потихоньку из комнаты и бежала в конюшню; Алкид встречал меня ржанием, я давала ему хлеба, сахару и выводила на двор; потом подводила к крыльцу и со ступеней садилась к нему на спину; быстрые движения его, прыганье, храпенье нисколько не пугали меня: я держалась за гриву и позволяла ему скакать со мною по всему обширному двору, не боясь быть вынесенною за ворота, потому что они были еще заперты. Случилось один раз, что забава эта прервалась приходом конюха, который, вскрикнув от страха и удивления, спешил остановить галопирующего со мною Алкида; но конь закрутил головой, взвился на дыбы и пустился скакать по двору, прыгая и брыкая ногами. К счастию моему, обмерший от страха Ефим потерял употребление голоса, без чего крик его встревожил бы весь дом и навлек бы мне жестокое наказание. Я легко усмирила Алкида, лаская его голосом, трепля и гладя рукою; он пошел шагом, и когда я обняла шею его и прислонилась к ней лицом, то он тотчас остановился, потому что таким образом я всегда сходила, или, лучше сказать, сползала, с него. Теперь Ефим подошел было взять его, бормоча сквозь зубы, что он скажет это матушке; но я обещала отдавать ему все свои карманные деньги, если он никому не скажет и позволит мне самой отвести Алкида в конюшню; при этом обещании лицо Ефима выяснелось, он усмехнулся, погладил бороду и сказал: «Ну извольте, если этот пострел вас более слушается, нежели меня!» Я повела в торжестве Алкида в конюшню, и, к удивлению Ефима, дикий конь шел за мною смирно и, сгибая шею, наклонял ко мне голову, легонько брал губами мои волосыили за плечо.

С каждым днем я делалась смелее и предприимчивее и, исключая гнева матери моей, ничего в свете не страшилась. Мне казалось весьма странным, что сверстницы мои боялись оставаться одни в темноте; я, напротив, готова была в глубокую полночь идти на кладбище, в лес, в пустой дом, в пещеру, в подземелье. Одним словом, не было места, куда б я не пошла ночью так же смело, как и днем; хотя мне так же, как и другим детям, были рассказываемы повести о духах, мертвецах, леших, разбойниках и русалках, щекочущих людей насмерть; хотя я от всего сердца верила этому вздору, но нисколько, однако ж, ничего этого не боялась; напротив, я жаждала опасностей, желала бы быть окруженною ими, искала бы их, если б имела хотя малейшую свободу; но неусыпное око матери моей следило каждый шаг, каждое движение мое.

В один день матушка поехала с дамами гулять в густой бор за Каму и взяла меня с собою для того, как она говорила, чтоб я не сломила себе головы, оставшись одна дома. Это было в первый еще раз в жизни моей, что вывезли меня на простор, где я видела и густой лес, и обширные поля, и широкую реку! Я едва не задохлась от радости, и только что мы вошли в лес, как я, не владея собою от восхищения, в ту же минуту убежала — и бежала до тех пор, пока голоса компании сделались неслышны; тогда-то радость моя была полная и совершенная: я бегала, прыгала, рвала цветы, взлезала на вершины высоких дерев, чтоб далее видеть, взлезала на тоненькие березки и, схватясь за верхушку руками, соскакивала вниз, и молодое деревце легонько ставило меня на землю! Два часа пролетели как две минуты! Между тем меня искали, звали в несколько голосов; я, хотя и слышала их, но как расстаться с пленительною свободою! Наконец, уставши чрезвычайно, я возвратилась к обществу; мне не трудно было найти их, потому что голоса, меня зовущие, не умолкали. Я нашла мать мою и всех дам в страшном беспокойстве; они вскрикнули от радости, увидев меня; но матушка, угадав по довольному лицу моему, что я не заплуталась, но ушла добровольно, пришла в сильный гнев. Она толкнула меня в спину и назвала проклятою девчонкою, заклявшуюся сердить ее всегда и везде! Мы приехали домой; матушка от самой залы до своей спальни вела и драла меня за ухо; приведши к подушке с кружевом, приказала мне работать, не разгибаясь и не поворачивая никуда головы. «Вот я тебя, негодную, привяжу на веревку и буду кормить одним хлебом!» Сказавши это, она пошла к батюшке рассказать о моем, как она называла, чудовищном поступке, а я осталась перебирать коклюшки, ставить булавки и думать о прекрасной природе, в первый раз еще виденной мною во всем ее величии и красоте! С этого дня надзор и строгость матери моей хотя сделались еще неусыпнее, но не могли уже ни устрашить, ни удержать меня.

От утра до вечера сидела я за работою, которой, надобно признаться, ничего в свете не могло быть гаже, потому что я не могла, не умела и не хотела уметь делать ее, как другие, но рвала, портила, путала, и передо мною стоял холстинный шар, на котором тянулась полосою отвратительная путаница — мое кружево, и за ним-то я сидела терпеливо целый день, терпеливо потому, что план мой был уже готов и намерение принято. Как скоро наступала ночь, все в доме утихало, двери запирались, в комнате матушки погашен огонь, я вставала, тихонько одевалась, украдкою выходила через заднее крыльцо и бежала прямо в конюшню; там брала я Алкида, проводила его через сад на скотный двор и здесь уже садилась на него и выезжала через узкий переулок прямо к берегу и к Старцовой горе; тут я опять вставала с лошади и взводила ее на гору за недоуздок в руках, потому что, не умея надеть узды на Алкида, я не могла бы заставить его добровольно взойти на гору, которая в этом месте имела утесистую крутизну; итак, я взводила его за недоуздок в руках и, когда была на ровном месте, отыскивала пень или бугор, с которого опять садилась на спину Алкида, и до тех пор хлопала рукою по шее и щелкала языком, пока добрый конь пускался в галоп, вскачь и даже в карьер; при первом признаке зари я возвращалась домой, ставила лошадь в конюшню и, не раздеваясь, ложилась спать, через что и открылись, наконец, мои ночные прогулки. Девка, имевшая за мною смотренье, находя меня всякое утро в постели совсем одетую, сказала об этом матери, которая и взяла на себя труд посмотреть, каким образом и для чего это делается; мать моя сама видела, как я вышла в полночь совсем одетая и, к неизъяснимому ужасу се, вывела из конюшни злого жеребца! Она не смела остановить меня, считая лунатиком, не смела кричать, чтобы не испугать меня, но, приказав дворецкому и Ефиму смотреть за мною, пошла сама к батюшке, разбудила его и рассказала все происшествие; отец удивился и поспешно встал, чтоб идти увидеть своими глазами эту необычайность. Но все уже кончилось скорее, нежели ожидали: меня и Алкида вели в триумфе обратно каждого в свое место. Дворецкий, которому матушка приказала идти за мною, видя, что я хочу садиться на лошадь, и, не считая меня, как считала матушка, лунатиком, вышел из засады и спросил: «Куда вы, барышня?»

После этого происшествия мать моя хотела непременно, чего бы то ни стоило, избавиться моего присутствия и для того решились отвезти меня в Малороссию к бабке, старой Александровичевой. Мне наступал уже четырнадцатый год, я была высока ростом, тонка и стройна; но воинственный дух мой рисовался в чертах лица, и, хотя я имела белую кожу, живой румянец, блестящие глаза и черные брови, но зеркало мое и матушка говорили мне всякий день, что я совсем не хороша собою. Лицо мое было испорчено оспою, черты неправильны, а беспрестанное угнетение свободы и строгость обращения матери, а иногда и жестокость напечатлели на физиономии моей выражение страха и печали. Может быть, я забыла бы наконец все свои гусарские замашки и сделалась обыкновенною девицею, как и все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины. Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим. Отец тоже говорил часто: «Если б вместо Надежды был у меня сын, я не думал бы что будет со мною под старость; он был бы мне подпорою при вечере дней моих». Я едва не плакала при этих словах отца, которого чрезвычайно любила. Два чувства, столь противоположные — любовь к отцу и отвращение к своему полу, — волновали юную душу мою с одинаковою силою, и я с твердостию и постоянством, мало свойственными возрасту моему, занялась обдумыванием плана выйти из сферы, назначенной природою и обычаями женскому полу.

При таком-то расположении ума и воли моей, в начале четырнадцатого года моего от рождения, отвезла меня мать моя в Малороссию к бабке и оставила у нее. Деда не было уже на свете. Всю нашу семью составляли бабка моя осьмидесятилетняя, умная и благочестивая женщина; она была некогда красавица и известна по необычайной кротости нрава; сын ее, а мой дядя, средних лет человек, пригожий, добрый, чувствительный и до несносности капризный, был женат на девице редкой красоты из фамилии Лизогубов, живущих в Чернигове; и, наконец, тетка лет сорока пяти, девица. Я более всех любила молодую и прекрасную жену дяди, но никогда однако ж не оставалась охотно в сообществе моих родных: они были так важны. так набожны, такие непримиримые враги воинственных наклонностей в девице, что я боялась думать в их присутствии о своих любимых намерениях. Хотя свободы моей не стесняли ни в чем, хотя я могла с утра до вечера гулять, где хочу, не опасаясь быть браненною, но если б я осмелилась намекнуть только о верховой езде, то, думаю, меня осудили бы на церковное покаяние. Так нелицемерен был ужас родных моих при одной мысли об этих противозаконных и противоестественных, по их мнению, упражнениях женщин, а особливо девиц!

Под ясным небом Малороссии я приметно поздоровела, хотя в то же время загорела, почернела и подурнела еще более. Здесь меня не шнуровали и не морили за кружевом. Любя страстно природу и свободу, я все дни проводила, или бегая по лесным дачам дядиного поместья, или плавая по Удаю в большой ладье, называемой в Малороссии дуб. Может быть, этой последней забавы не позволили б мне, если б знали об ней; но я имела предосторожность пускаться в навигацию после обеда, когда зоркие глаза молодой тетки закрывались для сна. Дядя уходил заниматься хозяйством или читал газеты, которые тетушка-девица слушала с большим участием; оставалась только бабушка, которая могла бы увидеть меня; но она имела уже слабое зрение, и я в совершенной безопасности разъезжала прямо перед ее окнами.

Весною приехала к нам еще одна тетка моя, Значко-Яворская, живущая близ города Лубен; она полюбила меня и выпросила у бабушки позволение взять меня к себе на все лето.

Здесь и занятия мои и удовольствия были совсем другие; тетка была строгая женщина, наблюдавшая неослабный порядок и приличие во всем; она жила открыто, была знакома с лучшим обществом из окружных помещиков, имела хорошего повара и часто делала балы; я увидела себя в другой сфере. Не слыша никогда брани и укоризн женскому полу, я мирилась несколько с его участию, особливо видя вежливое внимание и угождения мужчин. Тетка одевала меня очень хорошо и старалась свесть загар с лица моего; воинские мечты мои начинали понемногу изглаживаться в уме моем; назначение женщин не казалось уже мне так страшным, и мне наконец понравился новый род жизни моей. К довершению успокоения бурных помыслов моих, дали мне подругу; у тетушки жила другая племянница ее, Остроградская, годом моложе меня. Мы обе были неразлучны; утро проводили в комнате у тетки нашей, читая, рисуя или играя; после обеда до самого чаю мы были свободны гулять и тотчас уходили в ливаду; так называется часть земли, обыкновенно примыкающая к саду и отделяемая от него одним только рвом; я перескакивала его с легкостью дикой козы; сестра следовала моему примеру, и мы в продолжение урочного времени нашей прогулки облетали все соседние ливады во всем их пространстве.

Тетка моя, как и все малороссиянки, была очень набожна, строго наблюдала и исполняла все обряды, предписываемые религиею. Всякий праздник ездила к обедне, вечерне и заутрене; я и сестры должны были делать то же. Сначала мне очень не хотелось вставать до свету, чтоб идти в церковь, но в соседстве у нас жила помещица Кириякова с сыном и также всегда приезжала в церковь. В ожидании начатия службы Кириякова разговаривала с теткою, а сын ее, молодой человек лет двадцати пяти, подходил к нам, или, лучше сказать, ко мне, потому что он говорил только со мною. Он был очень недурен собою, имел прекрасные черные глаза, волосы и брови и юношескую свежесть лица; я очень полюбила божественную службу и к заутрене вставала всегда уже прежде тетушки. Наконец разговоры мои с молодым Кирияковым обратили на себя внимание тетки моей. Она стала замечать, расспрашивать сестру, которая тотчас и сказала, что Кирияк брал мою руку и просил меня отдать ему кольцо, говоря, что тогда сочтет себя уполномоченным говорить с тетушкою.

Получа такое объяснение от сестры моей, тетка призвала меня к себе: «Что говорит с тобою сын нашей соседки всякий раз, когда мы бываем вместе?» Не умея вовсе притворяться, я рассказала тотчас все, что было мне говорено. Тетушка покачала головою; ей это очень не нравилось. «Нет, — говорила она, — не так ищут руки девицы! К чему объясняться с тобою! Надобно было прямо отнестись к твоим родственникам!» После этого меня отвезли обратно к бабке; я долго скучала о молодом Кирияке. Это была первая склонность, и думаю, что если б тогда отдали меня за него, то я навсегда простилась бы с воинственными замыслами; но судьба, предназначавшая мне поприщем ратное поле, распорядила иначе. Старая Кириякова просила тетку мою осведомиться, имею ли я какое приданое, и, узнавши, что оно состоит из нескольких аршин лент, полотна и кисеи, а более ничего, запретила сыну своему думать обо мне.

Мне наступил пятнадцатый год, как в один день принесли дяде моему письмо, повергшее всех в печаль и недоумение. Письмо было от батюшки; он писал к матери моей, умолял ее простить ему, возвратиться и давал клятву все оставить. Никто ничего не мог понять из этого письма. Где мать моя? Почему письмо к ней адресовано в Малороссию? Разошлась ли она с мужем, и по какой причине? Дядя и бабка мои терялись в догадках.

Недели через две после этого письма я каталась в лодке по Удаю и вдруг услышала визгливый голос бабушкиной горничной девки: «Панночко, панночко! идыть до бабусци!». Я испугалась, услыша призыв к бабушке, повернула лодку и мысленно прощалась с своим любезным дубом, полагая, что теперь велят его приковать цепью к свае и прогулки мои по реке навсегда кончились. «Как это случилось, что бабушка увидела?» — спрашивала я, приставая к берегу. «Бабушка не видала, — отвечала Агафья, — но за вами приехал Степан; матушка ваша прислала». Матушка? За мною? Возможно ли? Ах, прекрасный край, неужели я должна буду оставить тебя?.. Я шла поспешно домой; там увидела старого слугу нашего, бывшего во всех походах с отцом моим; седой Степан почтительно подал мне письмо. Отец писал, что он и мать моя желают, чтоб я немедленно приехала к ним, что им скучно жить розно со мною. Это было непонятно для меня; я знала, что мать не любила меня; итак, это батюшка хочет, чтоб я была при нем; но как же согласилась мать моя? Сколько я ни думала и сколько ни сожалела о необходимости оставить Малороссию, о стеснении свободы, меня ожидающем, о неприятном размене прекрасного климата на холодный и суровый, но должна была повиноваться! В два дня все приготовили, напекли, нажарили, лакомств дали огромный короб и все уложили. На третий почтенная бабка моя прижала меня к груди своей и, целуя, сказала: «Поезжай, дитя мое! Да благословит тебя господь в пути твоем! Да благословит он тебя и в пути жизни твоей!» Она положила руку свою мне на голову и тихо призывала на меня покровительства божия! Молитва праведницы была услышана: во все продолжение воинственной, бурной жизни я испытывала во многих случаях видимое заступление всевышнего.

Нечего описывать путешествия моего под надзором старого Степана и в товариществе двенадцатилетней Аннушки, его дочери; оно началось и кончилось, как начинаются и оканчиваются подобные вояжи: ехали на протяжных тихо, долго и наконец приехали. Отворяя дверь в зал отцовского дома, я услышала как маленькая сестра моя, Клеопатра, говорила: «Подите, маменька, какая-то барышня приехала!» Сверх ожидания, матушка приняла меня ласково; ей приятно было видеть, что я получила тот скромный и постоянный вид, столько приличествующий молодой девице. Хотя в полтора года я много выросла и была почти головою выше матери, но не имела уже ни того .воинственного вида, делавшего меня похожею на Ахиллеса в женском платье, ни тех гусарских приемов, приводивших мать мою в отчаяние.

Прожив несколько дней дома, я узнала причину, заставившую прислать за мною. Отец мой, всегда неравнодушный к красоте, изменил матери моей в ее отсутствие и взял на содержание прекрасную девочку, дочь одного мещанина. По возвращении матушка долго еще ничего не знала, но одна из ее знакомых думала услужить ей, объявив гибельную тайну, и отравила жизнь ее ядом, жесточайшим из всех, — ревностию! Несчастная мать моя помертвела, слушая рассказ безумно услужливой приятельницы, и, выслушав, ушла от нее, не говоря ни слова, и легла в постель; когда батюшка пришел домой, она хотела было говорить ему кротко и покойно, но в ее ли воле было сделать это! С первых слов терзание сердца превозмогло все! Рыдания пресекли ее голос; она била себя в грудь, ломала руки, кляла день рождения и ту минуту, в которую узнала любовь! просила отца моего убить ее и тем избавить нестерпимого мучения жить, быв им пренебреженною! Батюшка ужаснулся состояния, в котором видел мать мою; он старался успокоить ее, просил не верить вздорным рассказам; но, видя, что она была слишком хорошо уведомлена обо всем, клялся богом и совестию оставить преступную связь; матушка поверила, успокоилась и простила. Батюшка несколько времени держал свое слово, оставил любовницу и даже отдал ее замуж; но после взял опять, и тогда-то мать моя в отчаянии решилась было навсегда расстаться с неверным мужем и поехала к своей матери в Малороссию; но в Казани остановилась. Батюшка, не зная этого, написал в Малороссию, убеждая мать мою простить ему и возвратиться; но в то же время и сам получил письмо от матери моей. Она писала, что не имеет силы удалиться от него, не может перенесть мысли расстаться навек с мужем, хотя жестоко ее обидевшим, но и безмерно ею любимым! Умоляла его одуматься и возвратиться к своим обязанностям. Батюшка был тронут, раскаялся и просил матушку возвратиться. Тогда-то она послала за мною, полагая, что присутствие любимой дочери заставит его забыть совершенно недостойный предмет своей привязанности. Несчастная! ей суждено было обмануться во всех своих ожиданиях и испить чашу горести до дна! Батюшка переходил от одной привязанности к другой и никогда уже не возвращался к матери моей! Она томилась, увядала, сделалась больна, поехала лечиться в Пермь к славному Гралю и умерла на тридцать пятом году от рождения, более жертвою несчастия, нежели болезни!.. Увы! бесполезно орошаю теперь слезами строки эти! Горе мне, бывшей первоначальною причиною бедствий матери моей!.. Мое рождение, пол, черты, наклонности — все было не то, чего хотела мать моя. Существование мое отравляло жизнь ее, а беспрерывная досада испортила ее нрав и без того от природы вспыльчивый и сделала его жестоким; тогда уже и необыкновенная красота не спасла ее; отец перестал ее любить, и безвременная могила была концом любви, ненависти, страданий и несчастий.

Матушка, не находя уже удовольствия в обществе, вела затворническую жизнь. Пользуясь этим обстоятельством, я выпросила у отца позволение ездить верхом; батюшка приказал сшить для меня казачий чекмень и подарил своего Алкида. С этого времени я была всегдашним товарищем отца моего в его прогулках за город; он находил удовольствие учить меня красиво сидеть, крепко держаться в седле и ловко управлять лошадью. Я была понятная ученица; батюшка любовался моею легкостию, ловкостью и бесстрашием; он говорил, что я живой образ юных лет его и что была бы подпорою старости и честию имени его, если б родилась мальчиком! Голова моя вскружилась! но теперешнее кружение было уже прочно. Я была не дитя: мне минуло шестнадцать лет! Обольстительный удовольствия света, жизнь в Малороссии и черные глаза Кирияка, как сон, изгладились в памяти моей; но детство, проведенное в лагере между гусарами, живыми красками рисовалось в воображении моем. Все воскресло в душе моей! Я не понимала, как могла не думать о плане своем почти два года! Мать моя, угнетенная горестию, теперь еще более ужасными красками описывала участь женщин. Воинственный жар с неимоверною силою запылал в душе моей; мечты зароились в уме, и я деятельно зачала изыскивать способы произвесть в действие прежнее намерение свое — сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделиться от пола, которого участь и вечная зависимость начали страшить меня.

Матушка не ездила еще в Пермь лечиться, когда в город наш пришел полк казаков для усмирения беспрерывного воровства и смертоубийств, производимых татарами. Батюшка часто приглашал к себе обедать их полковника и офицеров; ездил с ними прогуливаться за город верхом; но я имела предусмотрительность никогда не быть участницею этих прогулок: мне нужно было, чтобы они никогда не видали меня в чекмене и не имели понятия о виде моем в мужском платье. Луч света озарил ум мой, когда казаки вступили в город! Теперь я видела верный способ исполнить так давно предпринятый план; видела возможность, дождавшись выступления казаков, дойти с ними до места, где стоят регулярные полки.

Наконец настало решительное время действовать по предначертанному плану! Казаки получили повеление выступить; они вышли 15-го сентября 1806 года; в пятидесяти верстах от города должна была быть у них дневка. Семнадцатого был день моих именин, и день, в который судьбою ли, стечением ли обстоятельств, или непреодолимою наклонностию, но только определено было мне оставить дом отцовский и начать совсем новый род жизни. В день семнадцатого сентября я проснулась до зари и села у окна дожидаться ее появления: может быть, это будет последняя, которую я увижу в стране родной! Что ждет меня в бурном свете! не понесется ли вслед за мною проклятие матери и горесть отца! Будут ли они живы! Дождутся ли успехов гигантского замысла моего! Ужасно, если смерть их отнимет у меня цель действий моих! Мысли эти то толпились в голове моей, то сменяли одна другую! Сердце мое стеснилось, и слезы заблистали на ресницах. В это время занялась заря, скоро разлилась алым заревом, и прекрасный свет ее, пролившись в мою комнату, осветил предметы: отцовская сабля, висевшая на стене прямо против окна, казалась горящею. Чувства мои оживились. Я сняла саблю со стены, вынула ее из ножен и, смотря на нее, погрузилась в мысли; сабля эта была игрушкою моею, когда я была еще в пеленах, утехою и упражнением в отроческие лета, и почему ж теперь не была бы она защитою и славою моею на военном поприще? «Я буду носить тебя с честию», — сказала я, поцеловав клинок и вкладывая ее в ножны. Солнце взошло. В этот день матушка подарила мне золотую цепь; батюшка триста рублей и гусарское седло с алым вальтрапом; даже маленький брат отдал мне золотые часы свои. Принимая подарки родителей моих, я с грустию думала, что им и в мысль не приходит, что они снаряжают меня в дорогу дальнюю и опасную.

День этот я провела с моими подругами. В одиннадцать часов вечера я пришла проститься с матушкою, как то делала обыкновенно, когда шла уже спать. Не имея сил удержать чувств своих, я поцеловала несколько раз ее руки и прижала их к сердцу, чего прежде не делала и не смела делать. Хотя матушка и не любила меня, однако ж была тронута необыкновенными изъявлениями детской ласки и покорности; она сказала, целуя меня в голову: «Поди с богом!» Слова эти весьма много значили для меня, никогда еще не слыхавшей ни одного ласкового слова от матери своей. Я приняла их за благословение, поцеловала впоследнее руку ее и ушла.

Комнаты мои были в саду. Я занимала нижний этаж садового домика, а батюшка жил вверху. Он имел обыкновение заходить ко мне всякий вечер на полчаса. Он любил слушать, когда я рассказывала ему, где была, что делала или читала. Ожидая и теперь обычного посещения отца моего, положила я на постель за занавес мое казацкое платье, поставила у печки кресла и стала подле них дожидаться, когда батюшка пойдет в свои комнаты. Скоро я услышала шелест листьев от походки человека, идущего по аллее. Сердце мое вспрыгнуло! Дверь отворилась, и батюшка вошел: «Что ты так бледна? — спросил он, садясь на кресла, — здорова ли?» Я с усилием удержала вздох, готовый разорвать грудь мою; последний раз отец мой входит в комнату ко мне с уверенностью найти в ней дочь свою! Завтра он пройдет мимо с горестью и содроганием! Могильная пустота и молчание будут в ней! Батюшка смотрел на меня пристально: «Что с тобою? Ты, верно, не здорова?» Я сказала, что только устала и озябла. «Что ж не велишь протапливать свою горницу? Становится сыро и холодно». Помолчав несколько, батюшка спросил: «Для чего ты не прикажешь Ефиму выгонять Алкида на корде? К нему приступа нет; ты сама давно уже не ездишь на нем, другому никому не позволяешь. Он так застоялся, что даже в стойле скачет на дыбы, непременно надобно проездить его». Я сказала, что прикажу сделать это, и опять замолчала. «Ты что-то грустна, друг мой. Прощай, ложись спать», — сказал батюшка, вставая и целуя меня в лоб. Он обнял меня одною рукою и прижал к груди своей; я поцеловала обе руки его, стараясь удержать слезы, готовые градом покатиться из глаз. Трепет всего тела изменил сердечному чувству моему. Увы! Батюшка приписал его холоду! «Видишь, как ты озябла», — сказал он. Я еще раз поцеловала его руки. «Добрая дочь!» — примолвил батюшка, потрепав меня по щеке, и вышел. Я стала на колени близ тех кресел, на которых сидел он, и, склонясь перед ними до земли, целовала, орошая слезами, то место пола, где стояла нога его. Через полчаса, когда печаль моя несколько утихла, я встала, чтоб скинуть свое женское платье; подошла к зеркалу, обрезала свои локоны, положила их в стол, сняла черный атласный капот и начала одеваться в казачий униформ. Стянув стан свой черным шелковым кушаком и надев высокую шапку с пунцовым верхом, с четверть часа я рассматривала преобразившийся вид свой; остриженные волосы дали мне совсем другую физиономию; я была уверена, что никому и в голову не придет подозревать пол мой. Сильный шелест листьев и храпенье лошади дали знать мне, что Ефим ведет Алкида на задний двор. Я впоследнее простерла руки к изображению богоматери, столько лет принимавшему мольбы мои, и вышла! Наконец дверь отцовского дома затворилась за мною, и кто знает? может быть, никогда уже более не отворится для меня!..

Приказав Ефиму идти с Алкидом прямою дорогою на Старцову гору и под лесом дожидаться меня, я сбежала поспешно на берег Камы, сбросила тут капот свой и положила его на песок со всеми принадлежностями женского одеянья; я не имела варварского намерения заставить отца думать, что, я утонула, и была уверена, что он не подумает этого; я хотела только дать ему возможность отвечать без замешательства на затруднительные вопросы наших недальновидных знакомых. Оставив платье на берегу, я взошла прямо на гору по тропинке, проложенной козами; ночь была холодная и светлая; месяц светил во всей полноте своей. Я остановилась взглянуть еще раз на прекрасный и величественный вид, открывающийся с горы: за Камою, на необозримое пространство видны были Пермская и Оренбургская губернии! Темные, обширные леса и зеркальные озера рисовались как на картине! Город, у подошвы утесистой горы, дремал в полуночной тишине; лучи месяца играли и отражались на позолоченных главах собора и светили на кровлю дома, где я выросла!.. Что мыслит теперь отец мой? говорит ли ему сердце его, что завтра любимая дочь его не придет уже пожелать ему доброго утра?..

В молчании ночном ясно доходили до слуха моего крик Ефима и сильное храпенье Алкида. Я побежала к ним, и в самую пору: Ефим дрожал от холода, бранил Алкида, с которым не мог сладить, и меня за медленность. Я взяла мою лошадь у него из рук, села на нее, отдала ему обещанные пятьдесят рублей, попросила, чтоб не сказывал ничего батюшке, и, опустив Алкиду повода, вмиг исчезла у изумленного Ефима из виду.

Версты четыре Алкид скакал с одинакою быстротою; но мне в эту ночь надобно было проехать пятьдесят верст до селения, где я знала, что была назначена дневка казачьему полку. Итак, удержав быстрый скок моего коня, я поехала шагом; скоро въехала в темный сосновый лес, простирающийся верст на тридцать. Желая сберечь силы моего Алкида, я продолжала ехать шагом и, окруженная мертвою тишиною леса и мраком осенней ночи, погрузилась в размышления: Итак, я на воле! свободна! независима! я взяла мне принадлежащее, мою свободу: свободу! драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим и наградою!

Тучи закрыли все небо; в лесу сделалось темно так, что я на три сажени перед собою не могла ничего видеть, и, наконец, поднявшийся с севера холодный ветер заставил меня ехать скорее. Алкид мой пустился большой рысью, и на рассвете я приехала в селение, где дневал полк казаков.

roza9_4 (330x326, 108Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

Гусары 1812 года

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:25 + в цитатник

Денис Васильевич Давыдов

1784 - 1839

Денис Давыдов Сын командира Полтавского легкоконного полка бригадира Давыдова, служившего под командою Суворова, Денис Давыдов родился 17 июля 1784 года в Москве. Род его, согласно семейному преданию, восходит к мурзе Минчаку Касаевичу (в крещении Симеону), въехавшему в Москву в начале XV века.

С 17 лет он начал военную службу эстандарт-юнкером в Кавалергардском полку, через год был произведен в первый офицерский чин, а еще через два года за сочинение "возмутительных стихов" отчислен из гвардии в армейский Белорусский гусарский полк. Давыдов быстро освоился в новой для него среде и продолжал писать стихи, в которых воспевал прелести бесшабашной гусарской жизни. Эти стихи расходились в многочисленных списках и принесли молодому Давыдову первую - поэтическую - славу.

В 1806 году его вернули в гвардию, только что возвратившуюся в Петербург после кампании в Австрии. Д.В. Давыдов пишет в автобиографии: "От меня пахло молоком, от нее (гвардии. - А.П.) несло порохом". Мечтавший о лаврах героя, обласканный в детстве Суворовым, посулившим ему блестящее военное будущее, Давыдов решился на дерзкий поступок: в четыре часа ночи, "дабы упредить новую колонну родственников", хлопотавших о своих близких, он проник в гостинницу, где остановился фельдмаршал М.Ф. Каменский, назначенный главнокомандующим в предстоящей новой кампании против Наполеона, и просил о направлении в действующую армию. Настойчивость Давыдова увенчалась в конце концов успехом, и он стал адьютантом Багратиона. Вместе с ним молодой офицер проделал кампанию 1807 года, участвовал во всех сражениях и получил пять боевых наград, в их числе золотую саблю с надписью "За храбрость".

В 1808 - 1809 годах, во время войны со Швецией, Давыдов, находясь в авангардном отряде Кульнева, совершил с ним поход в северную Финляндию до Улеаборга и знаменитый переход по льду Ботнического залива к берегам Швеции. В том же 1809 году он в качестве адьютанта Багратиона, в 1810 году, переходит к Кульневу, у которого по собственным словам, "кончает курс аванпостной службы, начатой в Финляндии".

Громкую военную славу Денис Давыдов снискал в Отечественную войну. В начале кампании он в чине подполковника командовал батальоном Ахтырского гусарского полка в армии Багратиона, к которому и обратился незадолго до Бородинского сражения с проектом партизанской войны. Кутузов одобрил представление Багратиона, и 25 августа, накануне Бородинской битвы, Давыдов, получив в свое распоряжение 50 гусар и 80 казаков, двинулся в тыл врага. В первый же свой "поиск", 1 сентября, когда французы готовились вступить в Москву, Давыдов разгромил на Смоленской дороге, у Царева Займища, две шайки мародеров, прикрывших обозы с "ограбленными у жителей пожитками", и транспорт с хлебом и патронами, взяв в плен более 200 человек*. Отбитое при этом оружие он здесь же раздал крестьянам, поднимавшимся на народную войну. Успех Давыдова был полный. Почти каждый день его отряд захватывал пленных, обозы с продовольствием и боеприпасами. По примеру отряда Давыдова (численность его возросла до 300 человек) были созданы и другие партизанские отряды из регулярных и казачьих войск.

Успех Давыдова в большей степени объяснялся его тесной связью с населением - крестьяне служили ему лазутчиками, проводниками, сами принимали участие в истреблении шаек фуражиров. Так как форма русских и французских гусар была очень схожа и крестьяне нередко принимали Давыдова за француза, он облачился в казачий кафтант, отрастил бороду и в таком виде изображен на нескольких гравюрах того времени.

Особенно широкий размах действия войсковых партизанских отрядов приняли во время отступления французов из России. Днем и ночью партизаны не давали врагу ни минуты покоя, уничтожая или забирая в плен небольшие группы и объединялись для удара по крупным колоннам. Так, 28 сентября партизанские отряды Давыдова, Сеславина, Фигнера и Орлова-Денисова окружили в селе Ляхове, атаковали и взяли в плен двухтысячную колонну французов во главе с генералом Ожеро. О деле под Ляховым Кутузов сказал: "Победа сия тем более знаменита, что в первый раз в продолжении нынешней кампании неприятельский корпус положил перед нами оружие".

Денис Давыдов со своим отрядом "проводил" французов до самой границы. За отличие в кампании 1812 года он был награжден Георгиевским крестом и произведе в полковники. В 1813 году Давыдов сражался под Калишем, Бауценом и Лейпцигом. В начале кампании 1814 года он командовал Ахтырским гусарским полком, за отличие в бою 20 января при Ларотьере был произведен в генерал-майоры и во главе гусарской бригады вступил в Париж.

В 1823 году Давыдов ушел в отставку, но в 1826 году вернулся на службу. Участвовал в русско-персидской войне 1826-1828 годов. 21 сентября 1826 года разбил 4-ёх тысячный персидский отряд. Командовал отрядом при подавлении Польского восстания 1830-1831 году и лишь затем окончательно "распоясался и повесил шапку свою на стену".

Имя Давыдова как "поэта-партизана" овеяло громкой романтической славой. Он был связан тесной дружбой с Пушкиным, Языковым, Вяземским, Баратынским и другими поэтами, воспевавшими его в своих стихах; немалым успехом пользовались и его собственные лирические и сатирические стихи. Еще в 1821 году он издал "Опыт теории партизанского действия", а уйдя в отставку, "пустился в военные записки", создав ряд очерков о событиях, свидетелем и участником которых являлся. Написанные, по отзыву Пушкина "неподражаемым слогом", эти яркие и живые очерки представляют исключительный исторический и литературный интерес.

В 1839 году, когда в связи с 25-летием победы над Наполеоном готовилось торжественное открытие памятника на Бородинском поле, Денис Давыдов подал мысль о перенесении туда же праха Багратиона. Предложение Давыдова было принято и он должен был сопровождать гроб Багратиона, перед памятью которого благоговел, но 23 апреля, за несколько месяцев до Бородинских торжеств, скоропостижно скончался в деревне Верхняя Маза, Сызранского уезда, Симбирской губернии.

flover_0027 (265x291, 44Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

Военная муза Дениса Давыдова

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:23 + в цитатник

Военная муза Дениса Давыдова Всеволод Сахоров В истории великих империй и связанных с нею человеческих судьбах бывают некие значимые промежутки, когда в считанные десятилетия решается очень многое. Мы никогда не поймем до конца героическое время Отечественной войны 1812 года, если забудем, что Россия шла к этой трудной и заслуженной победе через странное, загадочное правление романтического императора Павла I и "дней Александровых прекрасное начало" (Пушкин). В сущности, за это десятилетие определились пути и судьбы России, ее духовной культуры. Тогда же в плодотворной распре "шишковистов" и "карамзинистов" по поводу "нового и старого слога" родилась новая великая литература, давшая нам историка Н.М.Карамзина, Жуковского, молодого Пушкина и множество даровитых писателей романтической эпохи1 и открывшая дорогу Гоголю, Лермонтову, Гончарову, Тургеневу, Толстому и Достоевскому, то есть русской классике. В это удивительное время волей-неволей жили рядом, шумно боролись друг с другом, но и щедро обменивались творческими идеями самые разные литературные направления и стили: барокко, классицизм, сентиментализм и нарождающийся романтизм.

Тогда в отечественной литературе появляются личности удивительные и самобытные, своего рода "фигуры движения", одной ногой стоявшие в уходящем "безумном и мудром" (А.Н.Радищев) XVIII столетии, другой уже ступившие в новый тревожный век наполеоновских войн, в нарождающуюся романтическую эпоху. Таков и был поэт-гусар Денис Васильевич Давыдов (1784 - 1839), русский дворянин и гвардейский офицер, профессиональный военный и литератор-любитель, сын опального суворовского бригадира (т.е. генерала) и к концу жизни сам генерал-лейтенант, вечный оппозиционер и "ворчун", одна из самых заметных и колоритных фигур тогдашней истории и литературы.

"Амазонская муза Давыдова говорит откровенным наречием воинов, любит беседы вокруг пламени бивуака и с улыбкою рыщет по полю смерти. Слог партизана-поэта быстр, картинен, внезапен. Пламень любви рыцарской и прямодушная веселость попеременно оживляют оный. Иногда он бывает нерадив к отделке; но время ли наезднику заниматься убором?.. Залетные послания и зачашные песни его останутся навсегда образцами", - писала романтическая критика о явлении Дениса Давыдова, и такие суждения ее скоро стали общим местом. Поэт-гусар создал живописную легенду о партизанской войне 1812 года и сам себя сделал частью этой легенды, одним из главных действующих лиц исторической драмы, став рядом с Наполеоном, Александром I, Кутузовым и Багратионом.

Как это ему удалось? Да, Денис Давыдов был храбрым гусарским офицером, лихим наездником, знаменитым партизаном. Но таких в русской армии было много: вспомним воспетого Давыдовым Я.П.Кульнева или льва нашей кавалерии С.Н.Ланского, павшего под Краоном. Военная биография поэта-партизана вполне обычна для русского генерала-кавалериста той эпохи.

Жизнь поэта описана в подробностях им самим. Поэтому ограничимся основными датами. Юный Давыдов начал служить в кавалергардах в год убийства императора Павла I, в 1804 году за сочинение антиправительственных басен переведен в армейский Белорусский гусарский полк и наконец стал лейб-гусаром. Затем война с французами в 1807 году, бои со шведами в Финляндии (1808 - 1809) и с турками в Молдавии. В 1811 году поэт сблизился с московскими писателями, начал печататься в журнале "Вестник Европы" и позднее вошел в знаменитое литературное общество "Арзамас" и Общество любителей российской словесности, был замечен Карамзиным и И.И. Дмитриевым.

Войну 1812 года Давыдов встретил подполковником Ахтырского гусарского полка. Участие в боях под Романовым, Салтановкой и Смоленском не принесло ему такой известности, как создание одного из первых партизанских отрядов из гусаров и казаков. Затем Давыдов вместе со всей армией проделал зарубежный поход 1813 года, был пожалован в генерал-майоры за отличие под Ла-Ротьером, но из-за канцелярской путаницы получил генеральские эполеты лишь в конце 1815 года. Женился в 1819 году на дочери генерала, жил в Москве и под Москвой. Служил по кавалерии и в мирное время вплоть до отставки по болезни в 1823 году. По велению императора Николая Павловича вернулся в строй в персидскую войну 1826 года, успешно подавил польский мятеж в 1831 году и получил желанный чин генерал-лейтенанта. В 1832 году вышел его единственный прижизненный сборник стихотворений. Перед смертью поэт успел подготовить итоговую рукопись сочинений в стихах и прозе, но в печати (СПб,. 1840) ее уже не увидел.

С 1832 года Денис Давыдов в отставке, покойно и счастливо жил в симбирских и оренбургских имениях, занимался хозяйством, устроил винокуренный завод, охотился, влюблялся, будучи человеком женатым и многодетным (десять детей!) отцом, в юных очаровательных соседок, писал лирические стихи и красочную военную прозу, наезжал в Петербург и Москву к друзьям-писателям, купил в 1835 году красивую и поместительную городскую усадьбу на Пречистенке, стал известным литератором. Ему писал сам Вальтер Скотт, поэта оценили и приняли в свой круг Жуковский и Пушкин, Гоголь читал ему "Ревизора", в публичных местах вокруг живописного героя-гусара с седой прядью в черных кудрях собиралась толпа. То была уже слава.

И, несмотря на все взаимные неудовольствия и понятное для людей власти недоверие к гусарскому шалуну и саркастическому ворчуну, императоры Александр I ("Он со мною обошелся не как царь, а как отец") и Николай I пребывали к поэту благосклонны. Верный и храбрый служака Денис Давыдов награжден орденами Св. Анны I степени, Св. Владимира II степени, Св. Георгия IV класса, крестом за Прейсиш-Эйлау, прусским орденом "За заслуги" за Гейльсберг, золотой саблей "за храбрость". Жаловались и крупные денежные суммы, иногда в виде аренды, списывались неизбежные долги казне. Никак нельзя сказать, что поэта-партизана обошли наградами, чинами и августейшим вниманием. Послужной список нашего гусара ничем не отличается от биографий пятисот русских генералов - участников Отечественной войны 1812 года2.

Денис Давыдов - замечательный писатель, талантливый поэт и мастер военной прозы. Но пушкинская эпоха исключительно богата талантами, и, например, гениальный поэт и храбрый офицер К.Н.Батюшков не сопоставим с его учеником Давыдовым, не говоря уже о Карамзине, Жуковском и зрелом Пушкине, которому поэт-партизан тоже следовал, особенно в любовных своих элегиях и романсах. Белинский Давыдова оценил высоко, но именно как самобытную личность и образ партизана, с полным основанием причислил его к второстепенным талантам эпохи, удивлялся малому количеству стихотворений и писал об их авторе: "И в службе муз он был только лихим наездником". Но, тем не менее, Денису Давыдову, а точнее, созданному им красочному образу гусара-партизана, сразу отделившемуся от реального человека и зажившему своей жизнью, посвятили венок своих посланий лучшие поэты того времени - от Пушкина до Е.П.Ростопчиной. Ни Батюшков, ни Жуковский, ни даже сам Пушкин такой чести не удостоились, да и образа такого не имели, к ним собратья-поэты обращались как к реальным людям.

Мы видим, что Денис Давыдов сумел и в пушкинскую эпоху выделиться, стать заметной фигурой, известным писателем, лицом историческим. И это связано не только с его бесспорными достоинствами и дарованиями, но и с его беспокойным, обидчивым, подозрительным характером и самим лихим, требовательным поведением в жизни и литературе. Поэт-гусар пренебрежительно именовал генеральские эполеты "наплечными золотыми кандалами", но сколько же лет и сил он потратил, чтобы эти кандалы получить, уйти в отставку генерал-лейтенантом с мундиром! Когда лихому партизану понадобилась крупная сумма денег, он написал и опубликовал в пушкинском "Современнике" поразительную по простодушию "Челобитную", стихотворное заявление на имя ведавшего московскими строениями отставного генерала и сенатора А.А.Башилова, где говорилось:

	Помоги в казну продать
За сто тысяч дом богатый,
Величавые палаты,
Мой Пречистенский дворец.
Тесен он для партизана!

Да что там дом или деньги! Давыдов вполне серьезно требовал от терпеливого вышестоящего начальства и изумленного императора наград за боевые заслуги и даже прилагал списки желанных орденов. Разумеется, он получал их. И горько жаловался: "Даже каждый знак отличия должен был брать грудью".

Великий историк Карамзин никогда не отвечал на критики, не участвовал в литературных боях меланхоличный мудрец Жуковский. Давыдов все время шумит, спорит, оправдывается, жалуется на "разные измены фортуны и обстоятельств", защищается, но чаще по-гусарски лихо нападает, отстаивая свое первенство, свою репутацию первого партизана и не щадит при этом самого Наполеона и своих сослуживцев. И даже его собрат по гвардейской кавалерии, ссыльный декабрист и даровитый писатель А.А.Бестужев-Марлинский в частном письме замечает: "Дениса Давыдова судите <вы> по его словам; но между нами будь сказано, он более выписал, чем вырубил себе славу храбреца". Суровый николаевский служака и хладнокровный храбрец Н.Н.Муравьев-Карский, прочитав очень литературное донесение Давыдова о победе над персами, удивлялся чисто художественным "дополнениям" к описанию реального боя, в котором и сам принимал участие: "Он возвышал до бесконечности мнимый подвиг свой". Давыдов знал об этих разговорах и весьма простодушно отвечал: "Благо есть что про себя сказать, почему не говорить?" Так же он вел себя в литературе, и потому к его военным запискам надобно относиться именно как к талантливой художественной прозе, в своих образах удаляющейся иногда от реальной правды истории. Есть здесь и та черта русского характера, которую Гоголь комически изобразил в своем гениальном Ноздреве. Между хрестоматийным образом поэта-гусара и его документальной биографией имеются достаточно серьезные зазоры. Подлинный Денис Давыдов много богаче и интереснее своего поэтического автопортрета.

Дворянский род Давыдовых вел свою историю от храброго татарского мурзы и дал России много замечательных воинов и офицеров, связан был семейными узами с Раевскими, Энгельгардтами, Каховскими, Ермоловыми. Отец будущего поэта, кавалерист и бригадир суворовской школы, при Павле I подвергся опале и судебному преследованию, репрессии обрушились тогда и на его родственников-офицеров. То была сформировавшаяся при Павле военная оппозиция, и попасть в элитный Кавалергардский полк юный Денис мог только после переворота, произведенного его родственниками и знакомыми. Лихие офицерские замашки, озорные выходки и вольные настроения этой вечно недовольной среды военных "ворчунов" и шалунов юный корнет гвардии впитал с детства, сказались и его пребывание в кругу лично причастных к убийству Павла I поэтов-"преображенцев" (С.Н.Марина, А.В.Аргамакова) и генерала, поэта и масона С.А.Тучкова, дружба с известнейшим гвардейским озорником, поэтом и картежником Федором Толстым-Американцем и сатириком князем А.А.Шаховским, родство со всегда гонимым и в чем-то подозреваемым полководцем и государственным человеком А.П.Ермоловым, близость к образованным и критически мыслившим генералам П.Д.Киселеву, Н.Н.Раевскому, М.С.Воронцову, М.Ф.Орлову. А в "анекдотах" о Ермолове названы имена тех авторитетных и влиятельных деятелей александровской эпохи, на кого военная оппозиция надеялась - М.М.Сперанский, Н.С.Мордвинов.

Время Екатерины II поэт называл "веком чудес". Но чудеса "случая", удивительные превратности судьбы тогда причудливо соединялись с простодушным произволом, неуважением к даровитой и самобытной личности. Недаром идеалом солдата и человека стал для юного Давыдова великий полководец и саркастический острослов Суворов, в силу своей гениальности и самобытности стоявший в оппозиции к любой самодержавной власти и вынужденный на людях разыгрывать чудака и оригинала, кричать петухом и ждать в пост звезды за роскошным ужином у императрицы. В жизни и облике опального фельдмаршала поэт увидел "поэзию событий, подвигов, побед, славы" и сделал Суворова героем своей военной прозы. Хищных екатерининских вельмож, развращенных самовластьем, Давыдов и его друзья презирали за беспечную беспринципность, трусоватость, лживость и плотоядную жажду житейских удовольствий: "Слова: отечество, общественная польза, жертва честолюбия и проч. - известны были только в отношении к власти, от которой ждали взгляда, кусок эмали или несколько тысяч белых негров". Здесь сложился характер, определилась судьба, родилась военная муза поэта. Лейб-гусар Денис Давыдов стал певцом и рупором русской оппозиционной военной элиты. Все им обдумывалось и писалось с точки зрения профессии: "В Давыдове русская военная служба нашла себе достойного поэта" (Белинский).

Говоря о Денисе Давыдове как о "поэте пушкинской плеяды", мы совершаем еще Белинским отмеченную ошибку. Наш поэт - человек XVIII столетия по своим взглядам, литературным вкусам и воспитанию и похож в этом на ближайшего друга-поэта П.А.Вяземского, В.Л.Пушкина, Ю.А.Нелединского-Мелецкого, Шаховского и учителя Батюшкова. "Ему было уже пятнадцать лет от роду, когда еще Пушкин только родился", - напомнил Белинский.

Поэтический дар Давыдова вначале чуждается подлинного лиризма, юный поэт не писал любовные элегии, а привычно острил, язвил, рассуждал, писал сатиры и политические памфлеты, каковыми являются его нашумевшие басни, стоившие ему гвардейского мундира. У него можно найти отзвуки "Бахарианы" М.М.Хераскова, поэта архаического. Эзопову басню "Тело и члены" переводили в XVIII веке поэты и бригадиры А.П.Сумароков и В.И.Майков, так что в "Голове и ногах" Давыдов следует разработанным и влиятельным традициям просветительской сатиры и политической аллегории (недаром список басни найден в бумагах поэта и министра Державина), но его оппозиционные настроения и тираноборческие устремления значительно сильнее и смелее. Дворянская фронда выразила здесь свое отношение к самодержавной тирании и деспотизму. Но дело здесь не столько в вольнодумии, но в самом характере человека и складе таланта. Беспокойная муза Дениса Давыдова жить не могла без войны, походов, гусарских налетов и загулов, заговоров и любовных приключений: "Нет поэзии в безмятежной и блаженной жизни! Надо, чтобы что-нибудь ворочало душу и жгло воображение".

"Неудовольствия да притеснения за верную мою службу, - вот все, что я получил и получаю: И при свободном правлении я буду рабом, ибо все буду солдатом: В течение почти сорока лет довольно блистательнейшего военного поприща я был сто раз обойден, часто забыт, иногда притесняем и даже гоним..." - таких сердитых жалоб у опального "ворчуна" Дениса Давыдова много, и в этом поэт похож на родственника Ермолова. Одновременно он смело говорит о своих политических идеалах, отвечая другому вечному фрондеру - князю Вяземскому: "В кого влюблен? В представительное правление, во все благородные мысли, во всех благородных людей, в числе коих тебя помещаю". Его надежды велики и дальновидны: "Теперь я как червонец в денежных погребах графини Браницкой. Но погоди, кто знает, что будет? Может быть, государственные перевороты вытащат сундуки из-под сводов, и червонцы пойдут в ход:"

Давыдов знает, что говорит. На его глазах такие надежды уже сбылись для многих офицеров и придворных, сделавших карьеру после дворцового переворота 1801 года. Не случайно в молодости он так близок был к военной оппозиции и заговорам вольнодумцев в гвардейских мундирах. Сердитого опального генерала знали в кругу новой военной фронды, молодые офицеры ему верили, на его влияние в войсках и деятельное участие надеялись. После зарубежного похода русской армии в ее рядах начали зарождаться тайные кружки и общества, надеявшиеся на радикальные перемены и перевороты. Организационной средой для них стало возродившееся в Александровскую эпоху масонство, руководящим центром - походная ложа Св. Георгия Победоносца, основанная в самом начале войны 1812 года в Вильно и узаконенная в Мобеже (Франция) при русском оккупационном корпусе, а затем "военные" и "декабристские" по своему составу ложи Соединенных друзей и Трех добродетелей (в последнюю в 1818 году поступал, но почему-то не был принят молодой А.С.Пушкин). Кружки эти глубоко проникли в гвардию, армию и флот, объединяли сотни и сотни офицеров и генералов.

Денис Давыдов был вхож в эту замкнутую, законспирированную среду военных оппозиционеров и, более того, вступил в Орден русских рыцарей, первое тайное масонское "преддекабристское" общество, готовившее военный переворот и намеревавшееся дать России конституцию. Такой решительный шаг обиженного офицера был явно связан со всецело его занимавшим канцелярским скандалом вокруг давно полагавшихся Давыдову генеральских эполет. Его "братьями" по ордену стали генерал и литератор М.Ф.Орлов, генерал, богач и замечательный поэт М.А.Дмитриев-Мамонов (оба из семей скороспелых екатерининских вельмож-фаворитов), родственник знаменитого масона М.Н.Новиков (он и составил в 1820 году проект конституции России) и молодой госсекретарь Н.И.Тургенев, блестящий, но одержимый несбыточной и опасной идеей немедленного освобождения крестьян политический мыслитель и экономист. Но временное содружество этих очень разных людей распалось столь же быстро, как и зародилось.

Обиженный властью Давыдов был тогда к радикально настроенным (рыцари в уставе узаконили свое "право" на месть и кровь, звали "братьев" к мечу) молодым людям близок, критические мысли их разделял, пусть и не все, но сам он - другой. Когда по императорскому указу 1822 года от него потребовали подписку о неучастии в масонских ложах и тайных обществах, генерал гневно все отрицал: "Я не был, не есть и не буду ни в масонских, ни в каких других тайных обществах и в том могу подписаться кровью". Поэт-гусар - законопослушный, хотя и ворчливый дворянин, рачительный хозяин своих поместий и крепостных крестьян, исправный и верный служака с практическим умом и житейской опытностью, потомственный офицер, склонный к вольным речам и озорным выходкам, но чуждый хронического радикализма, беспочвенных политических мечтаний и риторического тираноборчества, столь свойственных окружавшим его деятелям раннего декабризма. Это человек другого поколения, характера и иного склада политической мысли.

Его доводы в споре с первыми декабристами Орловым и Дмитриевым-Мамоновым были трезвым голосом опытного солдата и военного администратора, изнутри познавшего все скрипучие пружины гигантского государственного механизма Российской империи, десятилетия прожившего рядом с солдатами и казаками, видевшего плачевные результаты удачного заговора 1801 года и военных революций в Западной Европе. Все уязвимые места и политический романтизм будущего декабризма увидены и названы гусарским генералом верно. Давыдов говорил друзьям-генералам прямо и пророчески: "Мне жалок Орлов с его заблуждением, вредным ему и бесполезным обществу: Как он ни дюж, а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть самовластие в России. Этот домовой долго еще будет давить ее, тем свободнее, что, расслабев ночною грезою, она сама не хочет шевелиться, не только привстать разом: Но Орлов об осаде и знать не хочет; он идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается, а выходит, что он да бешеный Мамонов, как Ахилл и Патрокл (которые хотели вдвоем взять Трою), предприняли приступ:" Мысль о правильной долгой осаде крепости самодержавия, где засел тиран Аракчеев, свидетельствует об уме осторожном, практическом, о немалом житейском опыте заслуженного генерала. Да и впоследствии он не повторял грехов вольнолюбивой и озорной молодости, отказываясь играть навязываемую ему роль российского Беранже, то есть поэта откровенно политического и оппозиционного.

Однако острый склад веселого и наблюдательного ума Давыдова остался прежним, его саркастические насмешки начинают тяготеть к серьезным обобщениям, по жанру своему приближаются к стихотворному памфлету, а иногда и к пасквилю, то есть к беспощадным, часто откровенно несправедливым нападкам на конкретные личности. Сатирик "грани веков", язвительной и пародийной школы Марина, Д.П.Горчакова и Шаховского борется в нем с автором модных романтических элегий, жизнерадостной анакреонтики в духе Державина и Батюшкова и лихих гусарских песен. Это столкновение двух веков и двух школ дает иногда удивительное соединение несовместимых жанров (ода, сатира и элегия) в поэзии, но сатира у Давыдова всегда преобладает над лирикой и достойно завершает его литературное поприще. Причем сам поэт называет себя "расточителем острых слов", хлещущим глупцов и недругов прозой и стихами ("Полусолдат", 1826).

Традиции разоблачительной насмешки века Вольтера и Фонвизина вполне выразились в поздних сатирах Дениса Давыдова. Он весьма смело и резко задевает старого сослуживца и начальника, фельдмаршала И.И.Дибича, обвиняя его в нерешительности и военных неудачах в Турции и Польше ("Голодный пес", 1832), пишет язвительные эпиграммы и завершает свой путь в поэзии "Современной песней" (1836), где не просто высмеяны салонный московский философ П.Я.Чаадаев, молодые деятели кружка Герцена, либеральные дамы и прочие представители новой "левой" оппозиции, но дана резкая оценка всей этой пестрой среде, общественному явлению, совпадающая в выводах и самом обвинительном тоне со знаменитыми позднейшими памфлетами Н.М.Языкова, поэта младшего поколения, близкого Давыдову по самому смелому и резкому стилю творческой мысли. Здесь сатирик по-прежнему саркастически балагурит, сыплет остротами и насмешками, задевает очень известные личности, в меру консервативен, не боится неизбежных обвинений в доносе и политическом скептицизме. Он уверен в своей правоте.

Ибо Чаадаеву уже подробно и вдохновенно отвечено в замечательных записках Давыдова о польском мятеже 1831 года, известных и широко обсуждавшихся в московских и петербургских кружках и салонах. Поэт излагал Жуковскому, Пушкину, Вяземскому, А.И.Тургеневу и Чаадаеву свою философию истории, свой взгляд на посленаполеоновскую Европу и место в ней военно-феодальной Российской империи: ":Не нашего века желудкам варить такую пищу, какова свобода: Мы, сухие скептики и аналитики всего святого в мире; мы, народы чахлые, гнилые, вялые и прозаические, мы смеем еще помышлять о святой свободе! О, это забавно!.. Пока всепоглощающее я будет нашим единым рычагом, единым нашим идолом, единым нашим богом, до тех пор напрасны будут все наши усилия; и до тех пор наш удел один из двух: рабство или анархия: В нашей памяти и французская революция, и переворот июльский, и мятеж царства польского; все это, как говорили тогда, произведено было для блага общего; но назовите мне хоть одного из лиц, оказавшихся на поверхности сих кровавых событий, которому бы благо общее было выше собственного? Вы ни одного не назовете! У каждого, как у лисицы Крылова: рыльце в пуху".

Здесь обобщены уроки многих важных политических событий первой трети XIX столетия, и в том числе итоги восстания декабристов. Конечно же, отзвук этой трезвой философии истории есть не только в "Современной песне" Дениса Давыдова и памфлете его ученика и единомышленника Языкова "К ненашим", но и в пушкинском стихотворении "Клеветникам России" и позднейших спорах славянофилов и западников. Так что у язвительной сатиры зрелого Давыдова есть серьезная основа, его инвективы и эпиграммы могут быть поняты лишь в общем развитии и столкновении капитальных идей противоречивой эпохи "концов и начал" (Герцен). Любопытно, что правота его мнений о болезненном самолюбии и безмерном честолюбии тогдашних политических деятелей и мыслителей невольно подтверждена самими противниками Давыдова и Языкова, раздраженными вовсе не публичным спором с их излюбленными идеями (этого-то они и хотели), но именно нападками на личности, разоблачительными насмешками в жанре политического памфлета и даже пасквиля. Таков был путь поэта: от вольнодумных юношеских басен до весьма реального и потому неизбежно сатирического осмысления русской и европейской истории, ее разноликих деятелей.

И этот же едкий трибун и разоблачитель сумел стать тонким лириком и элегиком, написал вдохновенные любовные стихи и романсы, оставил замечательные поэтические пейзажи, в которых живет, дышит и чувствует впечатлительная, богатая ощущениями и глубокими мыслями душа. Уже говорилось, что Денис Давыдов - поэт скорее XVIII века и, уж во всяком случае, принадлежит к эпохе предпушкинской. То, что он пишет многочисленные элегии, невольно заставляет причислить его к "школе гармонической точности" Жуковского и Батюшкова.

Да, Давыдов в эту поэтическую школу со временем попал, воспитался как лирик в круге Жуковского, Вяземского и литераторов "Арзамаса", а потом и в общении с Пушкиным, Баратынским и Языковым, во взаимном чтении стихотворений, советах, исправлениях (стихотворения его писались вовсе не на биваках, а в мирной домашней обстановке, рукописи несут на себе следы долгой и тщательной отделки), постоянном обмене письмами, дружескими посланиями в стихах и творческими мыслями. Но первые его элегии еще отзываются архаикой ушедшего столетия (откровенно неуклюжи, к другому жанру, даже к другому веку относятся строки типа "Но, ах, почто слезой ланита окропилась?" или "Спокойся, я бегу в пределы отдаленны!"), риторичны, полны штампов "легкой" поэзии в духе Парни, заменяющих самобытные образы.

От лирики молодого Карамзина, анакреонтических песен жизнелюбивого старца Державина и красочной эротической поэзии Батюшкова Давыдов очень долго и непрямым путем шел к таким поздним шедеврам любовной поэзии, как "Душенька" (1829), "Ей" (1833), "О, кто, скажи ты мне, кто ты:" (1834), "Романс" (1834), "Я вас люблю так, как любить вас должно:" (1834) и др. Пушкину многое нравилось в лирической поэзии Давыдова, и прежде всего ее творческая энергия, порывистость и страстность, но и немолодой поэт-гусар научился у автора "Евгения Онегина" гармонии образов и чувств в любовных посланиях. Великие элегики Жуковский и Баратынский помогли Давыдову избавиться от затейливой шутливой риторики XVIII века и заговорить о себе, своих чувствах на вдохновенном языке романтической автобиографии. Вот тогда-то он и стал замечательным поэтом пушкинской эпохи.

Какое же место занимает в поэзии Дениса Давыдова гусарская тема, знаменитый образ лихого рубаки и партизана? Ведь им написано менее сотни стихотворений (другой лейб-гусар, Лермонтов, за короткую жизнь сказал гораздо больше), нет ни одной "большой" романтической поэмы или повести в стихах (вроде лермонтовской "Тамбовской казначейши"), сатира и любовная лирика отвлекли на себя значительную долю внимания и времени. Гусарский образ стал у поэта сквозным, появлялся в дружеских и любовных посланиях, но собственно гусарских песен и стихотворений у Давыдова не так уж много. С 1804 года появляются эти лихие разгульные "залетные" послания, сначала связанные с именем знаменитого гусара Бурцова, гуляки, шалуна и пьяницы, едва умевшего читать. Но далее этот образ отделяется от реального Бурцова, нелепо погибшего в нетрезвом виде, и начинает жить самостоятельно, став центром поэтической автобиографии Давыдова.

Надо сразу сказать, что лирический герой имел мало общего со своим автором, который вовсе не был горьким пьяницей и безрассудным гулякой, отличался доверчивостью, впечатлительностью, нерешительностью, мягкостью и даже слезливостью. Кое-кто даже подвергал сомнению легендарную храбрость нашего гусара, и Баратынскому пришлось заступаться за него в стихах. Отечественная война 1812 года сделала давыдовского гусара-партизана народным любимцем. Апофеозом этого самостоятельного бытия лирического героя стал отрывок "Партизан" (1826), где поэт описывает самого себя со стороны, "в третьем лице", как совершенно отдельное историческое лицо, участника боевых действий близ пылающей Москвы. Нежная музыка элегических чувств сменилась здесь бурной и мужественной диалектикой романтических страстей. Поэт говорил: ":Я генерал легкой кавалерии, т.е. существо никогда не стареющее; к тому же в моей пьесе страсть, а страсть во всех летах достойна сожаления, но простительна".

Образ этот возник до начала боевого пути Дениса Давыдова, и роль его вовсе не в описаниях войны, а в явлении новой темы и героя в русской поэзии. Ясно, что образ лихого усатого гусара-партизана с неизменной трубкой и стаканом пунша посреди бивака или в кровавой сече слишком живописен, намеренно стилизован и потому уже далек от реального бытия русских офицеров той эпохи, от обыденных опасностей и неустройства военного быта, общей неразберихи, плохого снабжения, воровства интендантов, грязи и ужаса тогдашних лазаретов, ежедневной встречи со смертью и жестокостью партизанской войны. Но в нем уже есть новые впечатления молодых офицеров, опыт войны отечественной и зарубежного похода, новое отношение к личности и ее переживаниям, временная свобода этой личности от тягостных скреп и условий военно-феодального государства, пусть выразившаяся в гусарском озорстве и молодечестве, пьянстве, дуэлях, волокитстве, бездумно-лихих налетах; появляются солдаты и казаки, крестьяне.

Герой Давыдова не просто стал лицом историческим, он делал эту историю, спасал Россию и Европу от Наполеона и уже поэтому имел все права на внимание к своим мыслям и чувствам. А чувства эти были кипением страстей, буйством молодой жизненной энергии, чего явно не хватало меланхолической лирике Жуковского. "Я был молод, как ты, но пламеннее тебя вдвое. Что я говорю вдвое? Во сто раз; во мне играли страсти более, чем в других моих товарищах", - писал Давыдов сыну Василию в 1837 году.

Война 1812 года заставила всех задуматься о внутренних основах русской жизни и судьбах конкретных людей, от общего перейти к частному, а это в свою очередь породило новую поэзию, взывавшую к лирическому сопереживанию. Все это уже принесло небывалый успех знаменитой поэме Жуковского "Певец во стане русских воинов" (1812), произведении переходном от оды к элегии. Но Давыдов пошел дальше и черты новой романтической героики удачно и новаторски объединил в поэтической автобиографии русского человека на войне, смелого, веселого, свободного, живущего сегодняшним днем и романтикой боя: "Война та же поэзия". Батюшков и Ф.Н.Глинка в своей военной лирике более конкретны, лучше передали реалии военного быта и боя, повседневный трагизм жизни русского солдата, горечь потерь и послевоенных разочарований. Но запомнился и полюбился всем именно давыдовский симпатичный, не без юмора (поэт не побоялся для его характеристики использовать "низкий" жанр скабрезной ирои-комической поэмы в духе В.И.Майкова и В.Л.Пушкина) обрисованный образ бесшабашного гусара-партизана, который двигался во времени, развивался вместе со своим создателем, становился глубже и серьезнее. Ибо от ранних "зачашных песен" Давыдов пришел к грустным и философическим военным элегиям "Полусолдат" (1826) и "Бородинское поле" (1829). Его герой весел, мудр и свободен, стал примером и поэтическим образцом для Языкова, Бенедиктова и более всего для безбоязненного и язвительного Лермонтова, не только создавшего свою гусарскую поэзию, но и оставившего замечательные слова дружеского привета, словно к Давыдову обращенные:

	Столетья прошлого обломок,
Меж нас остался ты один,
Гусар прославленных потомок,
Пиров и битвы гражданин.

Этот образ получил свое развитие и объяснение в военных записках Дениса Давыдова. Там появилось множество событий и реалий, дополняющих и поясняющих его поэзию. Гусарский генерал стал не только выдающимся русским поэтом, но и талантливым историком и теоретиком военного дела, членом Военного общества при Гвардейском главном штабе, где его товарищами стали знаменитый Жомини, Толь, Дибич, Бутурлин. Его дневники и записки превратились в политически острую публицистику, содержали смелые и глубокие суждения об историческом смысле великих событий, месте и значении человека в эпоху наполеоновских войн. Но офицерских дневников и военных историков в эпоху Отечественной войны 1812 года и после нее появилось много3, а в записках Давыдова надо видеть нечто иное, хотя они, конечно же, опираются на собственные записи, устные и письменные свидетельства очевидцев, официальные документы и частные письма из армии4.

Сравнивая их с новонайденными набросками и записями Давыдова 1812 - 1813 годов, легко убедиться, что поэт и здесь далеко уходит от обычной истории в духе официального летописца генерала А.И.Михайловского-Данилевского. Недаром он говорил, что Михайловский-Данилевский хороший историк и любит Россию, но не блещет литературным стилем. Сами же военные записки Давыдова написаны с подлинным литературным блеском, увлекательно и живописно, без академического занудства и дерущего горло официоза. "Образ изложения мыслей, свойственный автору нашему, носит отпечаток ума быстрого и светлого: живость мыслей и чувств пробивается сквозь сухость предмета и увлекает читателя", - говорил о них Вяземский.

Это мемуары, т.е. произведение художественное и, более того, полемическое, отстаивающее права автора на первенство в партизанской войне. Но русские летучие отряды успешно действовали уже в Семилетнюю войну, о необходимости партизанских действий против Наполеона мудрый стратег М.Б.Барклай де Толли говорил задолго до 1812 года. Даже шумный конфликт Давыдова с генералом Ф.Ф.Винцингероде объясняется тем известным фактом, что храбрый немец руководил первым большим партизанским отрядом и сделал для общего дела больше, нежели поэт-партизан с его сотней гусар и казаков. Но оскорбленный Барклай мрачно молчал, да и сухощавый Винцингероде не владел пером и даром сочинительства. А наш поэт увлеченно пишет роман своей боевой жизни в стихах и прозе, и потому в его военных записках надо видеть предварение и один из литературных источников "Войны и мира" Л.Н.Толстого (в зеркале этого романа, как известно, появился и сам Давыдов), а не строго документальное и объективное историческое свидетельство кабинетного ученого и штабного теоретика вроде Клаузевица или Жомини.

Получается не история, а скорее изящная словесность. Воспоминания о цесаревиче Константине Павловиче трудно назвать мемуарами, это памфлет, политическая сатира, написанная с блеском исторического романиста. И в то же время Давыдов как русский солдат и дворянин умеет отдать должное достойному противнику - вспомним мгновенный портрет французского маршала Ланна в описании тильзитской встречи или обращенные прежде всего к Пушкину великодушные слова о Наполеоне: "Забыта уже вражда к нему и гений его оценен бесспорно и торжественно". Поэт-партизан много сделал для такой оценки.

Как следует из самих названий, поэт, обратившись к военной прозе, часто творит в популярном в XVIII веке жанре "анекдота", то есть короткого занимательного рассказа о примечательных событиях, метких словах и оригинальных поступках замечательных русских людей, от Суворова до Ермолова. Сюда же попадают Наполеон, монархи, министры, союзные и вражеские полководцы и другие зарубежные знаменитости. Записки Давыдова превратились в галерею живых исторических лиц. И со всеми ними автор, так сказать, "на дружеской ноге".

Жанр этот, метко названный Пушкиным "разговорами", предельно откровенен, часто бесцензурен (недаром некоторые мемуары Давыдова впервые появились за границею), живет энергией устного слова, доверительного рассказа в дружеской офицерской компании и словно создан для такого самозабвенного говоруна и смелого изобретательного фантазера. Собраниями любопытнейших "анекдотов" и являются военные записки Дениса Давыдова. Именно поэтому их интересно читать и сегодня как свидетельство умного и даровитого современника, как великолепную русскую художественную прозу. А понятная их субъективность, невольная, а иногда и намеренная неточность - следствие художественности, самого склада давыдовского литературного дара.

Говоря сегодня о Денисе Давыдове, мы должны увидеть в нем, его поэзии и прозе все человеческое, слишком человеческое, вплоть до неизбежных, понятных и в чем-то симпатичных слабостей. Белинский о нем сказал: "Вот истинно русская душа - широкая свежая, могучая, раскидистая:" Вся Александровская эпоха, простодушная и героическая, отразилась в этом самобытном человеке и его замечательном творчестве. Сам поэт это знал и нам напомнил: "Видел Юпитера - Наполеона с его разрушительными перунами, видел сшибки полмиллиона солдат и 3000 пушек на трех и четырех верстовых пространствах, видел минуты, решавшие, быть или не быть России и независимости вселенной, быть или не быть Наполеону, видел и участвовал в этом, так что оставил по себе память".

Источник: Статьи Всеволода Сахарова.

 (150x180, 57Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

Давыдов Денис Васильевич

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:20 + в цитатник

Давыдов Денис Васильевич

Давыдов (Денис Васильевич) — ген.-лейт., известный поэт-партизан (1781 — 1839). Получил блестящее, для своего времени, домашнее воспитание. 1807 г. был началом боевого поприща Д. : назначенный адъюнтантом к кн. Багратиону, он участвовал почти во всех сражениях этой кампании. Зимою 1808 г. состоял в нашей армии, действовавшей в Финляндии, прошел вместе с Кульневым до Улеаборга, занял с казаками о-в Карлоэ и, возвратясь к авангарду, отступил по льду Ботнического залива. В 1809 г., состоя при кн. Багратионе, командовавшем войсками в Молдавии, Д. участвовал в разных делах с турками, а затем, когда Багратион был сменен гр. Каменским, поступил в авангард молдавской армии, под начальство Кульнева. При начале войны 1812 г. Д. состоял подполковником в ахтырском гусарском полку и находился в авангардных войсках ген. Васильчикова. Перед Бородинским сражением, Д. первый подал мысль о выгодах партизанских действий на сообщениях неприятеля и первый же начал их, с партиею всего в 130 коней. Быстрые его успехи убедили Кутузова в целесообразности партизанской войны, и он не замедлил дать ей более широкое развитие. Одним из выдающихся подвигов Д., за это время, было дело под с. Ляховым, где он, вместе с другими партизанами, взял в плен 2-х тысяч. отряд ген. Ожеро; затем под г. Копысом он уничтожил франц. кавалерийское депо, рассеял неприятельский отряд под Белыничами и, продолжая поиски до Немана, занял Гродно. С переходом границы, Д. поступил в корпус ген. Винцингероде, участвовал в поражении саксонцев под Калишем и, вступив в Саксонию с передовым отрядом, занял предместье Дрездена. В 1814 г. Д„ командуя ахтырским гусарским полком, находился в apмии Блюхера, участвовал с нею во всех крупных делах и особенно отличился в сражении при Ла Ротьере. В 1815 г. Д. был произведен в ген.-м.; потом занимал место начальника штаба сначала в 7-м, а потом в З-м корпусе. В 1827 г. с успехом действовал против персов, а в 1831 г. — против польских мятежников.
Как человек, Д. пользовался большими симпатиями в дружеских кружках. По словам кн. П. А. Вяземского, Д. до самой кончины сохранил изумительную молодость сердца и нрава. Веселость его была заразительна и увлекательна; он был душою и пламенем дружеских бесед. Литературная деятельность Д. выразилась в целом ряде стихотворений и в нескольких прозаических статьях. Из первых наибольшею известностью пользуются те, где он воспевает быт тогдашнего гусарства. Вино, любовные интриги, буйный разгул, удалая жизнь — вот содержание их. В таком духе написаны: “Послание Бурцову”, “Гусарский пир”, “Песня”, “Песня старого гусара”. На ряду с стихотв. вакхического в эротического содержания у Д. были стихотворения в элегическом тоне, навеянные, с одной стороны, нежною страстью к Е. Д. Золотаревой, с другой — впечатлениями природы. Сюда относится большая часть лучших его произведений последнего периода, как-то: “Море”. “Вальс”, “Речка”. Громкою известностью пользовалась “Современная песня” Д. Написанная в сатирическом тоне, эта пьеса была направлена на те слои современного Д. общества, в которых бродило недовольство существовавшим порядком вещей. Сатирическое направление сказалось и в некоторых других произведениях, более ранних, как-то: “Река и Зеркало”, “Голова и Ноги”, “Договоры” и нескольких эпиграммах. Поэтические произведения Д. не отличаются ни глубиной содержания, ни обработкой стиля, но имеют одно достоинство — оригинальность. Сам Пушкин придавал большую цену самобытности таланта Д. Кроме оригинальных произведений, у Д. были и переводные — из Арно, Виже, Делиля, Понс-де-Вердена, и подражания Вольтеру, Горацию, Тибуллу. В 1816 г. Д. был избран в члены “Арзамаса”, где получил прозвище “Армянина”. Прозаические статьи Д. делятся на две категории: статьи, носящие характер личных воспоминаний, и статьи историко-полемические. Из первых наиболее известны: “Встреча с великим Суворовым”, “Встреча с фельдм. гр. Каменским”, “Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау”, “Тильзит в 1807 г.”, “Дневники партизанских действий” и “Записки о польской кампании 1831 г.”. По ценности сообщаемых данных эти военные воспоминания и до сих пор сохраняют значение важных источников для истории войны той эпохи. Ко второй категории относятся: “Мороз ли истребил французскую армию”, “Переписка с Вальтер-Скоттом”, “Замечания на некрологию Н. Н. Раевского” и нек. др. Собрания сочинений Д. выдержали шесть изданий; из них наибольшею полнотой отличаются трехтомные изд. 1860 и 1893, под ред. А. О. Круглаго (прил. к журн. “Север”).

 (91x131, 8Kb)
Рубрики:  Жизнь замечательных людей

Метки:  

Дуэль Дуэльный Кодекс

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:14 + в цитатник

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Субъекты дуэли

1. Дуэль может и должна происходить только между равными.

2. Основной принцип и назначение дуэли — решить недоразумение между отдельными членами общей дворянской семьи между собою, не прибегая к посторонней помоши.

3. Дуэль служит способом отомщения за нанесенное оскорбление и не может быть заменена, но вместе с тем и не может заменять органы судебного правосудия, служащие для восстановления или защиты нарушенного права.

4. Оскорбление может быть нанесено только равным равному.

5. Лицо, стоящее ниже другого, может только нарушить его право, но не оскорбить его.

6. Поэтому дуэль, как отомщение за нанесенное оскорбление, возможна и допустима только между лицами равного, благородного происхождения. В противном случае дуэль недопустима и является аномалией, вторгаясь в область судебной компетенции.

7. При вызове дворянина разночинцем первый обязан отклонить вызов и предоставить последнему право искать удовлетворения судебным порядком.

8. При нарушении права дворянина разночинцем, несмотря на оскорбительность его действий, первый обязан искать удовлетворения судебным порядком, так как он потерпел от нарушения права, но не от оскорбления.

9. Если, несмотря на это, дворянин все-таки пожелает драться, то он имеет на это право не иначе, как с формального письменного разрешения суда чести, рассматривающего, достоин ли противник оказываемой ему чести.

10. Между разночинцами дуэль возможна, но является аномалией, не отвечая своему назначению.


Оскорбление
Оскорбление есть посягательство на чье-либо самолюбие, достоинство или честь. Оно может быть нанесено на словах, письменно или действием.

12. По степени тяжести, оскорбления бывают трех степеней: оскорбление простое или первой степени; оскорбление тяжкое или второй степени; оскорбление действием или третьей степени.

13. Степень тяжести оскорбления зависит, с одной стороны, от его природы, с другой, от видоизменяющих его обстоятельств.

14. Природа оскорблений зависит от нравственных объектов, против которых они направлены: самолюбие, достоинство или честь.

15. Видоизменяющие обстоятельства суть условия, в зависимости от которых и при которых нанесено оскорбление.



Степень тяжести оскорблений в зависимости от их природы
Оскорбления первой степени

16. Оскорбления, направленные против самолюбия, не затрагивающие честь, нарушения вежливости, несоблюдение известных обязанностей относительно лица, исполнение которых последнее вправе ожидать, суть оскорбления первой степени.



Оскорбления второй степени

17. Оскорбления, направленные против чести или достоинства лица, диффамация, оскорбительные жесты, не переходящие в область оскорбления действием, суть оскорбления второй степени.

18. Диффамация есть вменение известному лицу такого поступка, который не допускается правилами чести или не согласуется с достоинством данного лица.

19. Достоверность опорочивающих фактов не дает оскорбителю права уклоняться от удовлетворения, исключая тот случай, когда, следствием приписанного и доказанного факта, является бесчестие оскорбленного лица.

20. Оскорбительные жесты относятся тогда к оскорблениям второй степени,когда их следствием не было ни удара, ни прикосновения, ни попытки к тому.

21. Все оскорбительные жесты одного лица по отношению к другому,сделанные на расстоянии, исключающем всякую возможность прикосновения, суть оскорбления второй степени.

22. Угроза нанести оскорбление действием также составляет оскорбление второй степени.


Оскорбления третьей степени


23. Оскорбление действием, или третьей степени, есть реально выраженное агрессивное действие одного лица по отношению к другому.

24. Для наличности оскорбления действием необходимо прикосновение или попытка к тому,обнаруженная и неисполненная лишь по непредвиденным и не зависящим от оскорбителя обстоятельствам.

25. При оскорблении действием прикосновение равносильно удару. Степень тяжести оскорбления не зависит от силы удара. Нанесение поранения равняется оскорблению действием.

26. Попытка нанести оскорбление действием равносильна действию, если она успела обнаружиться и не была приведена в исполнение лишь по непредвиденным и не зависящим от оскорбителя обстоятельствам.

27. Бросание предмета в оскорбленное лицо равносильно оскорблению действием, независимо от результатов, если была фактическая возможность оскорбителю попасть в оскорбляемое лицо.

28. Устное заявление о нанесении оскорбления действием, заменяющее фактическое, есть оскорбление третьей степени.

29. Если в ответ на оскорбление действием оскорбленный нанесет также оскорбителю оскорбление действием, то это отнюдь не может считаться удовлетворением и оскорбленным остается получивший оскорбление первым.



Степень тяжести оскорблений в зависимости от видоизменяющих обстоятельств

30. Видоизменяющие обстоятельства суть условия, в зависимости которых и при которых нанесено оскорбление.

31. Обстоятельства придают оскорблению новое нравственное значение изменяющее степень его тяжести, основанную на самой природе оскорбления.

32. Обстоятельства, изменяющие степень тяжести оскорбления, зависят:
1) от личности оскорбленного;
2) от личности оскорбителя;
3) от способа нанесения оскорбления.

Личность оскорбленного

33. Степень тяжести оскорбления изменяется в зависимости от личности оскорбленного лица.

34. Тяжесть оскорбления, нанесенного женщине, повышается на одну степень. Оскорбление первой степени, нанесенное женщине, равносильно оскорблению второй степени, а оскорбление второй степени — третьей.

35. При неверности жены муж считается оскорбленным. Различается неверность моральная и телесная. В первом случае муж считается потерпевшим оскорбление второй степени, во втором — третьей.

36. Тяжесть оскорбления, нанесенного имени рода или памяти покойных родственников по восходящим линиям, повышается на одну степень.


Личность оскорбителя

37. Степень оскорбления меняется в зависимости от личности оскорбителя.

38. Все оскорбления, нанесенные женщиной, считаются оскорблениями первой степени.

39. Степень тяжести оскорблений второй и третьей степени, нанесенных недееспесобным лицом, понижается на одну степень.



Способы нанесения оскорбления

40. Оскорбления могут быть нанесены умышленно или неумышленно. В последнем случае, при извинениях, инцидент должен считаться исчерпанным.

41. Если лицо, оскорбленное неумышленно, не желает принять извинений оскорбителя, то оно лишается всех своих привилегий (по §§ 48—57), и все вопросы, касающиеся условий дуэли, решаются по взаимному соглашению секундантов или по жребию.

46. При взаимных оскорблениях одной и той же степени оскорбленным считается получивший оскорбление первым.

47. При взаимных оскорблениях различных степеней оскорбленным считается получивший более тяжкое оскорбление.



Права оскорбленного

48. Оскорбленный имеет определенные права, соответствующие тяжести нанесенного ему оскорбления.

49. При простом оскорблении оскорбленному принадлежит право выбора оружия, которое обязательно для его противника, причем остальные условия дуэли решаются секундантами по взаимному соглашению или по жребию.

50. Оскорбленный имеет право выбора для дуэли рода оружия: шпаг, пистолетов или сабель.

51. Право этого выбора распространяется лишь на один род оружия, которым пользуются в течение всей дуэли. Даже при взаимном желании противников переменить во время дуэли оружие, секунданты не имеют права согласиться на это, так как дуэль перестанет быть законной и переходит в область исключительных.

52. Неумение пользоваться оружием не может служить поводом для перемены избранного оскорбленным рода оружия; но если последний выберет шпаги или сабли для дуэли, и если оскорбитель не знаком с этим родом оружия или имеет телесный недостаток, не позволяющий ему пользоваться данным родом оружия, то дуэль будет происходить при слишком неравных условиях и, вследствие этого, оскорбленному рекомендуется, хотя он имеет право пользоваться избранным оружием, избрать пистолеты как оружие, уравновешивающее условия.

53. Если оскорбитель отказывается драться оружием, избранным оскорбленным, то он должен представить свои доводы суду чести, решение которого обязательно для обоих противников.

54. При тяжком оскорблении оскорбленному принадлежит право выбора оружия и рода дуэли, причем остальные условия дуэли решаются секундантами или по взаимному соглашению, или по жребию.

55. При тяжком оскорблении оскорбленному, кроме права выбора оружия, принадлежит право выбора между законными родами дуэли. При дуэли на пистолетах ему принадлежит право выбора одного из шести законных родов дуэли на пистолетах. При дуэли на шпагах или саблях он выбирает между непрерывной или периодической дуэлью, причем в последнем случае ему принадлежит право устанавливать продолжительность схваток и перерывов.

56. При оскорблении действием оскорбленный имеет право выбора оружия, рода дуэли, расстояния и пользования собственным оружием, причем остальные условия дуэли решаются секундантами или по взаимному соглашению, или по жребию.

57. При оскорблении действием оскорбленному, кроме права выбора оружия и рода дуэли, принадлежит право установлять расстояние и пользоваться собственным оружием, причем его противнику предоставляется также права пользования собственным оружием. Оскорбленный может отказаться от прав; пользования собственным оружием, и тогда выбор оружия решается по жребию При дуэли на пистолетах оскорбленный назначает расстояние, а при дуэли шпагах или саблях он выбирает между подвижной и неподвижной дуэлью.


Личный характер оскорблений и случаи замены

58. Оскорбления имеют личный характер и отомщаются лично.

59. Замена оскорбленного лица другим допускается только в случае недееспособности оскорбленного лица, при оскорблении женщин и при оскорблении памяти умершего липа.

60. Заменяющее лицо всегда отождествляется с личностью заменяемого пользуется всеми его преимуществами, принимает на себя все его обязанности «мест законное право совершать все те действия, которые совершил бы заменяемый, в случае своей дееспособности.

61. Недееспособность для права замены определяется следующими положениями:
1) заменяемый должен иметь более 60 лет, причем разница в возрасте с противником должна быть не менее 10 лет. Если физическое состояние заменяемого дает ему возможность лично отомстить за полученное оскорбление, и если он на то изъявляет свое согласие, то он имеет право не пользоваться правом замены;
2) заменяемый должен иметь менее 18 лет:
3) заменяемый должен иметь какой-нибудь физический недостаток, не позволяющий ему драться как на пистолетах, так и на шпагах и саблях;
4) неумение пользоваться оружием ни в коем случае не может служить поводом для замены или отказа от дуэли.


Лица, имеющие право заменять. Замена при оскорблениях, нанесенных недееспособному лицу

62. При оскорблениях, нанесенных недееспособному лицу, право замены принадлежит исключительно родственникам.

63. Замена основана на естественной привязанности родственников, связанных узами крови настолько тесно, что посягательства на честь одного являются такими же для другого.

64. Замена допускается при следующих степенях родства: сын имеет право заменять отца, внук деда, правнук прадеда и наоборот: отец сына, дед внука и прадед правнука; брат брата, племянник дядю и наоборот; двоюродный брат двоюродного брата и так далее до троюродных степеней родства включительно. Зять тестя и наоборот. Замена при дальнейших степенях родства не допускается.

65. Заменяющим может быть только ближайший существующий, дееспособный родственник) наличность которого устраняет всех остальных.

66. В случае неприязненных отношений оскорбленного к ближайшему родственнику или отсутствия ближайшего родственника, право замены переходит к следующему ближайшему родственнику.

67. Наличность неприязненных отношений или отсутствия ближайшего родственника должна быть известна и подтверждена секундантами в протоколе.

68. При наличности несколькихродственников, находящихся в одинаковой степени родства с заменяемым, право выбора одного из них принадлежит последнему.

69. Замена друга другом допускается только в случае, если у заменяемого нет родственников указанных степеней родства, причем наличность, действительность и давность дружеских отношений должна быть известна и подтверждена секундантами в протоколе.


Замена при оскорблениях, нанесенных женщине

70. Оскорбление, нанесенное женщине, ее лично не касается, а непосредственно падает на ее естественного защитника, который и становится оскорбленным лицом, причем степень тяжести оскорбления повышается на одну степень.

71. Нравственное и честное поведение женщины является необходимым условием для допустимости дуэли.

72. Обязанность замены при оскорблении, нанесенном женщине, лежит и на ее ближайшем дееспособном родственнике, наличность которого устраняет всех остальных.

73. При наличности нескольких родственников, находящихся в одинаковой степени родства с заменяемой, право выбора одного их них принадлежит последней.

74. Если женщина, имеющая близкого дееспособного родсгвекника, будет оскорблена в то время, когда ее сопровождает лицо, с которым она находится в далекой степени родства или вовсе не находится в родстве, то право требования удовлетворения за нанесенное оскорбление принадлежит сопровождающему ее лицу.

75. В случае вызова оскорбителя сопровождающим женщину лицом и ближайшим ее родственником, преимущество предоставляется сопровождающему лицу, а вызов родственника должен быть отклонен по правилу: ^одно удовлетворение за одно оскорбление».

76. Если в момент нанесения оскорбления женщина будет без сопровождающего лица, то право требования удовлетворения за нанесенное оскорбление принадлежит любому из присутствующих посторонних лиц.

77. При заочном оскорблении женщины любое из присутствующих лиц имеет право заступиться за нее и потребовать от оскорбителя удовлетворения за нанесенное оскорбление. Если никто из присутствующих лиц не заступился и не потребовал удовлетворения от оскорбителя, то каждое другое лицо, узнавшее впоследствии о нанесенном оскорблении, имеет право требовать за него удовлетворение, являясь в обоих случаях естественным защитником оскорбленной женщины.

78. В обоих вышеуказанных случаях, §§76 и 77, в случае вызова оскорбителя также и ближайшим родственником, преимущество предоставляется родственнику и вызов постороннего лица должен быть отклонен по правилу: «одно удовлетворение за одно оскорбление».

79. Если женщина не имеет родственников и в момент нанесения оскорбления ее никто не сопровождал, она имеет право обратиться к любому лицу, которое делается ее естественным защитником и пользуется правом замещения.

Замена при оскорблениях, нанесенных памяти умершего лица

80. Оскорбление, нанесенное памяти умершего липа, есть оскорбление, нанесенное семье усопшего, членам коей принадлежит право охранять память покойного и требовать удовлетворения за нанесенное его памяти оскорбление.

81. Для допустимости дуэли умершее лицо, память коего оскорблена, должно было обладать при жизни всеми свойствами, необходимыми субъекту дуэли,дляправаличнотребоватьудовлетворения,согласн 122—131.

82. Право требовать удовлетворение за оскорбление, нанесенное памяти умершего лица, принадлежит одному, любому из родственников всех степеней родства, носящих его имя, или одному из остальных родственников, не носящих его имя, в последнем случае до двоюродных степеней родства включительно.

83. Родственник, желающий быть заместителем, должен удовлетворять всем условиям, требующимсядляправавызова,согласн 122—131.

84. Должно отличать частную жизнь умершего лица, оскорбительные суждения о которой являются оскорблением семьи, от деятельности общественной,литературной и политической, которая является достоянием истории и критика которой не является оскорблением.

Личный характер оскорблений и случаи ответственности других лиц

85. Оскорбления имеют личный характер и каждое лицо ответственно за нанесенное им оскорбление.

86. За оскорбления, нанесенные недееспособными лицами и женщинами, ответственны другие лица.

87. В обоих случаях ответственное лицо отождествляется с личностью оскорбителя, принимает на себя все его обязанности, пользуется всеми его преимуществами и имеет законное право совершать все те действия, которые совершил бы заменяемый в случае своей дееспособности.

88. Недееспособность оскорбителя для ответственности других лип определяется следующими положениями:
1) оскорбитель должен иметь более 60 лет, причем разница в возрасте с оскорбленным должна быть не менее 10 лет, и физическое состояние не дает возможности оскорбителю лично отвечать за нанесенное оскорбление. Если физическое состояние оскорбителя дает ему возможность лично отвечать за нанесенное оскорбление, то лицо, заменяющее его, как недееспособное, освобождается от ответственности, причем определение освобождения от ответственности может состояться только по определению суда чести;
2) оскорбитель должен иметь какойнибудь физический недостаток, не позволяющий ему драться как на пистолетах, так и на шпагах и саблях; 3) неумение пользоваться оружием ни в коем случае не может служить поводом ни для ответственности другого лица, ни для отказа от дуэли.


Лица, несушие ответственность. Ответственность при нанесении оскорбления недееспособными лицами

89. Ответственность при нанесении оскорбления недееспособным лицом падает на его ближайшего дееспособного родственника по восходящей и нисходящей линии и на родных братьев.

90. Ответственным является только ближайший существующий дееспособный родственник, наличность которого освобождает всех остальных от ответственности.

91. В случае неприязненных отношений оскорбителя к ближайшему родственнику или продолжительного отсутствия последнего, ответственность падает на следующего ближайшего родственника.

92. Наличность неприязненных отношений или отсутствие ближайшего родственника должны быть известны и подтверждены секундантами в протоколе.

93. При наличности нескольких родственников, находящихся в одинаковой степени родства с недееспособным оскорбителем, право выбора одного из них в качестве заместителя принадлежит оскорбителю.

94. Степень тяжести оскорблений второй и третьей степени, при нанесении их недееспособным лицом, понижается на одну степень.


Ответственность при нанесении оскорбления женщиной

95. Ответственность при нанесении оскорбления женщиной падает на ее ближайшего дееспособного родственника, до троюродных степеней родства включительно, наличность которого освобождает всех остальных от ответственности.

96. Если женщина нанесет оскорбление в то время, когда ее сопровождает лицо, с которым она находится в далекой степени родства или вовсе не находится в родстве, то оскорбленный имеет право требовать удовлетворения или от ее ближайшего дееспособного родственника или от сопровождающего ее лица.

97. Если оскорбленный потребует удовлетворения от сопровождающего лица, и если ближайший дееспособный родственник изъявит желание лично отвечать за оскорбление, нанесенное его родственницей, то оскорбленный должен взять обратно вызов, обращенный к сопровождающему лицу, который обязан на это согласиться, и драться с ближайшим родственником.

98. Все оскорбления, нанесенные женщиной, включая оскорбления действием, считаются оскорблениями первой степени.


Одно удовлетворение за одно оскорбление

99. За одно оскорбление должно и может быть только одно удовлетворение.

100. Если за одно оскорбление последует два или несколько вызовов, то может и должен быть принят только один. Остальные должны быть отклонены.

101. Вызов, сделанный от имени нескольких лиц, всегда должен быть отклонен, и получившему его предоставляется право выбора одного из вызвавших его, уже обязательного для последнего.


Коллективное оскорбление

102. Коллективным оскорблением называется оскорбление одним лицом:
1) корпорации или общества как такового или
2) лиц, состоящих членами корпорации или общества.

103. В первом случае оскорбленной корпорации или обществу принадлежит право послать одного из своих членов требовать удовлетворения за нанесенное оскорбление.

104. Корпорация не имеет права выбирать своего представителя, а выбор последнего решается по жребию, причем жребий бросается между всеми членами данной корпорации.

105. Оскорбитель имеет право отклонить вызов избранного представителя корпорации.

106. Если корпорация имеет главу, который считает оскорбление нанесенным ему лично, то он имеет право лично требовать удовлетворения, и оскорбитель не вправе отклонить вызов.

107. Во втором случае члены оскорбленной корпорации или общества имеют право избрать своего представителя, вызов которого оскорбитель не вправе отклонить.


Оскорбление обществом одного лица

108. При оскорблении, нанесенном обществом одному лицу, оскорбленный имеет право потребовать удовлетворения от любого из его членов по своему усмотрению, причем избранный не имеет права отклонить вызов.


Исключения из правила «Одно удовлетворение за одно оскорбление»

Оскорбление имени рода


109. При оскорблении, нанесенном имени рода, все его члены, являясь оскорбленными лично, имеют право, все по очереди, требовать удовлетворение за нанесенное оскорбление.

110. Порядок вызовов зависит от воли членов оскорбленного рода.

111. Тяжесть оскорбления, нанесенного имени рода, повышается на одну степень.


Оскорбление с указанием на третьих лиц

112. Если одно лицо получило от другого вызов за сообщение о нем чегонибудь оскорбительного и если оно укажет третье лицо, передавшее ему этот факт, то оно этим не освобождается от ответственности перед оскорбленным, который имеет право требовать удовлетворения от любого из них или от обоих.

113. Оскорбленный имеет право требовать удовлетворение от лица, давшего относительно него оскорбительный приказ или поручение.


Ответственность журналистов

114. За напечатанную оскорбительную статью несет ответственность автор.

115. Если оскорбительная статья подписана, то подписавший ее считается автором, пока не доказано противное, и несет один за нее ответственность.

116. Если статья подписана подставным лицом, то ответственными являются и настоящий автор, и подставное лицо, и оскорбленный имеет право требовать удовлетворения от любого из них, но не от обоих.

117. В пяти случаях отвстственным является также редактор:
1)когда подписавший статью отказывается дать удовлетворение;
2) когда подписавший статью скрывается;
3) когда дуэль с ним является в данное время невозможною;
4) когда дуэль с ним недопустима вследствие его недееспособности;
5) если доказано, что статья подписана подставным лицом и что за подписавшим ее скрывается другое неизвестное лицо.

118. В этих пяти случаях, когда дуэль с автором статьи невозможна, ответственным является редактор, который, разрешив напечатать оскорбительную статью, сделался соучастником лица, написавшего ее и, как таковой, обязан дать удовлетворение.

119. Если оскорбительная статья не подписана или подписана только инициалами, или псевдонимом, или подставным лицом, то редактор, при требовании оскорбленного, обязан назвать имя автора. Если он не хочет или не может удовлетворить этому требованию оскорбленного, то он сам является ответственным за оскорбление.


Последовательные оскорбления

120. При последовательных оскорблениях, нанесенных одним лицом нескольким другим, причем степень тяжести всех нанесенных оскорблений одна и та же, первенство, в праве получения удовлетворения, принадлежит лицу, получившему первым оскорбление.

121. При последовательных оскорблениях различных степеней первенство в праве требования удовлетворения принадлежит получившему наиболее тяжкое оскорбление.


Лица, между которыми и с которыми дуэль недопустима

122. Дуэль недопустима между лицами неравного происхождения.

123. Дуэль недопустима между родственниками по восходящей и нисходящей линиям и родственниками до двоюродных степеней родства включительно.

124. Дуэль при участии недееспособного лица, определяемого по §§61 и 88, недопустима.

125. Лицо, обратившееся к суду, лишается права вызова, причем взявший обратно жалобу, поданную в суд, не приобретает этим раз потерянное право вызова.

126. Должник имеет право требовать удовлетворения от своего кредитора лишь по уплате долга.

127. Лицо, отказавшее раз в удовлетворении за нанесенное оскорбление, без определения суда чести, лишается права вызова, причем, если это лицо нанесет оскорбление другому, то последнее вправе не требовать от оскорбителя удовлетворения, а обратиться к суду.

128. Лицо, нарушившее раз правила дуэли, причем это нарушение должно быть внесено в протокол, лишается права вызова, причем, если это лицо нанесет оскорбление другому, то последнее вправе не требовать удовлетворения от оскорбителя, обратиться к суду.

129. Если имеются сомнения в честности противника, решение суда чести определяет, имеет ли данное лицо право вызова. Ссылка на бесчестность недопустима без наличности фактических доказательств.

130. Лицо, совершившее бесчестный поступок, на которое имеются фактические опорочивающие доказательства, лишается не только права вызова, но вообще права участия в дуэли. Если это лицо нанесет оскорблен не другому, то последнее обязано не требовать удовлетворения, а обратиться к суду.

131. Во всех вышеуказанных случаях отказ от дуэли или обращение к суду, вместо требования удовлетворения, должны являться следствием решения суда чести, а не единоличного решения оскорбленного или оскорбителя.


Роды дуэлей

132. Существуют три рода дуэлей: законные, исключительные и по секретным мотивам.

133. Основное различие между ними состоит в том, что ни один из противников не вправе отказаться от законного рода дуэли, основываясь на его природе, в то время как каждый из них вправе не принять исключительной дуэли.


Законные роды дуэлей

134. Законные дуэли могут происходить только на пистолетах, шпагах и саблях.

135. В течение всей дуэли противники должны употреблять один какой-нибудь из вышеуказанных родов оружия и менять род оружия в течение дуэли не имеют права, так как в противном случае дуэль перестает быть законной и переходит в область исключительных.

136. Все условия дуэли должны быть занесены в протокол встречи, §§ 200 — 208, а весь ход дуэли описан в протоколе поединка, §§ 209 — 214, причем оба протокола должны быть подписаны противниками и секундантами.

137. Законные виды дуэлей на шпагах, пистолетах и саблях описаны ниже в отделах о соответствующих дуэлях.


Исключительные дуэли

138. Все дуэли, условия которых не сходны с условиями перечисленных выше законных дуэлей, являются исключительными и могут быть не принятыми каждым из противников, причем этот отказ не является нарушением дуэльного права и не влечет за собой никаких позорящих последствий.

139. Секунданты, которые содействуют исключительной дуэли, нарушают дуэльное право и делают неосторожность, принимая на себя ответственность в случае смерти или поранения одного из противников.



Дуэли по секретным мотивам

140. Если стороны отказываются объяснить секундантам мотивы вызова, то секундантам рекомендуется отказать противникам в своем содействии.

141. Если секунданты считают себя не вправе отказать в своем содействии, то они должны потребовать от противников заявления под честным словом и подтверждения своею подписью, что мотивы поединка не могут быть оглашены по причинам личного характера.


Секунданты

142. Секунданты являются в течение дуэли судьями противников и, как таковые, должны быть равного с ними происхождения. Секундант разночинец может быть не признан противной стороной.

143. Секундант должен обладать следующими обязательными качествами:

1) честностью;

2) беспристрастием;

3) отсутствием личных выгод в исходе данного дела;

4) физическими и умственными качествами, необходимыми для достойного выполнения своего назначения.

144. Причины, не допускающие быть секундантом, те же, что и для субъектовдуэли, §§ 122—131.

145. Секунданты должны быть беспристрастными и не должны иметь никакого личното интереса в предстоящем деле, который мог бы повлиять на их совесть и свободу действий. Поэтому родственники одного их противников по восходящей и нисходящей линиям и родственники до двоюродных степеней родства включительно не могут быть секундантами.

146. Люди, недееспособные по §§ 61 и 88 или имеющие какой-нибудь физический недостаток, не дающий им возможность вполне осуществить возложенные на них обязанности, не могут быть секундантами и могут быть не признаны противной стороной.


Суд чести


147. Все спорные вопросы, все недоразумения, происходящие между противниками или секундантами во время переговоров или в течение дуэли, разрешаются судом чести.

148. Суд чести должен состоять из трех лиц, из коих противники или секунданты избирают двоих, каждая сторона одного, которые в свою очередь избирают третье лицо, председателя.

149. Как нежелательное исключение, допускается со взаимного согласия противников и секундантов предоставление одному лицу права разрешения спорных вопросов, заменяющее постановление суда чести.

150. В первом случае противники, а втором случае противники и секунданты должны дать судьям письменные полномочия для права разрешения одного или нескольких спорных вопросов.

151. Решения суда чести и единоличного судьи обязательны для противников и секундантов, и безапелляционны.

152. Решения суда чести или единоличного судьи, не получивших полномочий от противных сторон или превысивших их, не обязательны для противников.

153. Судьи разрешают спорные вопросы по законам чести и дуэльного права. Они не имеют права руководствоваться личным мнением в тех вопросах, которые определены законами чести и дуэльным правом; они обязаны им подчиняться.

154. Причины, не допускающие быть судьей в суде чести, те же, что и для субъектовдуэли, §§ 122—131.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Вызов


155. Получив оскорбление, оскорбленный должен заявить своему противнику: «Милостивый Государь, я пришлю Вам своих секундантов».

Если противники незнакомы друг с другом, они обмениваются карточками и адресами.

156. Вызов может последовать не только тотчас после нанесения оскорбления, но может быть послан в течение 24-х часов, причем этот срок может быть увеличен, если на то имеются уважительные причины.

157. Если вызов последовал не тотчас после оскорбления, то он должен быть сделан не лично, а письменно или через секундантов.

158. После нанесения оскорбления и вызова все личные сношения между противниками должны прекратиться, и они могут сноситься друг с другом не иначе, как через секундантов.

159. Противники ни под каким предлогом не должны являться друг к другу с целью вызова, установления условий дуэли или попыток к примирению.


Обязанности секундантов к их доверителям

160. Лица, к которым противники обращаются с просьбой быть их секундантами, должны потребовать, чтобы их доверитель подробно изложил бы им причины и обстоятельства нанесения оскорбления и вызова.

161. Секундант является поверенным своего доверителя и обязан хранить в тайне сообщенные ему факты, мысли и желания.

162. Если сделанные ему предложения не согласуются с его принципами чести, то он должен отказать в своем содействии; но он не имеет права разглашать сообщенные ему факты.

163. Нескромность секунданта или лица, которому была предложена эта обязанность, но который не принял ее, дает доверителю право потребовать и от него удовлетворения.

164. Если данные лица считают для себя возможным принять обязанности секундантов, то они должны получить от доверителя устные или письменные инструкции, в пределах которых они обязаны действовать.


Обязанности противников относительно секундантов

165. Противники обязаны сообщить с полным доверием лицам, которых они просят быть секундантами, все подробности о причине и обстоятельствах вызова.

166. Противники обязаны дать точные полномочия своим секундантам.

167. Существуют три различных вида полномочий секундантов:
1) Избранные и посвященные в дело секунданты имеют право направлять ход дела по своему усмотрению. Они решают дело примирением или поединком, на условиях желательных для них и обязательных для их доверителя, который не имеет права ни изменять, ни отвергать их.

2) Секунданты действуют совершенно пассивно, в пределах данных им полномочий, слепо им подчиняясь.

3) Секунданты имеют право прений, а их доверитель — право утверждения или отказа. Общепринятым является третий вид полномочий.


Обязанности секундантов относительно противной стороны

168. Секунданты оскорбленного должны первыми явиться к противнику.

169. Секунданты, являющиеся к противнику для переговоров или передающие устный вызов, должны объявить противнику коротко и вежливо, что они явились требовать, чтобы он взял свои слова обратно и извинился бы, или дал удовлетворение посредством оружия.

170. В случае отказа оскорбителя от принесения извинений, секунданты обязаны, отнюдь не обсуждая с противником условий дуэли и не входя в спор, просить последнего указать им двух его секундантов.

171. Если вызов сделан письменно, секунданты должны удостовериться, что он посылается в виде письма, кратко формулированного и без оскорбительных выражений.

172. Если противник, получающий вызов, вступает в спор, отказывается от немедленного ответа, не хочет принять дуэли или указать на своих секундантов, предъявители вызова немедленно удаляются и составляют протокол об отказе от дуэли.

173. Если секунданты не застанут оскорбителя дома, то они оставляют ему свои карточки с адресами и просят его указать час и место для встречи с ним лично или с его секундантами.

174. Если секунданты не получат ответа в течение 24-х часов, они посылают противнику заказное письмо, в котором предупреждают, что в случае неполучения ответа в течение двадцати четырех часов, с момента получения письма, они сочтут это молчание за отказ от дуэли.


Обязанности секундантов относительно друг друга


175. Утвержденные секунданты обеих сторон назначают время свидания для переговоров.

176. Секунданты оскорбленното идут первыми к секундантам противной стороны для назначения времени свидания.

177. Встретившиеся секунданты немедленно обязаны предъявить свои полномочия.


Обязанности секундантов во время переговоров

178. Секунданты должны точно определить и выяснить все обстоятельства и причины вызова.

179. Следствием может явиться двоякий исход дела:
1) секунданты могут решить, что налицо не имеется оскорбления, достаточно мотивирующего поединок;
2) секунданты могут признать нанесенное оскорбление достаточным для необходимости дуэли.

180. Если четверо секундантов решат, что нанесенное оскорбление не есть основание для дуэли, они составляют и подписывают протокол. Каждый из противников получает по экземпляру для охраны своей чести.

181. Решение этого протокола не обязательно для противников. Если они дали своим секундантам полномочия, оставляя за собой право утверждать или отвергать их решение, или если они находят, что секунданты превысили свои полномочия, то противники имеют право не признать их решение и выбрать новых секундантов.

182. Если секунданты найдут оскорбление достаточным, то они должны придти к соглашению относительно ряда нижеследующих пунктов, причем они должны употребить все усилия, чтобы секунданты противной стороны согласились бы с их доводами.

183. Секунданты выясняют вопросы:
1) относительно автора, кодекс которого служил бы им руководством;
2) относительно личности субъектов дуэли;
3) относительно допустимости дуэли между ними по вопросам происхождения, §§ 1—9, и случаев недопустимости дуэли по §§ 122—131;
4) относительно наличности оскорбления, § 1 1:
5) относительно того, кто из противников оскорбленный и кто оскорбитель, §§ 42—47;
6) относительно степени тяжести оскорбления, §§ 12—41:
7) относительно применимости правил о замене или ответственности, §§ 58—98;
8) относительно применимости правила: «одно удовлетворение за одно оскорбление», §§ 99—121.

184. Секунданты не имеют права решать какие-либо спорные вопросы по жребию, так как их решение должно являться следствием фактов, а не случая.

185. За разрешением всех спорных вопросов секунданты должны обращаться к решению суда чести.

186. Придя к сотлашению относительно каждого из вышеуказанных пунк тов, секунданты немедленно вносят их в протокол.

187. Выяснив все обстоятельства дела, секунданты должны приложить все усилия с целью добиться примирения противников, если только оно возможно. Возможны два случая. Оскорбитель соглашается принести оскорбленному извинения, и секунданты добиваются примирения противников: оскорбитель не желает принести извинения.и примирение невозможно. Секунданты достигают примирения противников

188. При своих попытках окончить дело примирением, секунданты оскорбленного должны убедиться, соответствует ли предлагаемое удовлетворение степени тяжести нанесенного оскорбления.

189 Лицо, нанесшее оскорбление, недолжно отказывать,если секунданты, вполне исследовав дело, посоветуют ему кончить его примирением, совместимым с его честью, заявив при этом, что в подобном случае они поступили бы так же, подтверждая свое заявление в протоколе.

190. Если оскорбитель согласен дать такое удовлетворение, которое по заявлению всех четырех секундантов, готовых подтвердить это письменно, удовлетворило бы их в подобном же случае, и оскорбленный не принимает такого удовлетворения, то он не пользуется более привилегиями, предоставляемыми оскорбленному, и выбор оружия и все условия дуэли решаются по жребию.

191. При оскорблении действием извинения не допускаются.

192. Действительны только извинения, сделанные в присутствии всех секундантов.

193. Извинения на месте поединка не допускаются.

194. Извинения допускаются только до подписания противниками протокола встречи.

195. При запоздалых извинениях оскорбленный может их не принять, не лишаясь своих привилегий.

196. При состоявшихся извинениях секунданты составляют и подписывают протокол и вручают по одному экземпляру противникам.

Секунданты не добиваются примирения

197. Если секунданты не добиваются примирения, то только тогда, а не раньше, секунданты оскорбленного объявляют, какой род оружия, дуэли и расстояние выбрал их доверитель, смотря по тем привилегиям, которыми он пользуется, и определяют остальные условия дуэли.

198. Секунданты приходят к соглашению относительно места, дня и часа дуэли, причем срок между переговорами и дуэлью должен быть назначен возможно кратким. Решение этих вопросов предоставляется секундантам, которые должны настаи вать на принятии часа, более удобного их доверителю.


Протокол


199. При каждой дуэли для ее законности необходимы два протокола:

1) протокол встречи, составляемыйдо дуэли;

2) протокол поединка, составляемый после окончания дуэли.


Протокол встречи

200. В протокол встречи заносятся все условия дуэли.

201. Вовремя переговоров секундантов каждый решенный вопрос вносится в протокол, и тогда этот вопрос становится условием.

202. Протокол становится обязательным, когда он будет подписан секундантами и противниками.

203. Протокол исключает все недоразумения, все разногласия на месте дуэли или в течение ее и определяет ответственность противников и секундантов.

204. Протокол должен быть составлен в двух экземплярах, и оба должны быть подписаны и утверждены секундантами и противниками.

205. Условия, помещенные в протоколе, должны быть точно выполнены, и секунданты не имеют права допустить на месте дуэли, чтобы противники, даже со взаимного соглашения, внесли бы в протокол малейшее изменение. Исключения возможны только в случае препятствия со стороны какой-либо высшей силы, не зависящей от воли или желания противников или секундантов.

206. Все условия дуэли должны быть внесены в протокол встречи. Из этих условий одни общи всякой дуэли, другие присущи каждому роду оружия в отдельности.

207. Условия, общие всякой дуэли, перечислены в § 183, причем они должны быть внесены в протокол в указанном порядке.

208. Условия, присущие каждому роду дуэли в отдельности, также должны вноситься в протокол в указанном порядке.


Протокол поединка


209. В протоколе поединка описывается со всеми малейшими подробностями весь ход дуэли.

210. Секунданты составляют немедленно по окончании дуэли и на самом поле поединка протокол поединка в двух экземплярах, по одному для каждого противника. Каждый экземпляр должен быть подписан четырьмя секундантами.

211. В протоколе поединка должны быть указаны час, место, продолжительность дуэли, точно описан весь ее ход, степень тяжести и место нанесения поранений, словом, все подробности и отдельные случаи, происшедшие в течение дуэли, должны быть отмечены точно и подробно.

212. Секунданты не имеют права отказаться подписать протокол, констатирующий совершившиеся факты. Когда редакция протокола закончена, утверждена и подписана секундантами, никто из них не имеет более права делать какие-нибудь изменения или добавления.

213. Если какой-либо инцидент в течении дуэли ускользнул от внимания одного из секундантов, то последний имеет право не подтверждать его, полагаясь исключительно на слова другого, а может сделать в протоколе оговорку по этому поводу.

214. В случае разногласия междусекундантами относительно одного или нескольких вопросов, обе стороны имеют право внести в один протокол две различные редакции описания известного факта или составить два различных протокола, которые они обязаны представить решению суда чести, который должен утвердить один из них или составить новый, приняв во внимание и разрешив спорные вопросы.


Поведение противников на месте поединка

215. Прибыв на место поединка, противники должны поклониться друг другу и секундантам противника.

216. Всякий разговор между противниками воспрещен. Если одна сторона имеет что-либо сообщить другой, это исполняют секунданты,

217. Получив оружие, противники должны молчать в течение всей дуэли. Всякие замечания, насмешки, восклицания, крики абсолютно не допускаются.

218. Противники в продолжение всей дуэли обязаны беспрекословно исполнять все приказания секундантов.

219. Заставлять ждать себя на месте поединка крайне невежливо. Явившийся вовремя обязан ждать своего противника четверть часа. По прошествии этого срока, явившийся первым имеет право покинуть место поединка и его секунданты должны составить протокол, свидетельствующий о неприбытии противника. Любезности противника, прибывшего первым, предоставляется прождать еще лишние четверть часа.

220. В случае, если какое-нибудь непреодолимое препятствие лишает одного из противников возможности явиться вовремя, то его секунданты должны возможно скорее предупредить секундантов противника, и сговариваться с ними относительно назначения дуэли в другое время.

221. В случае категорического отказа противника, прибывшего первым, назначить другое время для дуэли или при сомнении в законности приведенной причины опоздания, решение вопроса предоставляется суду чести.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ДУЭЛЬ НА ШПАГАХ

Выбор места для дуэли

222. При дуэли на шпагах место поединка должно быть выбрано секундантами до дуэли и упоминание о выборе должно быть сделано в протоколе переговоров.

223. При дуэли на шпагах следует выбирать тенистую аллею или лужайку, защищенную от солнца, ветра, пыли, достаточной величины, ровную, с твердой почвой.

224. Величина поля поединка должна быть в длину не менее 40 шагов и в ширину не менее 12 шагов. Границы поля должны быть ясно обозначены.

225. Противники должны в равной мере терпеть от недостатков места, погоды и всех внешних обстоятельств.

226. Места противников на поле поединка всегда распределяются по жребию.


Одежда противников

227. При дуэли на шпатах противники дерутся предпочтительно с обнаженным торсом.

228. Если условие это невыполнимо, вследствие состояния погоды или здоровья одного из противников, то допускается рубаха и жилет, не могущие задержать удара шпати; крахмальное белье не допускается.

229. Перед началом дуэли противники снимают с себя медальоны, медали, бумажники, кошельки, ключи, пояса, помочи и т.д., то есть все, что может задержать острие шпати.

230. Противники, носящие пояс, бандаж или какую-нибудь иную хирургическую повязку, обязаны сделать заявление об этом до окончательного подписания протокола поединка.

Секунданты устанавливают:
1) что повязка требуется состоянием здоровья;
2) что размеры ее не превышают обыкновенной величины.

231. Противники имеют право иметь, независимо один от другого, вовремя дуэли обыкновенные замшевые или лайковые перчатки без подкладки.

232. Употребление фехтовальных перчаток допускается исключительно по взаимномусоглашению, котороедолжнобытьзанесеновпротокол.

233. Перед началом дуэли противники обязаны допустить секундантов противной стороны осмотреть их с целью удостовериться в соблюдении указанных в §§ 229, 230 условий.
Секунданты обязаны всегда исполнять эту формальность.


Виды дуэлей на шпагах.
Подвижная н неподвижная дуэли


234. Существуют два вида дуэлей на шпагах: подвижная и неподвижная.

235. При подвижной дуэли каждый из противников имеет право передвигаться, отступать и наступать по всему полю поединка.

236. При неподвижной дуэли левая нога противников должна постоянно находиться на определенном отмеченном месте. Отступать не разрешается.

237. Если при неподвижной дуэли один из противников отступит более чем натри шага, то дуэль прекращается и в протокол заносится, что дуэль была прекращена вследствие того, что один из противников нарушил ее условия.

238. Право выбора между подвижной и неподвижной дуэлью принадлежит, при оскорблении действием, оскорбленному, а при простом или тяжком оскорблении секундантам, которые, во время переговоров, решают с общего согласия этот вопрос, принимая во внимание возраст, здоровье и желание противников.


Непрерывная и периодическая дуэли

239. Существуют два вида дуэлей на шпагах: непрерывная и периодическая.

240. Непрерывная дуэль продолжается без перерывов до тех пор, пока один из противников не будет обезоружен или не будет ранен.

241. Периодическая дуэль состоит из правильных периодических схваток и перерывов, продолжающихся определенное время и прекращающихся по команде руководителя.

242. Право выбора между непрерывной и периодической дуэлью принадлежит при простом оскорблении секундантам, которые во время переговоров решают с общего согласия этот вопрос, принимая во внимание возраст, здоровье и желание противников, а при тяжком оскорблении или оскорблении действием принадлежит оскорбленному, причем последнему принадлежит право определить продолжительность схваток и перерывов.


Продолжительность схваток и перерывов при периодической дуэли

243. При периодической дуэли продолжительность схваток и перерывов должна быть заранее определена и занесена в протокол.

244. Продолжительность схваток колеблется от 3 до 5 минут: продолжительность перерывов пропорциональна времени схваток, но не может превышать 5 минут.

245. При периодической дуэли руководитель или его помощник следят по часам за продолжительностью схваток и по истечении условного срока прерывают дуэль командой «стойте», прибегая, в случае необходимости, к активному вмешательству.

246. По этой команде противники обязаны немедленно прекратить дуэль.

247. Руководитель становится между противниками, и секунданты отводят их на несколько шагов назад.

248. По окончанию срока перерыва, противники становятся на свои прежние места в центре поля, а не остаются на том месте, где они находились в момент перерыва, причем формальности, указанные для начала дуэли, повторяются, и по команде «начинайте» дуэль возобновляется.

249. Руководитель или секунданты не имеют права прервать дуэли, когда один из противников утомится.


Применение правой и левой руки

250. Противники имеют право драться или правой, или левой рукой по своему желанию.

251. Право попеременно драться, то правой, то левой рукой, может быть дано только с общего согласия всех секундантов, и это условие должно быть занесено в протокол.

252. Удар шпаги парируется исключительно шпагой. Отражение оружия противника свободной рукой, а также захват шпаги рукой не допускаются.

253. Если за отражением или захватом шпаги свободной рукой не последует тотчас удара, нанесенного противнику, то такой поступок является нарушением дуэльных законов, но не есть еще бесчестный поступок.

254. Если за отражением или захватом шпаги рукой будет тотчас нанесен удар противнику, то такой поступок является бесчестным и влечет за собой законные последствия по §§ 363—368.

255. Если один из противников не может воздерживаться от инстинктивного парирования левой рукой, то его руку надо привязывать сзади к поясу.


Выбор шпаг

256. При дуэли на шпагах существуют два способа выбор шпаг:
1) противники пользуются своим личным оружием;
2) противники личным оружием не пользуются.

257. В первом случае каждый противник привозит свою пару шпаг и ею пользуется.

258. Во втором случае секунданты обеих сторон привозят по паре шпаг, неизвестных противникам, и выбор пары шпаг решается по жребию.

259. Право пользования личным оружием принадлежит оскорбленному действием, с условием разрешить противнику пользоваться таким же правом.

260. При оскорблениях первой и второй степени секунданты определяют способ выбора шпаг; они с обоюдного согласия имеют право решить этот вопрос по жребию или предоставить противникам пользоваться личным оружием.

261. Если каждый из противников пользуется своим личным оружием, то обе пары шпагмогутнебытьсовершенноодинаковыми, кодлинаклинковдолжна быть одинаковой.

262. Если противники не пользуются личным оружием, и выбор пары шпаг решается по жребию, то обе пары шпаг могут быть совершенно различными, но шпаги каждой пары должны быть совершенно одинаковыми.

263. Противник, на оружие которого не пал жребий, выбирает любую из пары шпаг, предназначенной по жребию для дуэли.

264. Право выбора шпаги принадлежит также тому, кто не привез своих шпаг на место поединка и должен пользоваться оружием противника.


Свойства шпаг, необходимые для годности для дуэли

265. Шпаги должны быть обыкновенного образца, то есть соответствовать ряду нижеуказанных условий.

266. В противном случае секунданты противника имеют право отказаться от данной пары шпаг и требовать, в интересах своего доверителя, употребления обыкновенных шпаг, нормального, принятого образца.

267. От шпаг, плохо сделанных и неудобных для употребления, секунданты противной стороны имеют право отказаться.

268. Шпаги должны быть одинаковой длины.

269. Шпага должна быть легкой и удобной для руки. Легкость шпаги зависит от положения ее центра тяжести. Чем центр тяжести дальше от чашки эфеса, тем шпага тяжелее. У хорошей шпаги центр тяжести отстоит на один или два сантиметра от верхней части чашки.

270. Средний вес шпаги должен колебаться от 400 до 530 граммов. Свыше 530 граммов шпага считается отступающей от нормального и принятого веса: от нее можно отказаться.

271. Противники имеют право, с общего согласия, предоставить друг другу право пользоваться шпагами любого веса.

272. Чашки шпаг могут быть различных образцов, но их диаметр не должен превышать в длину 8—12 сантиметров и вглубину2—3 сантиметра. От употребления шпаг с чашками большей величины секунданты противной стороны имеют право отказаться.

273. Наружная поверхность чашки должна быть бронзированной или вычерненной, но не полированной, чтобы избежать отражения от солнца.

274. Шпага не может быть принята для дуэли, если в чашке просверлены отверстия для отламывания конца острия шпаги, или если чашка с внешней стороны вогнута и образует желоб, могущий задержать острие шпаги.

275. Клинок шпаги должен быть обязательно совершенно чист, без ржавчины и зазубрин, а острие хорошо отточено. Секунданты обязаны не допустить употребления не совершенно чистого оружия.

276. Секунданты должны брать с собою на место дуэли переносные тиски молоток, мелкий напилок, точильный брусок. Эти инструменты позволяют исправить легкие повреждения шпаги и избежать того. что, вследствие легкого повреждения оружия, окончание дуэли должно было бы быть отложено на другой раз.



Руководитель дуэли

277. При дуэли на шпагах необходим руководитель дуэли.

278. Право выбора руководителя дуэли принадлежит исключительносекундантам, а не противникам.

279. Существуют две системы для выбора руководителя дуэли. По первой системе, руководитель избирается из числа секундантов; по второй, руководителем должно быть постороннее лицо.

280. По первой системе, если все секунданты лица опытные, они вручаюруководство дуэлью старшему по возрасту из своей среды, и он берет в помощники старшего секунданта противной стороны.

281. Если среди секундантов имеются лица малоопытные, они вручают обязанность руководителя наиболее опытному из них.

282. В случае несогласия между секундантами выбор руководителя решается по жребию.

283. По второй, более целесообразной и справедливой системе, руководитель дуэли избирается не из числа секундантов, и должен быть совершенно постороннее лицо.

284. Руководитель избирается на следующих условиях:

1) он одобряет условия, занесенные в протокол встречи, и обязуется их выполнить

2) он сохраняет все данные условия и не вносит никаких изменений:

3) он разделяет обязанности и ответственность секундантов.


Начало и ход дуэли

285. Перед началом дуэли руководитель указывает каждому секунданту его роль и, если он избран из числа секундантов, назначает себе помощником одного из секундантов противной стороны.

286. Руководитель определяет по жребию места противников.

287. Если противники употребляют личное оружие, руководитель определяет годность обеих пар шпаг.

288. Если противники неупотребляют личное оружие, руководитель определяет годность обеих пар шпаг и затем определяет по жребию пару шпаг для дуэли.

289. Младшие секунданты отводят противников на места, доставшиеся им но жребию.

290. Расстояние м.ежду противниками должно быть, при обоюдном полном выпаде, около аршина между концами шпаг.

291. Руководитель дуэли становится сбоку от противников, на равном расстоянии от каждого из них, в двух шагах от линии, образуемой скрещенными шпагами. Секундант, исполняющий обязанность его помощника, помешается с противоположной стороны, в двойном расстоянии от противников, чтобы не стеснять их действий.

292. Остальные два секунданта становятся таким образом, чтобы около каждого из противников был вблизи секундант противной стороны.

293. Если руководитель дуэли избран не из числа секундантов, то расположение изменяется: руководитель дуэли занимает то же место, помощника он не имеет. Около каждого из противников становятся оба секунданта противной стороны, один справа, другой слева,

294. Все секунданты и руководитель должны быть вооружены шпагами.

295. Когда все станут на свои места, руководитель берет пару шпаг, которая должна служить для дуэли, подвергает их быстрому вторичному осмотру, показывает секундантам и, взяв свою шпагу под мышку, складывает шпаги противников крест-накрест около концов.

296. Удостоверившись взглядом, что каждый на своем месте, он обращается к противникам со следующим напоминанием: «Господа, вам известны условия дуэли, вы их подписали и одобрили. Я напоминаю вам, что, когда я отдам вам шпаги, честь обязывает вас не делать никаких движений до моей команды „начинайте". Точно так же вы должны немедленно остановиться по команде „стой"». Произнеся эти слова, он отдает шпаги противникам. Совершив это и окинув быстрым взглядом позицию каждого, руководитель командует: «Господа, начинайте».

297. После команды «начинайте», противники сближаются и имеют право начать бой. При подвижной дуэли противники имеют право передвигаться по всему пространству поля, нагибаться, выпрямляться, наступать, отступать, уклоняться вправо и влево, делать круги вокруг своего противника, стараться поставить его в невыгодную позицию и поражать с более удобной стороны.

298. После команды руководитель и секунданты следят крайне внимательно за ходом дуэли, держась по возможности ближе от сражающихся, не стесняя однако ни в чем их движений и приемов. Секунданты передвигаются вместе со сражающимися, стараясь сохранять определенное расстояние от противников, как бы быстры ни были их выпады и отступления, и стараясь не оказаться сзади сражающихся или сгруппироваться с одной стороны.

299. После начала поединка секунданты не остаются пассивными исполнителями, предоставляя одному руководителю заботу распоряжаться дуэлью по своему усмотрению. Руководитель дуэли назначается только за тем, чтобы объединить руководство дуэлью и тем избежать замешательства.

300. Права секундантов и руководителя, как и ответственность, равны: избранные для установления условий, закрепленных протоколом, они равно обязаны наблюдать за их выполнением.

301. Если руководитель дуэли уклонится от дуэльных правил, долг и обязанность секундантов поправить его.

302. После начала дуэли секунданты и руководитель пользуются одинаковым правом прервать дуэль, и противники обязаны сообразоваться с командой секундантов, как и с командой руководителя.

303. Словесной команды бывает не всетда достаточно, чтобы достигнуть соответствующего результата. Противники могут ее не услыхать. Она должна сопровождаться, в случае необходимости, активным вмешательством секундантов и в особенности руководителя дуэли и его помощника. Но команда «стой» должна предшествовать всякому активному вмешательству или быть с ним одновременной. Ни в коем случае нельзя вмешиваться в бой молча, без команды.


Случаи перерыва дуэли

304. Существуют два вида перерывов дуэли: периодические или определенные, при периодической дуэли, и внезапные или неопределенные, при периодической и при непрерывной дуэлях.


Периодические перерывы

305. Периодические перерывы повторяются через равные и заранее определенные промежутки времени. Руководитель или один из секундантов определяет по часам продолжительность и окончание схватки н подает команду о перерыве.

306. Тотчас после команды противники обязаны остановиться и, отступив на два шага, стать в оборонительное положение, не нанося противнику удара.

307. Противник, нанесший или стремящийся нанести удар после команды о прекращении схватки, совершает бесчестный поступок, влекущий за собой последствия по §§ 363-368.

308. При периодической подвижной дуэли, после прекращения отдельных схваток, противники не сохраняют занимаемые ими места в момент перерыва, а отводятся секундантами в центр поля поединка, где и возобновляется каждая новая схватка.


Внезапные перерывы

309. Внезапные перерывы случаются в трех случаях:

1) при обезоружении одного из противников;
2) при падении одного из противников;
3) при нанесении раны одному из противников.


Обезоружение

310. Дуэль прерывается, когда один из противников обезоружен.

311 - Обезоруженным считается тот, у которого шпага выпала из руки, согнулась или сломалась. Если шпага только дрогнула в руке, противник не считается обезоруженным.

312. Руководитель или секунданты обязаны немедленно прервать дуэль, как только они заметят, что один из противников обезоружен.

313. Обезору

Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

ДУЭЛЬНЫЙ КОДЕКС

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:12 + в цитатник

“Поединок есть условленный бой между двумя лицами смертоносным оружием для удовлетворения поруганной чести, с соблюдением известных установленных обычаем условий относительно места, времени, оружия и вообще обстановки выполнения боя”

“Душа - Богу, сердце - женщине, долг - Отечеству, честь - никому”.

“Обычай поединка является среди цивилизации как символ того, что человек может и должен в известных случаях жертвовать самым дорогим своим благом - жизнью - за вещи, которые с материалистической точки зрения не имеют значения и смысла: за веру, родину и честь. Вот почему обычаем этим нельзя поступаться. Он имеет основание то же, что и война”.

Что есть дуэль

  1. Цель дуэли - удовлетворение поруганной чести (а не представление, не решение спора и не состязание в силе);
  2. участников дуэли только двое, т. е. оскорбленный и его обидчик;
  3. средство дуэли - смертоносное оружие
  4. для дуэли необходимо наличие установленных обычаем правил (условий) дуэли, обязательных к строгому соблюдению.

Об оскорблении и праве оскорбленного

Условное деление достаточных для дуэли оскорблений на категории:

  • легкие - если оскорбление пусть и особо язвительное, но затрагивает несущественные стороны личности - внешность, манеры, привычки и т. д.. Не являются непреложным основанием для дуэли; более того, самое достойное в таком случае поведение - удачно съязвить в ответ.
  • средней тяжести - если оно соединено с бранью (упрек в мутации, незаконном происхождении; нецензурные выражения, сомнение в чести дамы); тогда оскорбленный может выбрать род дуэли (до первой крови, до тяжелой раны, до смерти);
  • тяжелые - если оскорблению сопутствовали рукоприкладство или особо тяжкие, порочащие обвинения (предательство, воровство, трусость на поле боя, бесчестное поведение, казнокрадство); в таком случае потерпевший выбирает род оружия и род дуэли.

Оскорбленный теряет право выбора места, оружия, рода дуэли, если его противник извинился, а он не принял извинений.

О роде дуэли

Существует три рода дуэлей:

  1. до первой крови.
  2. до тяжелого ранения
  3. до смерти одного из противников.

О вызове

Не допускается: вызов на дуэль начальника подчиненным или старшего младшим по делам, касающимся службы; по личным же обидам, не касающимся службы, допускается вызов подчиненными начальников, офицерами - генералов. Недопустим вызов на дуэль императора, поскольку служба фора императору - постоянная и пожизненная.

Неправоспособными к дуэли (чей вызов можно не принимать и кого не принято вызывать) считаются:

  1. лица, опозоренные в общественном мнении;
  2. сумасшедшие;
  3. несовершеннолетние, т. е. не достигшие 21 года (кроме женатых);
  4. лица, стоявшие на низких ступенях общественной культуры (простолюдины);
  5. должники по отношению к своим кредиторам;
  6. близкие родственники (например, дядя и племянник или дед и внук. Кузены к дуэли уже допускаются);
  7. женщины.

Защищать честь женщины обязан ее естественный покровитель (муж, отец, брат, сын, опекун, близкий родственник) или тот, кто согласится выступить ее защитником; но при этом необходимым условием допустимости дуэли из-за женщины является ее нравственное поведение - то есть за женщиной, известной сомнительным поведением, не признается право на защиту от оскорблений.

Вызов на дуэль посылается обычно через 24 часа после нанесения оскорбления, ответ - не позже, чем через 24 часа после получения вызова. При этом промедление вызова не считается препятствием к дуэли.

За одно и то же оскорбление можно вызывать на дуэль только один раз.

О секундантах

1. Каждый из противников выбирает себе секунданта - из зрелых людей, при этом не заинтересованных в деле и не близких родственников (дяди и племянники исключаются, двоюродные братья уже допускаются; то же правило действует и при вызовах на дуэль).

2. Не допускается замена одного дуэлянта другим, его поверенным, если сам дуэлянт был в состоянии драться.

3. Обязательным условием дуэли является одинаковое оружие у противников - по длине, отточенности шпаги или сабли.

4.Секунданты обязаны перед началом дуэли тщательно проверить боевые качества оружия.

5.Дуэльным оружием считается шпага, сабля, шашка, палаш, эспадрон.

Порядок проведения дуэли

1. В заранее условленное время противники, секунданты и врач прибывают в назначенное место. Опоздание допускается не свыше 15 минут; в противном случае опоздавший считается уклонившимся от дуэли.

2. Поединок начинается обычно через 5 минут после прибытия всех.

3. Противники и секунданты приветствуют друг друга поклоном.

4. Избранный секундантами из своей среды распорядитель предлагает дуэлянтам в последний раз помириться.

5. В случае их отказа распорядитель излагает им условия поединка.

6. Секунданты занимают места параллельно линии боя, врач - позади них.

7. Все действия противники совершают по команде распорядителя.

9. Если в ходе поединка один из них роняет шпагу, либо она ломается, либо дерущийся падает - его противник обязан прервать дуэль по команде распорядителя, пока его оппонент не поднимется и не будет в состоянии продолжать дуэль.

10. Дуэль на шпагах ведется до тех пор, пока один из противников не теряет полностью возможность продолжать ее - т. е. до тяжелого или смертельного ранения. Поэтому после каждого ранения поединок приостанавливается, и врач устанавливает характер раны, степень ее тяжести.

11. Если в ходе дуэли один из противников, несмотря на предупреждения, трижды отступает за границу поля боя, такое поведение засчитывается как уклонение или отказ от честного поединка.

12. По окончании боя противники подают друг другу руки.

064 (134x86, 8Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Дуэльный кодекс

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:10 + в цитатник

Дуэльный кодекс: теория и практика дуэли во Франции XVI века

               

Одиссей. Человек в истории. 2001. М., 2001, с. 216-233

 


     Дуэль относится к разряду популярных исторических сюжетов, привлекающих внимание не только историков-профессионалов, но и широкого круга публики, знакомого с темой дуэли в первую очередь по историческим романам и кинофильмам, которые и формируют определенный стереотип ее восприятия. Можно утверждать, что в современном массовом сознании дуэль прочно ассоциируется с такими понятиями, как благородство, дворянство, честь и справедливость. Дуэль воспринимается как своего рода ритуал, принятый в дворянской и офицерской среде, "честная игра", где равные возможности противников и принцип взаимоуважения заложены в сами правила поединков - дуэльный кодекс. Такое представление о дуэли во многом обязано той модели поединка, которая сложилась в Европе к концу XIX в., когда результатом дуэли все реже становился серьезный физический ущерб, причиняемый участниками друг другу. Сатисфакция подразумевает само обращение к дуэли, а не кровопролитие.
 

    Однако дуэль, как любое историческое явление, за свою более чем четырехвековую историю претерпевала существенные изменения, дуэльные правила трансформировались в зависимости от времени и региона. Поэтому в правилах и практике дуэлей можно найти черты, характеризующие конкретную историческую эпоху и страну, выявляющие модель мировоззрения той группы населения, которая имела непосредственное отношение к участию в поединках. В первую очередь речь идет о дворянстве и военных (прежде всего офицерском корпусе), поскольку именно среди этих социальных групп дуэль всегда была наиболее распространенной, а ее традиция наиболее устойчивой.
 

            Временем и регионом, где дуэль получила наиболее массовый характер и достигла пика своего развития является Франция рубежа ХVIVП вв.
 

          В исторической литературе хорошо известна следующая цифра: за неполных 20 лет правления Генриха IV на поединках по разным подсчетам погибло от 6 до 10 тыс. дворян, было роздано более 7 тыс. королевских прощений дуэлянтам. По свидетельству Франсуа де Ла Ну, в его время от дуэлей во Франции ежегодно гибнет больше дворян и солдат, чем их погибло бы в случае большого сражения 1. Этот феномен "дуэльной лихорадки", поразившей французское дворянство во второй половине XVI — первой половине XVII в., современные исследователи западноевропейского дворянства справедливо связывают с комплексом кризисных явлений, охвативших общество той эпохи. Такие исследователи французского дворянства, как А. Жуанна, Ф. Биллакуа, трактуют дуэль как форму реакции дворянства на происходящие в обществе изменения, как протест против усиления роли государства и возвышения групп элит,
 

217
связанных с развитием и усложнением функций государственного административно-бюрократического аппарата 2. В обстановке размывания сословных границ и смены ценностных ориентиров общества функция дуэли, ее значение для дворянства - это способ самоутверждения и защиты своего статуса и публичной репутации, метод сведения счетов, средство обратить на себя внимание, в частности знатных особ из карьерных соображений, вид спорта, игра и мода, популярный в среде дворянской молодежи стиль жизни и поведения. В дуэли реализовалась своего рода частная война, заменяя судебный поединок, хотя и на дуэль и на судебный поединок монархией фактически был наложен запрет. В дуэли можно усмотреть и вызов общественным представлениям о морали, и ценностям христианской этики, поскольку дворянская честь ставилась выше не только законов государства, но и заповедей Христовых. А еще дуэль — это вызов новой возвышавшейся элите — людям мантии и их моральным ценностям; вызов самим основам государства, поскольку она ставила под сомнение авторитет монархии и правомочность ее правосудия вторгаться в вопросы чести, являющиеся внутренним делом дворянского сообщества.
 

          Мотивация дуэли, какими бы ни были ее конкретные причины и поводы, всегда подразумевала исключительно защиту персональной дворянской чести конкретного индивида 3. Реальные основания дуэли при этом могли варьироваться от таких серьезных поводов, как месть за убитых друзей или родственников, до элементарной мелкой ссоры из-за неосторожного слова или даже жеста собеседника. И в случае смертельной обиды, и в случае ссоры из-за пустяка дуэль велась с одинаковым ожесточением, и смертельный исход являлся скорее нормой, чем редким исключением. Если представить дуэль как своего рода "диалог" между дворянами, то в манере их "общения" на поединке должны были отражаться психологические установки, присущие обычной повседневной жизни. Таким образом, дуэль можно трактовать как модель мировоззрения французских дворян XVI в.; очевидно, в экстремальной ситуации выбора между жизнью и смертью проявлялись наиболее существенные черты ментальности дворян той эпохи.
 

         С начала XVI в., когда судебные поединки и единоборства рыцарей на войне случались все реже и реже, был зафиксирован новый вид поединка - bataille à la mazza (поединок в кустарнике) или же bataille en bestes brutes (поединок на манер животного). Все современники, авторыдуэльных трактатов и ревнители рыцарских традиций, каким бы ни было их отношение к этому новому типу боя, едины в определении местаего рождения - Италия, Неаполитанское королевство 4. В первом случае название поединка происходит от неаполитанского названия кустарников, образующих заросли, в которых обычно проводили эти поединки. Второе название отражает суть подобного боя: драться так, как дерутся дикие звери - до смерти и без пощады 5. Родоначальниками этого типа поединка в XVI в. считали итальянцев 6.

218
В итальянских городах аристократизация городских нотаблей, формирование неофеодальныхкланов, стремление встать вровень с традиционной элитой породили в их среде обостренное чувство чести. И. Клула именно с этим связывает рост в Италии, прежде всего Неаполе и Тоскане, числа стычек между враждующими сторонами, поединков и убийства. Они не имели никакой политической подоплеки, в их основе - месть за нанесенное оскорбление, в частности за уязвленную честь 7.
 

    Если сравнить правила поединка à la mazza и предписания наиболеепопулярных во Франции авторов дуэльных трактатов - Жан-Батиста, Поссевино, Париса де Путео, Андре Алсиато или Джироламо Музио(середина XVI в.), то окажется, что между этой практикой и теорией дуэлей существует весьма значительный разрыв. Например, Музио былвынужден констатировать, что описанные им правила, весьма близкие к рыцарским куртуазным правилам прошлого, выходят из употребления. Прямо о bataille àla mazza и bataille en bestes brutes Музио не говорит, его замечания об этих типах поединка отрывочны, он упоминаето них только в тех случаях, когда налицо явное расхождение их правилс канонами. По сути, для него bataille à la mazza не новый вид поединка,а вульгарное отклонение от нормы, не имеющее никакого отношения к поединку защиты чести 8. Основные отличия новой дуэли Музио видитв следующем:
 

    1. Отказ от публичности - эти поединки ведутся в лесах и иных пустынных местах 9.
    2. Отказ от защитного вооружения и изменение оружия поединка.На этом стоит остановиться подробнее. В идеале Музио считал подобающим оружием для поединка исключительно рыцарское, то, котороерыцари используют на войне. Однако совершенствование оружия ставит его в тупик. Например, Музио не знает ответа на вопрос, допустимоли использование в поединке кабассета (открытого шлема, без задней части) или же тонкого колющего меча. Но что, на его взгляд, абсолютно недопустимо, так это отказ от доспехов. Музио называет две причины отказа от доспехов - техническую и концептуальную. Без доспехов дуэлянт мог легко двигаться и максимально использовать приемы борьбы - это техническая причина. Концептуально - сделать неминуемой смерть одного из участников, в чем Музио видит не просто презрение ксмерти, но и добровольный отказ от жизни, что является грехом перед Господом10.
 

    3. Свое внимание к иерархии различных степеней знатности людейчести Музио обосновывает неприятием новой моды - не соблюдать ранги. Особенно это касается военных, которые должны помнить о недопустимости поединка между начальником и подчиненным, - они могут драться только вне службы, например после отставки. Солдат имеет право вызвать на поединок сержанта и капитана, но те имеют правоотказаться. Право солдата на поединок Музио обосновывает тем, что оружие аноблирует в том случае, если военная профессия - единственное занятие человека как в мирное, так и военное время. В поединках следует соблюдать иерархию знатности - serenissimes - illustrissimes - illustres. Менее знатный не может вызвать более знатного11.
 

219
    Проблему легитимности таких правильных поединков Музио не затрагивает вообще, поскольку для него приемлем только рыцарский поединок, соответствующий рыцарским нормам. Запреты государей на поединок, по его словам, подвергают рыцарей опасности бесчестья иклеветы. Было бы честнее не запрещать, а требовать, чтобы никто не смел искать поединка без разрешения своего сюзерена. Отказ сюзерена предоставить право на поединок в случае преступления, наказуемогосмертью, или же для защиты репутации, согласно концепции Музио, неправомочен, что объясняется следующей логикой. Честь почитаетсяблагородными людьми более жизни. Вопрос чести не менее важен, чем гражданский или уголовный процесс. Монарх может восстановить положение человека, дать ему должности, имущество, свою милость, сделать его бедным или богатым, но он не может сделать его хорошим или плохим, поскольку только Бог хозяин человеческой воли. Честь вневласти государя, поскольку у него нет юрисдикции над духом 12.
 

    Пожалуй, единственное отступление от древних предписаний, которое Музио допускал, касалось наказания проигравшего в поединке. Наказанием проигравшему служит не его ранение или смерть, а потеря им чести, что уже само по себе гораздо хуже, нежели отсечение члена илипотеря жизни. Дети опозоренного не должны нести на себе грех родителя13. Таким образом, для Музио поединок по-прежнему форма восстановления справедливости и правосудия, принятая среди рыцарей и людей чести.
 

      Теперь посмотрим, как интерпретирует поединок защиты честифранцузский мемуарист Пьер де Брантом; он единственный из многочисленных французских авторов дуэльной и антидуэльной литературы XVI в., кто в "Размышлениях о дуэлях" подробно описал сами поединкии комментировал их правила. Большинство этих поединков относятся кпериоду от правления Франциска I до начала правления Генриха IV. Часто описания этих дуэлей служили для него иллюстрациями к тому илииному мнению, которого придерживалось "общество" (имелось в виду сообщество дворян и военных), или же, наоборот, - иллюстрациями отступления от общепринятых норм. Поскольку Брантом старался запечатлеть подробности запомнившихся ему эпизодов, хорошо известныхего современникам, он не заботился о хронологии, и далеко не всегдапредставляется возможным ее установить. Чаще всего они просто привязаны ко времени правления королей или какому-нибудь событию, например военной кампании или сражению.
 

    По словам Брантома, он пишет "о том, что слышал по этому поводу (дуэлей. - Н.В.) в разговорах между собой великих капитанов, сеньоров, бравых солдат". Больше всего их интересовало, насколько должна практиковаться куртуазность и должна ли она вообще присутствовать вдуэлях, сражениях, судебных поединках, стычках и вызовах 14. Поэтому у Брантома в описании конкретных поединков и в комментариях к ниммы, на мой взгляд, можем обнаружить ту картину дуэли, которая виделась самим дворянам-дуэлянтам (многие из них были его друзьями илихорошими знакомыми).

220
    Историограф Генриха IV Сципион Дюплеи посвятил правилам поединков трактат. В нем много внимания уделено принципам, которымидворяне мотивировали те или иные положения дуэльного кодекса 15. Коллективные представления дворян о правилах поединка в изложенииБрантома и Дюплеи весьма близки друг другу, оба опирались на сложившуюся во Франции практику, а не теоретические воззрения итальянских авторов дуэльных трактатов.
 

    По признанию Дюплеи знакомство французов с bataille àla mazza и bataille en bestes brutes, в том числе интересовавшихся дуэлью потенциальных авторов мемуаров, в частности Брантома, произошло во время походов в Италию Людовика XII, а затем Неаполитанских экспедиций Одетта де Фу а, сеньора Лотрека (1527-1528) и Неаполитанского похода Франсуа де Гиза (1557)16. Этому знакомству способствовало и то, что контингент итальянских наемников во французских войсках в Италиисоставлял весьма значительную часть.
 

    Новый тип поединка быстро и широко распространился во Франции уже в начале 30-х годов XVI в., о чем свидетельствуют ордонансыФранциска I 1532 и 1539 гг. о правилах ношения оружия в королевстве; дуэли стали повседневным элементом военного и дворянского быта.Несмотря на то что при Франциске I судебный поединок был абсолютно легитимен, множилось число дворян, выбиравших более простые методы сведения счетов в бою. В своих ордонансах Франциск I пыталсянапомнить дворянству, что "если его подданные ввязались в ссору, защищая честь, и ссора эта не может быть улажена правосудием, онидолжны обращаться к королю с соответствующим ходатайством и получить от него разрешение на поединок"17. Тем не менее благие королевские пожелания относительно того, "чтобы каждый мог чувствовать себя уважаемым и пребывать в безопасности в своем доме и вне его без оружия так же хорошо, как с оружием"18, остались только на бумаге. Почти все описываемые Брантомом дуэли периода Итальянских войн со времени правления Франциска I до конца правления Генриха IIвелись в большем или меньшем соответствии с новыми итальянскими правилами. Дух этих поединков был уже весьма далек от рыцарского куртуазного единоборства и идеи восстановления законной справедливости. Середина XVI в. стала периодом динамичного развития дуэли,
этапом формирования традиций и норм, которые без серьезных изменений просуществовали в дальнейшем вплоть до середины XVII в.
 

      Брантом стремился понять, чем дуэль отличается от прочих разновидностей поединка. При этом влияние на дуэль новых правил, весьмасхожих с правилами ведения войны, было для него очевидно: "Есть лиразличие между поединком церемониальным, обусловленным и торжественно обставленным судьями, распорядителями поля, секундантами иконфидентами, и поединком, который проводится с нарушениями и без публики, в полях - здесь, где все от
 

221
войны"19. Главную отличительную особенность первого он склонен видеть не столько даже в его легитимности и публичности, сколько в куртуазности: «Как в боях "до крайности", о которых я писал ранее, мало куртуазности, так в боях à la mazza и вызовах ее тоже мало"20. Как и на войне, в поединке чести понятие"куртуазность" - это вполне конкретный неписаный свод правил, регулирующих действия противников в отношении друг друга. Есть то, чтодозволено и то, что запрещено, - этим нормам все участники дуэли обязаны подчиняться. Какова же модель поведения дуэлянта в интерпретации Брантома и других авторов, как эта модель соотносится с моделью поведения дворянина и военного? Как законы чести реализовались непосредственно в дуэли?
 

    Первое, что резко отличает французские дуэли от поединков прошлого и даже дуэлей итальянцев - это цель. Согласно Брантому, когда неаполитанские поединки вошли в практику французов, ни о какой пощаде не могло быть и речи: следовало либо убить противника, либо самому пасть на поле боя. Часто изранив друг друга, но не прекращая поединка, оба участника погибали, "поскольку, когда идут на это дело, настолько входят в раж, движимые азартом, досадой и местью, что частолибо одного убивают с первого удара, либо оба остаются на поле мертвыми"21. Вполне допустимым считалось убийство обезоруженного, упавшего или раненого противника. Исход поединка должен был бытьочевидным и не вызывать сомнений в победе.
 

    Таких поединков — со смертельным исходом и без пощады - Брантом, по его собственным словам, может назвать сотни 22, но его интересует куртуазность, поэтому от описания подобных поединков он всевремя стремится перейти к тем, где, по его мнению, она присутствует. Однако приводимые им примеры свидетельствуют скорее об обратном.В частности, поединок, произошедший в окрестностях Рима во времяНеаполитанского похода де Гиза между гасконским и итальянским капитанами. Поводом послужило оскорбление: гасконец заявил, что все итальянцы плуты. Во время поединка итальянец нанес гасконцу удар, считавшийся тогда весьма подлым, - по колену. Единственной причиной, побудившей его оставить своего противника в живых, был страх мести со стороны солдат гасконца. Брантом не советует дуэлянтам хвастать своей победой, устраивать триумфальное шествие или относить в церковь свое оружие: после этого победитель рискует не прожитьи двух дней 23.
 

  Куртуазность Брантом не причисляет к соображениям, по которым противнику в поединке даруется жизнь: одни не добивают лишь потому,что не вполне умеют это делать, другие страшатся призраков убитых,у кого-то просто не хватает отваги прикончить, некоторые боятся Бога или короля с его правосудием, но большинство опасается мести роднии друзей убитого24. Вероятность последней была весьма велика. Даже после поединка Жарнака - Шатеньере, проводившегося по всем правилам и под королевским надзором, более 500 солдат, служивших под началом Шатеньере, были готовы тут же, на месте поединка, напасть на Жарнака и его секундантов. Единственный комментарий Брантома поэтому поводу: "Ха! Вот если бы уже в те времена французское дворянство было так же хорошо обучено и опытно в бунтах и возмущениях,как оно это продемонстрировало в первых гражданских войнах!"25

222
    Подарить противнику жизнь, позволить упавшему встать, поднятьвыбитую шпагу или взять новую взамен сломанной - такие примеры благородного, с современной точки зрения поведения, Брантом в своих описаниях дуэлей приводит. Другое дело, как подобные поступки воспринимались обществом XVI в. Во времена Франциска I Джаннино Медичи, будучи на французской военной службе, решил положить конец давней вражде двух своих капитанов: он дал им по шпаге, по половине своего плаща и запер в зале, заявив что не выпустит их до тех пор,пока они "не уладят свои разногласия". Капитаны Сан Петро Корсо и Жан де Турин взялись за дело. Жан де Турин ранил соперника в лоб,и тот не смог продолжать бой, так как кровь заливала ему глаза и лицо.Тогда Жан де Турин предложил прервать бой с тем, чтобы Сан Петро перевязал рану. После чего бой был продолжен, и уже Сан Петро выбил шпагу из рук де Турина, позволив затем ему ее поднять. В конце концов они изранили друг друга до такой степени, что были не в состоянии продолжать поединок. Но мнение всех военных обратилосьпротив Сан Петро, который не воспользовался удачей и не убил безоружного противника, а подарил тому жизнь и тем самым презрел своюпобеду 26.
 

    Многие авторитеты того времени считали, что победитель должензабрать оружие противника27, особенно если он только ранен или признал свое поражение: это и трофей, свидетельствующий о победе, и гарантия того, что проигравший в отместку за унижение не воткнет своеоружие в спину противника, как это сделал в 1559 г. Ашон Мурон, племянник маршала Сент-Андре, предательски убив победившего в честном поединке капитана Матаса. Капитан, старый вояка, пожалел юнца, выбил у него из рук оружие и прочитал нотацию о том, что нехорошонападать на опытных людей, едва умея владеть клинком. Когда он, повернувшись к противнику спиной, стал садиться на лошадь, тот воткнулему в спину свою шпагу. Дело замяли, учитывая родство Мурона, а придворные, в том числе Франсуа де Гиз, не столько порицали предательский удар, сколько возмущались глупостью капитана, презревшего фортуну и оружие 28.

   
    Точно так же всеобщее мнение осудило графа де Грандпре, "доблестного, как шпага", капитана пехоты, проявившего излишнюю куртуазность в поединке с квартирмейстером легкой кавалерии де Гиври (дело относится к войнам Лиги в 80-е годы XVI в.). Когда у де Гиври сломалась шпага, граф предложил ему взять другую, на что де Гиври заявил, что ему хватит и обломка, чтобы убить противника, тогда де Грандпреопустил свою шпагу и прекратил поединок. Обсуждавшие эту дуэль дворяне и военные сочли, что граф был обязан убить соперника, который не хотел получить милость от врага. Но было бы еще лучше, если бы де Гиври убил графа за чрезмерное безрассудство и браваду 29.
 

223

      Дарование жизни порой воспринималось как изощренное дополнительное оскорбление и унижение, многие дворяне считали, что проиграть и остаться в живых - это позор 30. Именно так было расценено поведение де Сурдеваля, который погрузил своего тяжело раненного противника на собственную лошадь, отвез к цирюльнику и заботился о нем до полного его выздоровления. Дело произошло во время выполнения де Сурдевалем дипломатической миссии во Фландрии, куда он, будущий губернатор Бель Иля, был послан Франциском I к Карлу V. Брантомособо отмечает, что, узнав об этом поединке, император принял француза при своем дворе и одарил его золотой цепью скорее за доблесть,чем за куртуазность. Многие в такой ситуации, по его словам, предпочитали умереть, чем быть облагодетельствованным подобным образом — слишком уж большую славу обретает победитель. Кроме того,жизнь тяжело раненному противнику могла дароваться из желания убить его в следующий раз, когда он поправится, что было благороднее,нежели бить лежащего или безоружного. Именно так собирался поступить брат Брантома Жан де Бурдель, который во время пьемонтскихвойн дрался на мосту в Турине с гасконским капитаном Кобио. Как пишет Брантом, среди лиц опытных до тонкости знающих законы дуэли,считается куртуазным подарить противнику жизнь в том случае, если он лежит на земле с тяжелым ранением 31. То есть речь идет исключительно о том, чтобы не добивать того, чьи шансы на смерть и без того уже велики.
 

    Пощада противника могла стать причиной повторных поединков,как это случилось с капитаном Отфором. Во время боевых действий в Шотландии (1548) он был вынужден трижды драться с сеньором Дюсса, который трижды был ранен и всякий раз снова рвался в бой. Если противника пощадили в первом поединке, то в повторном, согласнообщепринятым правилам дуэли, следовало его прикончить, даже если он лежал на земле без оружия с тяжелым ранением и молил о пощаде,ибо не стоит искушать судьбу и Бога, отказываясь от дарованной им победы32. Вообще же считалось, что вызывать вторично на поединок человека, который подарил тебе жизнь в бою, все равно что убитьсвоего благодетеля и второго отца. Это допускалось только в том слу-чае, если победитель грубо оскорблял помилованного или заявлял, что тот вымолил у него жизнь или вел себя как трус33. Наилучший жеспособ пощадить противника — это искалечить его так, чтобы он более никогда не мог драться: лучше всего отсечь ему руку или ногу. Ачтобы он никогда не мог отрицать, что жизнь ему подарили, можно на память изуродовать ему лицо и нос 34. Об этом свидетельствует и Франсуа де Ла Ну, заявляя, что у французов считается за честь отрубать руки и ноги, калечить одних и убивать других35.

224
    Причину того, что поединок по итальянским правилам у французовстал по большей части смертельным, Брантом видит в том, что итальянцы, несмотря на свою кровожадность, более осмотрительны и осторожны36. В мемуарах маршала Таванна в связи с описанием Неаполитанского похода де Гиза есть даже своего рода инструкция французам,как следует вести поединок, если ваш противник итальянец. Итальянцыболее искусны, ловки и субтильны, они соглашаются на поединок только в том случае, если владеют каким-нибудь хитрым приемом, которыйпозволит свести на нет храбрость противника. Французы, по мнению Таванна, превосходят итальянцев храбростью и доблестью. Поэтомус итальянцами французам, если выбор оружия принадлежит им, надлежит сражаться пешими и в рубашках, т.е. без доспехов. В этом случае,без сомнений, победа достанется им легко 37.
 

    Следствием стремления к убийству противника стало изменение арсенала дуэлянтов. Употребление доспехов еще встречается при описании поединков времен Итальянских войн, но постепенно они полностью выходят из употребления. Причин, видимо, было две: доспехи имели невсе военные, и доспехи у всех были разными. Их высокая стоимостьмогла препятствовать установлению паритета в вооружении. По словам Брантома, поединок в доспехах мог полностью разорить одну из сторон, особенно если одна из сторон преднамеренно назначала для боя вооружение, которое вторая сторона не могла приобрести38. Отказ от доспеха "демократизировал" поединок, облегчал процедуру согласования условий дуэли и позволял сократить время от вызова до боя, так как на подбор нужного оружия стало уходить меньше времени.
 

    Оружием дуэли чаще всего служили шпага и кинжал, которые в XVI в. носили дворяне и военные независимо от своей военной специализации. Считалось, что дворянин должен прибегать к тому оружию, которое было при нем в момент вызова и которое он постоянно носилпри себе, а только это оружие   военные  и  дворяне   имели  право  носить  вне  службы  и  находясь в

городе39. Обычно на дуэли сражались не только без какого-либо защитного вооружения (кольчуга или кираса), но зачастую и без камзолов и колетов, в одних рубашках или обнаженнымипо пояс. С одной стороны, это должно было свидетельствовать о том, что никто не прибегнет скрытно к доспехам, чтобы создать себе преимущество перед противником. С другой стороны, это демонстрировало намерение смертельного боя.
 

    Стремление обозначить свою готовность победить или умереть стало второй и главной причиной исчезновения защитных доспехов.И здесь мнение Брантома прямо противоположно мнению Музио, который писал, что человек, идущий на войну уважаем настолько, насколько он позаботился о своей безопасности, облачившись в надежные доспехи. Поэтому для него загадка, что заставляло дуэлянтов драться без них40. Для Брантома здесь нет никакой загадки. Победить или умереть - стремление похвальное и хорошее, но этот принцип одинаково успешно можно реализовать в доспехах и без них. Но большего уважения заслуживают те, кому защитой в бою служит только храбрость и кто не навешивает на себя груду доспехов41.
 

225
    С третьей четверти XVI в. (в период правления Карла IX) во Франции вошла в употребление рапира с длинным и легким клинком, часто пригодная только для нанесения колющих ударов, а с конца XVI в. колющая шпага и рапира стали основным дуэльным оружием, поскольку дворяне предпочитали умереть от точного удара, оставляющего маленькое отверстие, чем остаться в живых, но стать калекой или ходить обезображенным глубокими и длинными шрамами от рубящих ударов мечом или тяжелой шпагой 42. Не случайно некоторые противники дуэлей и сторонники их ограничения, например маршал Таванн, в качестве меры, способной существенно сократить число поединков, рекомендовали запретить пользоваться шпагами и рапирами, пригодными для колющих ударов, и применять вместо них широкие тяжелые мечи и шпаги, пригодные исключительно для того, чтобы рубить, а также запретить поединки без шлемов и лат 43. До появления рапиры никаких различий между боевым и дуэльным оружием не было: на поединке использовали то же оружие, что и на поле боя - шпаги, одинаково пригодные для нанесения уколов и рубящих ударов. В XVII в. с развитием и совершенствованием огнестрельного оружия (появлением пистолета с колесцовым, позднее кремневым замком) распространяется дуэль на пистолетах, чаще всего между всадниками. Шпага и рапира еще долго оставались основным дуэльным оружием: Брантом вспоминает только несколько дуэлей на пистолетах, и пишет о них как о совсем недавно появившемся и мало распространенном новшестве последних лет 44.
 

    Кардинально мнения сторонников и противников дуэли разошлись в вопросе оценки искусства фехтования, которое Ла Ну считал первой и главной причиной дуэлей 45. Все авторы единодушно признают, что фехтование бесполезно, к нему почти не прибегают на войне 46. Но при этом вопреки собственной неприязни к этому искусству ни Ла Ну, ни Таванн не отвергают фехтование как таковое.
 

    По словам Таванна, фехтование развивает отвагу и ловкость, позволяет защитить себя и свою честь, дворянин просто обязан уметь фехтовать по причине распространенности дуэлей. Но это искусство вселяет в человека надежду убить и не быть при этом убитым, поскольку у хорошего фехтовальщика огромное преимущество над противником, а в этом, по мнению Таванна, мало чести для дворянина - он должен беречь себя для войны. Парировать и драться для собственного удовольствия умеет любой солдат и убийца, для которых это дело привычное 47.
 

      Ла Ну тоже считает фехтование занятием полезным, а стремление добиться в нем совершенства - похвальным. Но и он подчеркивает, что чувство превосходства, ощущение силы и ловкости приводят к тому, что много возомнившие о себе молодые люди начинают бравировать своим мастерством и, как показывает практика, превращают фехтование в средство завоевания репутации неуязвимого храбреца 48. Кроме того, добиваясь в этом искусстве совершенства, они постоянно ищут поединков для того, чтобы доказать свое превосходство над другими.

226
      Авторы антидуэльной литературы, например Прессах и Габриэль де Треллон, склонны видеть в фехтовании некую магию, которая позволяет слабому сердцем одержать верх над более доблестным. Победа фехтовальщика приравнивается ими к победе, одержанной при помощи чар, к своего рода трусости, наподобие использования на войне амулетов и заговоренных рубашек, которые призваны спасать от аркебузных пуль. Тот, кто занимается фехтованием, не обладает доблестью 49. Мишель Монтень тоже был уверен, что научить храбрости невозможно, успехи в фехтовании - следствие ловкости, а не природной смелости: "В годы моего детства дворяне избегали приобретать репутацию искусных фехтовальщиков, ибо она считалась унизительной, и уклонялись от обучения этому искусству, которое основывается на ловкости и не требует подлинной и неподдельной доблести"50.
 

    Брантом, отношение которого к фехтованию наиболее близко к ощущению самих дуэлянтов, категорически не согласен с теми авторами дуэльных трактатов, которые пишут, что победа одерживается только доблестью и достоинствами. Сам Брантом учился фехтованию в Милане и Риме у мастеров Таппа и Жака Феррона из Асти 51. При описании дуэлей его среди прочего интересует уровень фехтовального мастерства их участников. Если ему что-то об этом известно или об учителях фехтования кого-либо из лиц, упоминаемых им в связи с поединком, он не забывает при этом сообщить. Для Брантома, как и для дворян-дуэлянтов, в поединке одинаково важны и доблесть и оружие 52.
 

    Признание того, что исход поединка во многом зависел от уровня владения оружием, по сути, означает, что смысл дуэлей был весьма далек от идеи Божьего суда. Побеждал более искусный, а не тот, на чьей стороне была правда. Кстати, в XVI в. полностью исчезает обычай вызывать соперника брошенной перчаткой или капюшоном - важнейшая ритуальная часть судебного поединка, символизировавшая готовность дуэлянта отстаивать правое дело собственным телом,    залогом    предоставления    которого  для  Божьего  суда  и  являлась

перчатка 53. Отказ от этой традиции, на наш взгляд, далеко не случаен: никому уже и в голову не приходило, что в бою он отстаивает свою правду перед лицом Всевышнего, а не свою честь в глазах общества себе подобных.
 

      От поединка прошлого, прежде всего судебных, дуэль XVI в. отличалась и изменившейся ролью секундантов. Теперь это не наблюдатели, призванные следить за соблюдением правил поединка, а дублирующие пары бойцов, своим оружием поддерживающие в бою двух противников. Именно такая дуэль нескольких пар сражающихся находит во Франции наибольшее распространение, при этом победитель в одной из пар мог присоединиться к одному из своих компаньонов, после чего они дрались вдвоем против одного. Поединок мог превратиться в небольшое сражение - от 10 до 20 и более участников с каждой стороны. При этом секунданты могли не испытывать друг к другу никакой вражды, а напротив, быть друзьями.
 

227
    Описание поведения такого секунданта мы можем найти одновременно и у Брантома, и Монтеня. Речь идет о поединке в окрестностях Рима в 1581 г. между французскими дворянами, гасконцем Эспереза и Ла Вилатом. Секундантом первого был родной брат Монтеня Матекулон. С Эспереза - виновником ссоры и своим напарником по поединку Матекулон был едва знаком, в то время как его противником и секундантом Ла Вилата был его друг барон Салиньи. Матекулон первым убил своего противника, а затем и противника Эсперезы - последний явно проигрывал 54. Законов чести Монтень, по его собственным словам, не понимает, поскольку они часто противоречат разуму и здравому смыслу. Но поведение брата тем не Менее находит у него оправдание: Матекулон не имел права быть справедливым и великодушным, подвергая риску успех лица, в распоряжение которого он себя предоставил 55. Точно так же барон Бирон в начале 80-х годов на поединке с Каренси сперва убил своего противника, а затем прикончил двух его секундантов 56. Объяснение подобного поведения кроется, по мнению Сципиона Дюплеи, в обычаях военных: если по обычным законам преступником является не донесший о дуэли сторонник одного из ее участников или случайный свидетель противозаконного акта, то по военным правилам нельзя оставаться безучастным, когда сражается твой товарищ по оружию, - для военных уклонение от секундантства считается позором 57. Военный должен либо разнять дерущихся 58, либо удалиться, либо прийти на помощь другу. По законам Марса, в поединке надо поддерживать товарища по оружию "до последней капли крови"59.
 

    Тем не менее судить о своеобразной внутрикорпоративной этике в поединке можно исходя исключительно из общей ситуации исследуемого периода. В 1547 г., сразу же после своего вступления на престол, Генрих П был вынужден издать специальный ордонанс с весьма показательным названием "Против убийств, которые ежедневно происходят в нашем королевстве"60, посвященный в первую очередь убийствам из засады (guet-apens) и внезапным вооруженным нападением (riхе). По существу, эти убийства стали своего рода заменой частной войны и моглибыть вызваны самыми разными причинами - от мести за убийство доустранения более удачливого соперника в любви. По свидетельству Брантома, ежедневные вооруженные стычки между многочисленнымисторонниками враждующих кланов стали обычным явлением для городов Италии, Испании, Франции середины XVI в., в итоге нередко - десятки убитых и тяжелораненых с обеих сторон 61. Эти стычки порой перерастали в небольшие сражения с использованием всех видов защитного и наступательного оружия, включая огнестрельное, а ремесло

228
наемного убийцы - брави (bravi) в Италии62 или эспадасена (espadassin) во Франции и Испании - стало весьма доходным и широко востребованным дворянством. Брантом вспоминает, как дворян разоряла необходимость содержать за свой счет целые армии наемных убийц 63. В этих условиях дуэль, определявшая рамки дозволенных средств и предоставлявшая сторонам, хотя бы теоретически, равные возможности, была большим прогрессом, позволявшим создать механизм улаживания конфликтов между людьми, имевшими обыкновение пускать в ход оружие,и избежать как всеобщего беспорядка, так и лишних жертв.
 

    Можно целиком и полностью согласиться с мнением А. Корвизье, что дуэль — это всего лишь одна из форм сведения счетов, род вендетты, принятый в отношении друг друга у людей чести64. Необходимостьмести и физического преследования обидчика ни у кого из дворян иливоенных не вызывала сомнения. Вопрос состоял исключительно в выборе методов. Во Франции процедура вызова на дуэль постепенно упрощалась; с 70-х годов XVI в. дело все чаще сводилось к устной договоренности без использования письменного вызова с изложением причин дуэли (картеля) или обмена посредниками, призванными договориться об условиях боя. Промежуток между вызовом и самой дуэлью мог занимать несколько минут. Возобладало мнение, что дуэль, следующая сразу же за оскорблением и вызовом, пока еще не остыли чувства, более благородна и честна, чем поединок, отложенный на некоторое время,что дает возможность улечься страстям и позволяет воспринимать ситуацию, руководствуясь разумом; но это будет уже хладнокровное и осмысленное убийство. Как пишет Брантом: "Кровь ... не может лгать и приказывает нам свершить месть каким бы то ни было образом. Но такие удары надо наносить сразу, а не хладнокровно"65.
 

    Благотворное влияние дуэлей на предотвращение обычных убийств никто не отрицал, но дуэли трактовались многими как нечтоаморальное. Де Треллон даже сожалеет о том, что Макиавелли не написал трактат о дуэлях, поскольку эта практика очень подходит для егоизмышлений 66. Для Брантома поединок гуманен: на дуэли погибает один, двое, в крайнем случае несколько человек, в то время как при нападениях из засад дворяне "гибнут как мухи", чему он не раз был свидетелем 67. Однако грань между поединком и обычным вооруженным нападением была весьма зыбкой. Часто поединку не предшествовала никакая договоренность: либо обе стороны в гневе сразу хватались за оружие, либо одна из сторон своим нападением вынуждала противника кзащите. Подобные поединки назывались rencontres. Участие в подобном столкновении осуждалось обществом значительно менее строго, нежели дуэль, если только это не было подлое убийство, когда противнику не предоставляется возможность защищаться. По словам Брантома,наиболее подлый вид нападения - внезапная атака без предупреждения,когда противника, не дав вынуть оружие, ранят, отсекают руку, протыкают насквозь, а потом, оставив полумертвым, говорят, что подарилиему жизнь. Подвергшийся такому нападению вправе отомстить любымспособом и любым оружием, убить своего врага хоть из пистолета, хоть из пушки68. Хуже таких убийств только подсовывание противнику на поединке специально сломанного или некачественного оружия 69.
 

229
    Если попытаться нарисовать себе психологический портрет французского дворянина-дуэлянта эпохи религиозных войн, то первое, чторезко бросается в глаза, это полное отсутствие в случае конфликта желания примирения без обращения к оружию, т.е. насилию. Любое единоборство или поединок можно отнести к одной из трех категорий: бой до уничтожения, бой до поражения и бой до соглашения. Дворяне XVI в. явно предпочитали первое. Характерной с этой точки зрения является попытка примирения королем Генрихом III графа де Сен-Фаля и барона де Бюсси, прославленного А. Дюма, в качестве образца дворянского благородства. Луи де Клермон, барон де Бюсси, по словам современников, был готов драться по поводу, который уместился бы и на лапке мухи. Когда король прислал к Бюсси маршала де Ретца, чтобы добиться их с Сен-Фалем примирения, Бюсси холодно ответил: "Король хочет примирения? Я его тоже очень хочу, но скажите мне, умрет ли тогда Сен-Фаль?" В ответ на отрицание маршала Бюсси сказал: "Но какое жетогда это будет примирение? Я не хочу примирения, если он не умрет!"70
 

  "Гибкое" восприятие куртуазности дуэльного поведения весьма знаменательно: та легкость, с которой одобрялось любое действие, помогающее добиться победы или превосходства, далеко выходит за рамки собственно дуэльной тематики. Война, борьба - это общий закон жизни; дуэль - это модель войны, а война - модель самой жизни.По мнению Ла Ну, полностью избежать дуэлей и войны невозможно именно потому, что мужчины всегда остаются мужчинами, по своейприроде склонными к ярости и мести 71. К этому присоединяется представление дворянства и военных об оружии как "наиболее достойном инструменте, который поднимает человека к чести"72. И коль скорочесть ставится в прямую зависимость от силы оружия, обращение к насильственным методам решения абсолютно любых вопросов становится неизбежным. Как пишет Брантом, дворянину надлежит отомститьили умереть самому, но "забывать обиды, как велит Бог и его заповеди,хорошо для отшельников, а не для... истинного дворянства, носящего набоку шпагу, а на ее конце - свою честь. Следствие этого обращения к силе и оружию - неразборчивость в средствах. Сципион Дюплеи констатирует, что на войне для сбережения своих людей годится любая подлость - там она называется военной хитростью; для победы всесредства хороши. Этим же принципом многие дворяне руководствуются в решении своих частных конфликтов 74. Но наиболее ярко и откровенно эту точку зрения выразил Блез де Монлюк: "Против своего врага стрелы можно делать из любого дерева. Что до меня лично, то если я мог бы воззвать ко всем духам ада, чтобы проломить голову моемуврагу, который хочет проломить голову мне, я сделал бы это с чистымсердцем, да простит мне это Господь"75. Победа и поражение - дело случая, фортуны. И глупцом будет тот, кто упустит свой шанс, помогаяпротивнику выйти из затруднительного положения (падение, поломка или потеря оружия, ранение). Дуэльный кодекс французских дворянXVI в. полностью отражает их представления о "праве" оружия и силыкак последнем доводе не только в делах чести, но и в повседневной жизни, при решении любых конфликтов.

230
    Стоит отметить, что итальянские и испанские дуэльные трактаты с1585 г. перестали переиздавать во Франции. Во многом это объясняется не столько ослаблением интереса общества к теме дуэли, сколькополной оторванностью этих трактатов от современных реалий и правил поединка. Что касается французских авторов, то, пожалуй, за исключением сочинения Сципиона Дюплеи, среди более чем 30 книг на дуэльную тематику, вышедших во Франции с 1585 по 1650 г., нет трактатов, посвященных дуэльным кодексам и иллюстрирующих дуэльную практику. Более того, среди авторов "дворяне шпаги" составляют меньшинство; нет ни одного апологета или защитника дуэли. Дворяне - приверженцы дуэли не оставили никакого следа в литературе конца XVI - начала XVII в., т.е. в период максимального распространения дуэли воФранции. Ф. Биллакуа объясняет это необразованностью большей части дворянства и отсутствием в целом дворянской культуры 76. С этим можно в целом согласиться, тем более что для человека, ведущего "диалог" посредством шпаги, перо и литературная полемика редко становится средством ведения дискуссии. Тем не менее в устной традиции существовал реальный дуэльный кодекс. На наш взгляд, он уже не нуждался в письменной фиксации. Во-первых, потому, что дуэль к последней четверти XVI в. становилась все более нелегальной и начинала преследоваться законом. Во вторых, дуэль сама по себе была уделом избранных, почитающих себя истинными дворянами и нуждающихся именно в этом средстве защиты чести. По сути, дуэль всегда была достоянием той части дворянства и тех категорий населения, которые считали оружие нормой своего существования. В этом случае уже само знание законов чести, дуэльного кодекса и умение следовать им - знак принадлежности к этой категории избранных.

 

 


1 La None F. Discours politiques et militaires. Basel, 1587. P. 244.
2 Jouanna A. Histoire des elites en France du XVI au XX siecle:  1'honneur, le merite, 1'argent. P., 1991. P. 38; Billacois F. Le duel dans la societe francaise des XVI-e-XVIII-e siecles. Essai de psychosociologie historique. P., 1986. P. 394—397.
3 В данной статье мы не трактуем дуэль как социальное явление, а ее роль в дворянской среде как средство социально-групповой дифференциации, поскольку этому аспекту была посвящена другая статья (см.: Новоселов В.Р. Дуэль и социальная репутация во Франции XVI в. // Право в средневековом ми-
ре. СПб., 2000).
4 Brantome. Oeuvres completes. La Haye, 1740. T. XI. P. 111, 113;  Muzio Girolamo.
Le combat de Mutio lustinopolitain avec les responses chevalresses,  traduit nouvelleinent d'ltalien en Francoys par Antoine Chapuis. Lion, 1561. P. 167; Du Pleix Scipion. Les loix militaires touchant le duel. P., 1602. P. 114.
 

231
5 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 111. Matta (исп), buisson, haye mazza (неаполит.) — кустарник. Bataille en bestes brutes - qui se vont precipitter a la mort comme bestes.
6 Стоит отметить, что итальянцев (лангобардов) считали родоначальниками и судебного поединка.
7 Cloulas I. L'ltalie de la Renaissance. P., 1993. P. 347-349.
8 Muzio Girolamo. Op. cit. P. 99.
9 Ibid. P. 167.
10 Ibid. P. 99, 105.
11 Ibid. P. 154-157, 159-160.
12 Ibid. P. 43, 58, 144-145.
13 Ibid. P. 129, 144-145.
14 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 1: "J'ai entrepris ce discours sur ce que j'ay veu souvent faire cette dispute parmy de grands capitaines, seigneurs, braves  soldats, scavoinon, si 1'on doit pratiquer grandes courtoisies et en user parmy les duels, combats,
camps clos, estaquades et appels".
15 Du Pleix S. Op. cit.
16 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 111, 113; Muzio Girolamo. Op. cit.  P. 167; Du Pleix S.
Op. cit. P. 114; Collection des memoires relatifs a 1'histoire de France. P., 1822. T. XXIV. P. 199.
17 Fontanon A. Les edicts et ordonnances des rois de France. P., 1585. T. 1. P. 644. De la defense du port des armes, § LXVI: "...si lesdicts subjets ont aucunes  querelles d'honneur les uns centre les autres, qui ne se puissent vuider par justice, se retirent par devers pour nous en faire remonstrance, et en obtenir de nous telle permission qu'il nous plaira leur octroyer".
18 Ibid. T. III. P. 644-645.
19 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 133: "Aussi y a-t-il difference en un combat ceremonieux
conditione et solemnise de juges, de maistres-de-camp, de parrains et confidans, et
celuy qui se font a Fescart sans aucuns yeux, et au champs, la out tout est de guerre".
20 Ibid. P. 113: "Si aux combats a outrance precedens que j'ai dit s'exercoient peu de courtoisies, en combats de la mazza et d'appels, il s'en est trouve et veu aussi peu et se sont peu pratiquees'.
21 Ibid. P. 177.
22 Ibid. P. 157.
23 Ibid, P. 67-70, 187.
24 Ibid. P. 209-210.
25 Ibid. P. 71-72: "Ha! Que si de ce temps.ha noblesse francoise fust este aussi bien
apprise et experte aux esmeutes et seditions, comme elle 1'a este depuis les premieres guerres".
26 Ibid. P. 162-163.
27 Du Plex S. Op. cit. P. 185.
28 Brantome Pierre de Bourdeille de. Op. cit. T. XI. P. 211.
29 Ibid. P. 167.
30 Du Plex S. Op. cit. P. 167-187.
31 Ibid. P. Р. 157-158, 160, 178. Интересно, что противник дуэлей Сципион Дюплекс в этом вопросе гораздо категоричней Брантома, допускающего эту "куртуазность". Дюллекс пишет, что если строго следовать законам поединка, то в бою надо пользоваться любым преимуществом: поражать противника, еслитот случайно упал или если у него сломалось оружие. Если противник явнослабее, но при этом отказывается сдаться и отдать оружие, он должен бытьубит (Ibid. Р. 183-184, 186).

232
32 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 159, 81: "...tels coup d'espargne pour la premiere fois, mais nullement pour la seconde, ou 1'on doit fermer les yeux a tout mercy et misericorde".
33 Ibid. P. 189; Du Pleix S. Op. cit.  Р. 142. Сам Дюплеи не рекомендует вообще оставлять противника в живых, иначе это обязательно спровоцирует новый поединок или просто убийство.
34 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 209-210.
35 La Noue F. Op. cit. P. 245.
36 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 209.
37 Collection des memoires relatifs a 1'histoire de France. P., 1822. T. XXIV. P. 199.
38 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 80-82.
39 Ibid. P. 112; Fontanon A. Op. cit. T. 1. P. 644. Francois I et 1532. De la defense du port des armes. § LXVI; T. III. P. 109. § X.
40 Muzio G. Op. cit. P. 100, 105.
41 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 112.
42 Тяжелый, широкий клинок рапиры XVI в., заточенный наподобие наконечника стрелы, обладал большой пенетринальной силой (силой проникновения). Удар таким оружием (как колющий, так и рубящий) в случае поражения часто был смертельным, вызывая обильное кровотечение, обширное повреждение тканей тела и жизненно важных внутренних органов, сильный болевой шок. Заживление ран от такого оружия протекало крайне тяжело и долго. При оценке военных медиков XIX в., характер ранений, наносимых рапирой и широкой шпагой XVI в., аналогичен ранениям кавалерийской саблей. В XIX в. дуэль на саблях считалась наиболее опасной и была мало распространена по сравнению с дуэлями на пистолетах, шпагах и рапирах. Дуэль на саблях практиковалась почти исключительно в среде армейских офицеров. Не случайно число смертей и тяжесть ранений на дуэлях во Франции
резко сократилась после того, как в первой половине XVII в. в обиход вошлилегкие дуэльные рапиры и шпаги с граненым или узким, не заточенным полезвию плоским клинком.
43 Collection de memoires relatifs a 1'histoire de France. T. XXIV. P. 31,33; Billacois F. Op. cit. P. 107.
44 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 98.
45 La Noue F. Op. cit. P. 245.
46 Collection des memoires relatifs a 1'histoire de France. T. XXIV. P. 29; Монтенъ М. Опыты. М., 1997. Т. 1. С. 820-821;  GDT. Discours des duels avec 1'arret de la Cour de Parlement de Tolose, fait sur iceux. Tolose, 1602. P. 54.
47 Collection des memoires relatifs a 1'histoire de France. T. XXIII. P. 174; T. XXIV. P.28,29.
48 La Noue F. Op. cit. P. 245.
49 Pressac, seigneur de. Le Cleandre ou de 1'honneur et de la vaillance. Rouen, 1604. P. 177; GDT. P. 25.
50 Монтенъ М. Указ. соч. Т. 1. С. 819.
51 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 146, 225.
52 Обучение в школах фехтования XVI в. было строго индивидуальным, подбирались и отрабатывались приемы, подходящие для психофизических возможностей конкретного ученика. Брантом пишет, что у мастеров фехтования существует давняя традиция, по которой во время занятий никто не только не допускается в комнату или зал, где они проводятся, но и тщательно следят за тем, чтобы никто не мог подсматривать. Учителя фехтования не продают за деньги своих секретов и не рассказывают по дружбе о тех приемах,которым они кого-либо обучили (Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 93, 98).
 

233
53 De Pleix S. Op. cit. P. 171-172.
54 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 131;  Монтень М. Указ. соч. Т. 1. С. 818.
55 Монтень М. Указ. соч. Т. 1. С. 817-818; Гендриков В.Б. Понятие чести у Монлюка и Монтеня // Средние века. М., 1989. Вып. 52. С. 240.
56 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 121-122.
57 Du Pleix Scipion. Op. cit. P. 177, 179.
58 Разнимать дерущихся Брантом считает абсолютно недопустимым. Во-первых, "ничто так не приводит в ярость доблестного и бравого человека, ничто
так его не оскорбляет, как то, когда ему прерывают удар и препятствуют намерению сражаться", а, во-вторых, обычно это заканчивается тем, что дерущиеся совместно обращают оружие против разнимающих (Brantome P. Op.cit. T. XI. P. XI. P. 173: "...bien souvent a tout de meme a aucunes ce queje viens de
reconter, et s'entreaccorder a tuer le separant; n'estant rien si fascheux a un vaillant et brave homme et offence, que qund on lui rompt son coup et son desseing d'armes").
59 Du Pleix S. Op. cit. P. 179; Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 123.
60 Henri II "Centre tous les meurdres et assassinements qui se commettent joumellement" 15juillet 1547, Paris, j. Andre, noripagine (-in-12).
61 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 224-225.
62 Cloulas I. Op. cit. P. 347-348.
63 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. 224-225, 226.
64 Corvisier A. Armee et societes en Europe de 1494 a 1789. P., 1976. P. 14.
65 Brantome P. Op. cit. T. XI. P. VII. P. 128: "Sang... ne peut mentir et y commende la vengeance en quelque facon que ce soit. Mais, tels coups se doivent faire a la chaude en non de sang fro
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

История женских дуэлей

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:07 + в цитатник

  История женских дуэлей

Дуэль считается прерогативой мужчин: они сходились в смертельных поединках из-за задетой чести либо за дам своего сердца. Но такое мнение очень ошибочное. Женщины тоже были не прочь сразиться друг с другом, более того — дуэли между ними были не столь редки и, по большей части, намного более кровавыми и изощренными.


ДУЭЛЬ БЕЗ ПРАВИЛ

Самой легендарной женской дуэлью почему-то считается поединок между маркизой де Несль и графиней де Полиньяк осенью 1624 года. Не поделив благосклонность герцога Ришелье (который чуть позже стал кардиналом), дамы, вооружившись шпагами и пригласив секунданток, отправились в Булонский лес, где и сразились. Дуэль закончилась победой графини, которая ранила свою соперницу в ухо. Этот поединок не был каким-то особенным, но благодаря Ришелье, в записках которого упоминается данный случай, и воспоминаниям самих дуэлянток он оставил след в истории.

Отсчет же хроники женских дуэлей можно было бы вести с древних времен, когда царил матриархат, и женщины занимали более активную жизненную позицию.

Но так как документальных источников о том периоде, можно сказать, нет, то продвинемся по времени дальше. Первые достоверные сведения о женских дуэлях относятся к XVI веку. И они, кстати, развеивают миф о том, что первопроходцами в этом деле были француженки.

Так, в хронике миланского женского монастыря Св. Бенедикты упоминается, что 27 мая 1571 года в монастырь прибыли две знатные сеньориты. Они попросили у настоятельницы разрешения на комнату для совместного молебна. Разрешение было дано. Но, запершись в комнате, сеньориты вместо того, чтобы начать молиться, выхватили кинжалы и бросились друг на друга. Когда перепуганные шумом монашки ворвались в помещение, то перед ними открылась ужасающая картина: на полу лежали две окровавленные дамы, одна из которых была мертва, а вторая умирала.

Пик моды на дамские дуэли пришелся на середину XVII века. Во Франции, Италии, Англии и Германии женщины скрещивали шпаги или вскидывали пистолеты практически по любому поводу. Одинаковые платья, любовники, косой взгляд — лишь часть того, что было причиной для поединка. Женщины словно сошли с ума.

А жестокость, проявляемая ими на дуэлях, шокирует. Из десяти дуэлей между женщинами восемь имели смертельный исход (для сравнения: мужские дуэли завершались убийством в четырех случаях). Женские дуэли, по сути, не имели правил. По ходу дуэли к сражающимся соперницам нередко присоединялись и их секундантки; дуэлянтки смазывали кончики шпаг раздражающими составами, чтобы каждое ранение причиняло жуткую боль; дерясь на пистолетах, соперницы стреляли до тех пор, пока одна из них не оказывалась убитой или тяжело раненной...


ДО ПЕРВОЙ КРОВИ!

Русские женщины тоже знали толк в дуэлях. Более того, в России активно культивировался этот вид выяснения отношений.

А началось все, что самое интересное, в неблизкой Германии. В июне 1744 года немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская получает вызов на дуэль от своей троюродной сестры, принцессы Анны Людвиги Анхальт. Неизвестно, что не поделили эти две пятнадцатилетние девочки, но, запершись в спальне первой, они принялись на шпагах доказывать свою правоту.

К счастью, принцессам не хватило духу довести дело до смертоубийства, а то бы не видать России Екатерины II, коей по прошествию времени стала Софья Фредерика.

И вот именно с восшествия на престол этой великой царицы и начался российский бум женских дуэлей. Русские придворные дамы дрались с упоением, только за 1765 год произошло 20 дуэлей, на 8 из которых секунданткой была сама царица. К слову сказать, несмотря на пропаганду вооруженных поединков между женщинами, Екатерина была жесткой противницей смертельных исходов. Ее лозунгом были слова: «До первой крови!», а посему во время ее правления было всего три случая гибели дуэлянток.

В 1770 году с княгиней Екатериной Дашковой случилась не очень приятная история. Произошло это в Лондоне, в доме графини Пушкиной, жены российского посла.

В гости к графине приехала герцогиня Фоксон, считавшаяся одной из образованнейших женщин Англии. Причиной ее приезда было желание побеседовать с Дашковой, а по возможности и подискутировать с ней. После получасовой беседы между дамами завязался горячий спор.

Соперницы оказались достойными друг друга, поэтому обстановка быстро накалилась. Разговор пошел на повышенных тонах, и у англичанки в пылу спора вырвалось оскорбительное замечание в адрес оппонентки. Наступила зловещая тишина. Княгиня медленно поднялась и жестом пригласила встать герцогиню. Когда та последовала просьбе, Дашкова вплотную подошла к оскорбительнице и нанесла ей пощечину. Герцогиня, не долго думая, дала сдачу. Графиня Пушкина опомнилась лишь, когда соперницы потребовали шпаги. После безуспешных попыток примирить женщин, она все-таки вручила им оружие и провела в сад. Поединок длился недолго и завершился ранением Дашковой в плечо.


НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

После эпохи Екатерины II женская дуэль в России претерпела сильные изменения.

Российские женщины полюбили дуэли. Приютом же женских вооруженных поединков стали дамские салоны. Особенно в этом преуспели петербургские светские дамы. Так, в салоне госпожи Востроуховой (к сожалению, подробных сведений об этой женщине нет) только в 1823 году состоялось 17 (!) дуэлей. В записках французской маркизы де Мортене, которая частенько наведывалась в это заведение, говорится: «Русские дамы любят выяснять отношения между собой с помощью оружия. Их дуэли не несут в себе никакого изящества, что можно наблюдать у француженок, а лишь слепую ярость, направленную на уничтожение соперницы».

Маркиза, как и многие ее соотечественники, в своих записках сгустила краски. В отличие от француженок, русские дамы редко доводили поединок до смертоубийства, а относительно изящества можно поспорить. Дело в том, что в те годы во Франции вошли в моду дуэли, на которых женщины дрались в полуобнаженном виде, а впоследствии и полностью обнаженные. Добавляло ли это изящества — вопрос спорный, но, по словам все той же маркизы де Мортене, поединки приобрели пикантность.

В целом, информация о том, что происходило в первой половине XIX века в области женской дуэли в России, очень скудна и часто фальсифицирована, но кое-что можно найти.


ИЮНЬ 1829 ГОДА, ОРЛОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ

Между двумя помещицами, Ольгой Петровной Заваровой и Екатериной Васильевной Полесовой, на протяжении нескольких лет происходили конфликты. В конце концов их напряженные отношения вылились в крупную ссору, которая привела к дуэли. Вооруженные саблями своих мужей и в сопровождении секунданток, коими были молоденькие гувернантки-француженки, а также своих 14-летних дочерей, соперницы встретились в березовой роще. После некоторых приготовлений секундантки предложили дамам помириться, на что те ответили отказом и, более того, затеяли перепалку между собой. В разгаре скандала женщины выхватили сабли и начали драться. Схватка длилась недолго.

Ольга Петровна получила тяжелое ранение в голову, а Екатерина Васильевна в живот. Первая скончалась на месте, а ее соперница днем позже.

Продолжение этой истории случилось через пять лет. Именно на этом же месте шпаги скрестили две девушки — дочери соперниц. Секундантками были все те же гувернантки.

Итогом поединка стала смерть Анны Полесовой, а ее соперница Александра Заварова впоследствии занесла эту историю в свой дневник.

«Спортивная Россия», №1
17/11/06

 
064 (134x86, 8Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Дуэль

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:04 + в цитатник

Я поклялся застрелить его по

праву дуэли (за ним остался еще мой

выстрел)

А.С. Пушкин "Выстрел"

 

 

В качестве вступления заметим, что в государстве Российском владение оружием в принципе являлось неотъемлемым правом каждого законопослушного и психически здорового гражданина. Профессор Императорского Московского Университета И.Т. Тарасов так излагал свой взгляд на данную проблему: "Не взирая на несомнънную опасность отъ неосторожного, неумълаго и злоумышленнаго пользованiя оружiем, запрещенiе имъть оружиiе никоимъ образом не может быть общимъ правиломъ, а лишь исключением..."

Право на ношение оружия также предоставлялось далеко не всем: "Запрещается всъм и каждому носить оружiе, кромъ техъ, кому законъ то дозволяетъ или предписываетъ". К таковым относились, например, те, у которых оружие входило в состав обмундирования (военные, полицейские и жандармские чины), люди гражданские также имели право применять оружие в целях самообороны, для охоты или для занятий спортом.

Читая речи известных дореволюционных русских юристов А.Ф. Кони, С.А. Андреевского, А.И. Урусова, Н.П. Карабчевского, Ф.Н. Плевако, П.А. Александрова и др., можно отметить примечательные случаи применения гражданами дореволюционной России ручного огнестрельного оружия как с целью самообороны, так и для защиты чести и достоинства себя и своих близких ( дуэль ).

В связи с этим возникает резонный вопрос, существовали ли в то время пределы и ограничения в применении оружия? В "Уставе о предупреждении и пресе-чении преступлений" того времени имелась специальная глава "О поединкахъ и личных обидахъ". В ней было прямо записано: "В случаъ причиненiя обиды словомъ, письмомъ, или дъйствiем запрещается въ собственномъ дълъ сдълаться судьею, вынуть оружiе или употребить оное и учинить обидчику такую же обиду, но надлежит каждому приносить жалобу власть на то имъющимъ особамъ и местамъ, и въ удовлетворенiи повиноваться законамъ; если же кто на кого нападетъ вооруженною рукою, то оборона не запрещена, но о сей оборонъ надлежитъ объявить немедленно" ( п. 252).

Особое место в жизни общества тогда занимали дуэли, являвшиеся прерогативой дворянства и преимущественно военных чинов. Надеюсь, что прочитав наши статьи, вы сможете увидеть дуэль как феномен русского общества изнутри и в буквальном смысле "примерить на себя" чувство дворянской чести, как можно, к примеру, при желании примерить старинные рыцарские доспехи или подержать в руках старинный "ствол Лепажа"

Один из первых дуэльных документов - "Патент о поединках и нечинении ссор" был принят еще Петром I, который, впрочем, карал дуэлянтов казнью через повешение.

Императрица Екатерина II также смотрела на дуэль как на преступление против государственных интересов и в своем Манифесте "О поединках" 1778 г. наказывала дуэлянтов хотя и не смертной казнью, но разжалованием в рядовые и заключением в крепость, что тоже являлось весьма суровым наказанием.

Но, несмотря на суровые карательные меры, искоренить поединки в России не удалось ни одному правителю. В 1863 году в полках создаются Суды обществ офицеров, а в Морском ведомстве "Общие собрания флагманов и капитанов" (суд флагманов). Закон о дуэлях 20 мая 1894 г., утвержденный императором Александром Ш, заложил в сознание офицеров чувство превосходства их как людей особого рода, которым разрешается то, что запрещено другим Уставом о предупреждении и пресечении преступлений. М.И. Драгомиров в брошюре "Дуэли", критикуя закон о дуэлях метко заметил следующее: "Подымаясь в сферу более общую, нельзя и того не отметить, что приказ 1894 г. внес глубокий разлад в общее законодательство. Оскорбленный вольный вызвал офицера на дуэль и уложил его на месте - на два, на три года в крепость. Если бы случилось обратное, офицер-обидчик остался бы безнаказанным, уложив при этом обиженного. Два веса, две меры в законодательстве не годятся." Именно в силу этого Драгомиров считал необходимым "ограничиться одним законом, безусловно воспрещающим дуэли для всех сословий". Однако дуэли между офицерами и гражданскими лицами были все же разрешены в 1897 году. А В. Дурасовым был разработан Дуэльный кодекс, первое издание которого увидело свет в 1908 году.

Какое же оружие дозволялось для поединков? Это шпаги, сабли и пистолеты. Причем обеими сторонами должно было применяться однотипное оружие: с равной длиной клинков или единого пистолетного калибра с разницей в длине ствола не более 3 см. Сабли или шпаги могли использоваться в поединке самостоятельно или как оружие первого этапа, после чего следовал переход к пистолетам.

Мы не будет подробно останавливаться на дуэльных правилах, заметим только, что они довольно часто либо нарушались либо вовсе не соблюдались. Характерным для российской действительности было еще и то, что в подавляющем большинстве случаев целью дуэли было отмщенье кровью за нанесенное оскорбление. Вспомним, к примеру, слова А.С. Пушкина, обращенные к своему секунданту графу Владимиру Соллогубу по поводу условий предстоящей дуэли с Дантесом: "Ступайте завтра к д* Аришаку. Условьтесь с ним только насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь". Указания эти Александр Сергеевич произнес таким тоном, что Соллогуб онемел. Чем в конечном итоге окончилось дуэльная история - общеизвестно.

Однако на общем фоне дуэльных историй были такие, которые вошли в историю своей печальной курьезность. Возьмем, к примеру, поединки небезызвестного графа Федора Ивановича Толстого, известному под прозванием "Американец", с которым у Пушкина также была дуэльная история. В юности Ф.И. Толстой служил в Преображенском полку, участвовал в кругосветном плавании адмирала Крузенштерна, но за буйное поведение и "непозволительные шалости" был высажен в российско-американской колонии на Алеутских островах ( отсюда и пошло за ним прозвище "Американец"). Известна характеристика, данная ему А.С. Грибоедовым в "Горе от ума":

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист...

Действительно, граф Толстой - личность неоднозначная. Он послужил прототипом писателю Л.Н. Толстому, его двоюродному племяннику, образа Долохова в романе "Война и мир". Л.Н. Толстой отзывался о нем как о "необыкновенном, преступном и привлекательном человеке".

Биография графа Ф. Толстого была скандальной даже для современников, привычных к дуэльным историям с детства. В чине поручика он принимал участие в шведской войне 1808 г., однако за дуэли и скандалы был дважды разжалован в солдаты.

Служа простым ратником, за проявленную храбрость был награжден Георгиевским крестом и добился возвращения офицерского чина. Выйдя в отставку, граф Толстой поселился в Москве, страстью его были карточна игра, в которой он был всегда счастлив, и дуэли.

Была у него дуэльная история и с А.С. Пушкиным, закончившаяся, впрочем, примирением. Впоследствии Толстой был у Пушкина сватом перед матерью Натальи Николаевны Гончаровой.

В качестве иллюстрации приведем лишь одну дуэльную историю графа Ф. Толстого, показывающую несколько с иной стороны. На одном вечере приятель Толстого сообщил ему, что только что был вызван на дуэль, и просил его быть секундантом. Толстой согласился, и дуэль была назначена на другой день в 11 часов утра; приятель должен был заехать к Толстому и вместе с ним ехать на место дуэли. На другой день в условленное время приятель Толстого приехал к нему, застал его спящим и разбудил. "В чем дело?"- спросонья спросил Толстой. "Разве ты забыл, - робко спросил приятель, - что ты обещал мне быть моим секундантом?" "Это уже не нужно,- ответил Толстой.- Я его убил". Оказалось, что накануне Толстой, не говоря ни слова своему приятелю, вызвал его обидчика, условился стреляться в 6 часов утра, убил его, вернулся домой и лег спать. Страстный картежник и ярый дуэлист, он сам насчитывал убитых им на дуэли 11 человек. Все их имена он, подобно царю Ивану Грозному, записывал в совеобразный синодик. От брака с цыганкой Авдотьей Тугаевой у графа было 12 детей, 11 из который умерли. По мере того, как у него умирали дети, он вычеркивал из своего синодика имя очередного убитого им на дужли человека и ставил сбоку слово "квит". Так судьба жестоко отплатила тому, кто позволил в угоду собственному самолюбию и удальству поставить под сомнение понятия чести и достоинства истинного дворянина. Недаром Лев Николаевич Толстой говорил, что его дядя был столь богомолен и суеверен оттого, что его мучили угрызения совести. В старости он каялся, молился и клал земные поклоны, стараясь искупить преступления своей молодости и свои жестокие поступки.

И все же нам не хотелось бы завершать первую в журнале статью о дуэлях и дуэлянтах на такой грустной ноте. Вель дуэль дуэли рознь и трагичное в ней иногда становилось просто курьезным. Так, известный французский писатель Александр Дюма проспорил "американку" и по условиям этой дикой по современным представлениям дуэли должен был застрелиться в течение часа. Секунданты мрачно ожидали печального исхода, когда наконец в комнате, где находился писатель, раздался оглушительный выстрел. А через некоторое время к друзьям вышел живой и невредимый Дюма. "Я выстрелил и... промахнулся!" - небрежно сказал он и с удовольствием налил себе бокал шампанского.

Русские дуэлянты тоже умели с честью выходить из нежелательной в некоторых случаях дуэльной ситуации. Так, Алябьев, поссорившись за картами с Яковлевым, вызвал его на дуэль. "А на чем ты хочешь драться?"- спросил последний. "Разумеется, на саблях отвечал Алябьев.- "Не могу". - "Почему же не можешь? Я обижен и имею право назначить оружие". - "Воля твоя, не могу "Ну так на шпагах "О, ни за что не могу! Я наследовал от короля Иакова 1, от имени которого фамилия моя происходит, врожденную антипатию к обнаженному оружию и не могу смотреть на него". Все засмеялись, Алябьев также - и шампанское примирило противников".

 

Елена Шелковникова, д.ю.н.,

член научно-координационного совета

общества оружиеведов "Арсеналъ"

061 (120x100, 3Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

ДУЭЛЬ

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:03 + в цитатник

ДУЭЛЬ (поединок) - средневековый институт, непосредственно возникший из практики "частных войн" и являющийся "облагороженной" формой саморасправы - мести, сложился в среде "рыцарской" феодальной знати. В XVI-XVII вв. Д. запрещена в Западной Европе и приравнена к убийству. В России Д. как состав преступления впервые упоминается в Праве военного поведения 1702 г. Манифест 1787 г. предусматривал наказание не за действия, составляющие сам поединок, а за его последствия. По-прежнему наказывались секунданты и зрители Д. К началу XIX в. наказание за Д. фактически перестали применять. Начиная с 1917 г. отечественное законодательство не содержит упоминания о Д., а судебная практика не рассматривает ее как смягчающее обстоятельство при убийстве.

См. также в других словарях:

  • Дуэль — на саблях между германскими студентами в 1900ых годах. Юноши держащие сабли вниз секунданты, а человек с часами арбитр.Дуэль Александра Гамильтона с Аароном БэрромДуэ?ль (фр. duel, от лат. duellum «поединок», «война», восходит к архаичной… (Википедия)
  • дуэль — ж.duelo m, desafío mвы/звать на дуэ/ль desafiar vtдра/ться на дуэ/ли batirse en duelo… (Большой испано-русский и русско-испанский словарь)
  • дуэль — ж., через нем. Duell или непосредственно из лат. duellum "поединок". Шутл. дуель ж. "сквозняк, резкий ветер". Образовано под влиянием дуэ̀ль - от дуть (Корш, ИОРЯС 11, 1, 274).… (Этимологический словарь русского языка Макса Фасмера)
  • Дуэль — см. Поединок.… (Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона)
  • Дуэль — (франц. duel, от лат. duellum война) поединок, бой (с применением оружия) между двумя лицами по вызову одного из них. Условия Д. заранее устанавливались противниками или их представителями (секундантами) с соблюдением обычаев. Наиболее… (Большая советская энциклопедия)
  • дуэль — f.duel (game theory)… (Русско-английский словарь математических терминов)
  • дуэль — жDuell nвызвать на дуэль fordern vtдраться на дуэли sich duellieren… (Большой немецко-русский и русско-немецкий словарь)
  • дуэль — ж Duell n 1a вызвать на дуэль fordern vt драться на дуэли sich duellieren…
  • дуэль — Duell…
  • дуэль — ж.duel m; rencontre fвызвать кого-либо на дуэль appeler (ll) (или provoquer) qn en duel; lancer un défi (бросить вызов)драться на дуэли se battre en duel••словесная дуэль joute f oratoire (или verbale)… (Большой французско-русский и русско-французский словарь)
061 (120x100, 3Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Duel (1971)

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 15:01 + в цитатник

Режиссёр: Стивен Спилберг. В ролях: Дэннис Уивер, Жаклин Скотт, Эдди Файерстоун, Лу Фризелл.
Жанр: триллер / боевик. Продолжительность: 90 мин. MPAA: PG

Фильм был представлен на "Эмми" в двух номинациях - монтаж звука и операторскую работу, из которых победил в первой. Обладатель премии "Золотой глобус" в номинации "лучший телефильм".

Я стремился выразить мысль
о паранойе, охватившей Америку.
"Дуэль" - это опыт фильма о паранойе,
охватившей общество.
- Стивен Спилберг

Страх - это движущая сила. - тэглайн фильма

ВКРАТЦЕ О СЮЖЕТЕ

    Спеша на своём ярко-красном Plymouth Valiant на важную встречу, тихоня клерк Дэвид Манн встречает на своём пути огромный 40-тонный грузовик с темными лобовыми стеклами, скрывающими облик сидящего за рулём человека. Водитель грузовика ведёт себя крайне вызывающе, не пропуская машину Дэвида вперёд, а после того, как тому всё же удалось обогнать громадину, принимается гнаться вслед за ним на опасной скорости. Дэвид с ужасом осознает, что таинственный водитель намеревается убить его, и начинает отчаянно бороться за свою жизнь в этой сумасшедшей дуэли на дороге...

ХАРАКТЕРИСТИКА

    Стивен Спилберг начал завоёвывать расположение критиков и зрителей с самого первого своего фильма. Имея скудный бюжет и будучи пока ещё "тёмной лошадкой" не то что в Голливуде, но даже на телевидении, он создал добротный и держащий в напряжении фильм-погоню, выведший его из тени неизвестности к порогу славы. "Дуэль" заняла знаковое место в эволюционной цепочке триллеров, а Спилберг воспользовался подарком судьбы, вознесясь с годами на самую вершину голливудского Олимпа.

ИСТОРИЯ

    "Дуэль" поставлена по мотивам одноименного рассказа Ричарда Мэтисона, автора сценариев нескольких эпизодов сериалов "Сумеречная зона", "Звёздный путь" и "Ночная галерея" - самых сливок телемыльной фантастики, которые юный Спилберг просто обожал. Идея рассказа посетила писателя в 1963 году, в день убийства президента Джона Кеннеди. Новость о страшной трагедии достигла его в момент игры в гольф со своими приятелями; в удручённом состоянии компания стала разъезжаться по домам, и на этом пути за авто Мэтисона увязался большой грузовик. Он держался строго позади его машины, не отставая даже после того, как тот попытался оторваться. В конце концов Ричард свернул на обочину, а загадочный преследователь скрылся в дали автострады. Когда буря тревожных эмоций и нервов прошла, Мэтисон понял, что жизнь только что подкинула ему отличный сюжет.

    От сложившихся устоев цивилизации до закона джунглей всего лишь один шаг, и он непременно будет сделан. К такой мысли подводила длительная автопогоня зла за добром, которую писатель изложил в небольшом рассказе для журнала Playboy. В компании Universal рассказ оценили и заказали Мэтисону сценарий.

    Юный двадцатичетырёхлетний Спилберг всё своё свободное от съёмок время, которого тогда у него было довольно много, проводил в поисках сценария для чего-то стоящего, что он мог бы поставить, навязав свою кандидатуру продюсерам. Как и все нормальные режиссёры, он мечтал о Большом Кино, а для этого сначала надо было доказать свою состоятельность там, где он находился в данный момент - то есть на телевидении. И однажды он нашёл, что искал - ассистентка Нона Тайсон сунула ему в руки номер Плэйбоя с "Дуэлью", которая сразу же захватила воображение Стивена, и тот начал пробиваться в режиссёры экранизации. К тому времени уже был готов сценарий, и у фильма был продюсер Джордж Экстейн. Спилберг вышел на Экстейна и продемонстрировал тому лучшую, как он сам считал, из своих работ - ещё недосведённый эпизод сериала "Коломбо" под названием "Убийство по книге". Экстейн остался доволен увиденным, выслушал идеи Спилберга относительно "Дуэли" и назначил его режиссёром картины. Это было начало одной из величайших карьер Голливуда.

    Перед обрадовавшимся Стивеном Спилбергом сразу возникла как минимум одна непростая задача. Требовалось уложиться в нереально сжатые сроки - весь процесс производства должен был быть закончен за месяц, после чего лента стартовала в эфире канала ABC в качестве "Фильма недели". На съёмки выделялось 10 дней и всего 375 тысяч долларов, при этом, вопреки сторонним советам, Спилберг собирался снять весь фильм на открытом воздухе, а не на студии с расположенным позади машины экраном, что, конечно, было бы гораздо проще и быстрее, но менее зрелищно. Выход из положения нашёлся - по обеим сторонам дороги было установлено несколько камер, так что после одного проезда автомобиля в распоряжении Спилберга было приличное количество материала, которым можно было заполнить несколько эпизодов. Хотя одними статичными камерами дело не ограничивалось, скорее даже напротив - изобретательных и спонтанных операторских решений в фильме предостаточно. Особенно это ценно в условиях минимума возможностей для создания повторных дублей, ведь Спилберг не мог два раза сбить телефонную будку и уж тем более сбросить грузовик с обрыва.

    В итоге съёмки заняли 13 дней, после чего оставалось всего три недели на монтаж, запись саундтрека и все прочие завершительные работы. Музыка была написана и записана за каких-то пару дней, но вот с монтажом было куда как сложнее. Один человек вряд ли справился бы со сведением всего отснятого материала за это время, поэтому этим занималось пятеро специалистов, и Стивен все эти дни носился из одной монтажной комнаты в другую, проверяя проделанную ими работу. И хотя процесс пролетел стремительно быстро, он дал воистину выдающийся результат - монтаж стал одной из самых сильных сторон "Дуэли", не говоря уж о пользе полученного Стивеном опыта.

    Сегодня, вспоминая съёмки "Дуэли", Спилберг вздыхает - такой лихорадочный темп работы сейчас он просто не выдержал бы. Не говоря уж о многочисленных гениальных придумках - технических и сценарных, которые могли посетить его голову исключительно по молодости да неопытности. "Сейчас я не сделал бы "Дуэль" так, как тогда. Я достаточно поумнел, чтобы не выбирать те методы". Тот фильм противопоставляет взрослой философии современных спилберговских творений юношескую энергию и наивность, искреннее желание экспериментировать и в то же время отдать дань почитаемым традициям. В качестве примера поисков новизны можно привести музыкальное сопровождение, написанное композитором Билли Голденбергом, по настоянию Спилберга похожее скорее на повторяющийся в ритме сердцебиения набор звуков, нежели на музыку, а также тотальное преобладание немых сцен над диалогами - изначально Стивен вообще собирался снять полностью немое кино, но эта мысль не нашла одобрения продюсера. С другой стороны, в "Дуэли" Спилберг в полной мере выразил своё уважение гению саспенса Альфреду Хичкоку. Центральное противостояние развивается по тем же законам, что и в "Птицах" или в "Психозе", с поправкой на короткий хронометраж картины. При этом в "Дуэли" наблюдаются те же темы, к которым Спилберг не перестаёт обращаться поныне, главным образом это поиск себя через борьбу со внешними обстоятельствами.

    Спилберг был волен сам выбрать исполнителей главных ролей - он смог настоять на кандидатуре Дэнниса Уивера, которого заприметил в фильме "Прикосновение зла" режиссёра Орсона Уэллса, и лично отобрал самый страшный из предложенных грузовиков, Peterbilt 281. Грузовик, к слову, имеет полное право зваться звездой "Дуэли" - это покрытое пятнами машинного масла и пылью дорог сорокатонное чудовище на колёсах, украшенное номерными знаками уничтоженных им автомобилей, внушало настоящую тревогу даже тогда, когда находилось за кадром. Конечно, такие достижения лежат на совести режиссёра, но нельзя не признать, что этот образ удался на все сто именно как персонаж, пополнив собой ряды знаменитых киномонстров. Но не будем увлекаться и забывать о главном герое, ведь Дэннис Уивер, которого противопоставили механическому исчадию ада, не только справился с задачей показать превращение своего персонажа из никчёмного человека, терпящего давление со стороны работы и собственной жены, в не боящегося постоять за себя охотника, но ещё и добился доверия и сочувствия зрителя. В фильме мало действующих лиц, но главные герои и их конфликт удивительным образом компенсируют этот "недостаток".

    13 ноября 1971 года "Дуэль" была впервые показана на канале ABC, после чего в прессе стали появляться восторженные отзывы критиков. Отмечались убедительная и располагающая игра Дэнниса Уивера, мастерское нагнетание напряжения, умение режиссёра выстраивать захватывающие сцены действия, наличие социального подтекста наряду с вызывающей простотой истории… "Дуэль" номинировали на две премии Эмми, из которых была получена одна - за лучший монтаж звука, а также на премию Золотой Глобус как лучший телевизионный фильм. Ещё один кумир Спилберга, режиссёр Дэвид Лин заявил в одном из интервью, что в американском кинематографе появился новый яркий талант. В общем, для Спилберга кризис рабочих предложений миновал, ведь за три недели он воздвиг настоящий трамплин своей карьеры. Он доснял несколько новых эпизодов для европейского релиза фильма в 1973 году, в результате чего его продолжительность возросла с первоначальных 74 минут до полутора часов, создал ещё пару скромных телефильмов и занялся режиссурой своей первой полнометражной голливудской картины при небезызвестных продюсерах Ричарде Зануке и Дэвиде Брауне. К тому времени "Дуэль" собрала порядка $7 000 000 в мировом кинопрокате - почти в двадцать раз больше, чем было потрачено на её производство.

НАСЛЕДИЕ "ДУЭЛИ"

    Для фильма, созданного на телевидении, "Дуэль" необычайно высоко ценится среди киноделов разных мастей. Своей картиной Спилберг затронул нужные струны в душе режиссёра "Безумного Макса" Джорджа Миллера. В начале "Матрицы" братьев Вачовски находящуюся в телефонной будке Тринити сбивает грузовик. Сюжетная основа "Дуэли" нашла своё место в фильмах "Джиперс Криперс", "Ничего себе поездочка" и "Авария". Даже сам Спилберг в дальнейшем не раз цитировал свой фильм. По прошествию трёх десятков лет в фильмах, связанных с автомобильной темой, то и дело продолжают всплывать отсылки к его творению, а новое поколение юных кинозрителей, мечтающих стать голливудским режиссёром, снимают на цифровые камеры собственные копеечные ремейки "Дуэли".     В чём же секрет? Вероятно, в том, что структура "Дуэли" была очень новаторской для своего времени. Ведь Спилберг создал один из первых монстр-муви эпохи постмодернизма. Более того, он не остановился на достигнутом, развив полученную формулу в "Челюстях", после чего, нарастая силу, словно снежный ком, понеслось развитие ветви летнего развлекательного кино. Получается, что "Дуэль", не будучи крупным масштабным кинопродуктом, всё же стояла у истоков современного блокбастера, и потому так свежо смотрится в наше избалованное время. 061 (120x100, 3Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Д У Э Л Ь

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:55 + в цитатник

   

Д У Э Л Ь

Дуэли появились в России в первые десятилетия 18 в. среди иностранцев, а затем вошли в обычаи у русского дворянства, несмотря на законы, запрещавшие поединки. Во времена Лермонтова дуэль приравнивалась к уголовному преступлению. Ход дуэли как акта защиты дворянской чести регламентировался дуэльным кодексом, выработанным во Франции. Дуэльная практика основывалась больше на предании, чем на кодексе.

Лермонтов дрался на дуэли с Э.де Барантом (18 февр.1840г) и Н.С.Мартыновым (27 июля 1841г).   Последняя дуэль стала роковой...

(по материалам Лермонтовской энциклопедии. См. библиографию)

 

Сергей Чекалин
НОВОЕ О ДУЭЛИ
Неизвестные страницы воспоминаний о М.Ю. Лермонтове

Неделя”. — 1983. — №35. С.11

Несмотря на большой вклад лермонтоведов в изучение жизни и творчества великого поэта, некоторые моменты его биографии продолжают оставаться до конца не выясненными. Это касается прежде всего обстоятельств роковой дуэли и гибели Лермонтова. Дошедшие до нас сведения о трагическом событии ограничены и во многом противоречивы. До сих пор остаются спорными вопросы о подлинных причинах поединка, условиях его проведения, степени участия и замешанности в нем лиц из лермонтовского окружения. Поэтому появление новых материалов и документов о дуэли всегда интересны читателям и специалистам.

Воспоминания Н. А. Кузминского о М. Ю. Лермонтове написаны им со слов его отца, кавказского офицера современника поэта. Воспоминания эти были опубликованы в “Курском листке” (2, 9 и 16 июля 1887 г.) и частично перепечатаны “Петербургской газетой” в очерке “Дуэль Лермонтова с Мартыновым” (13 июля 1887 г.). Но до настоящего времени первоисточник не был известен лермонтоведам из-за досадной ошибки, вкравшейся при его поиске (вместо “Курского” разыскивался “Курьерский листок”, а таковой не значился ни в одном библиографическом справочнике или каталоге, да и не был нужен).

Современный читатель познакомился с отрывками воспоминаний Кузминского, приведенными по тексту “Петербургской газеты”, в книге Э. Г. Герштейн “Судьба Лермонтова” (1964 г.). В них рассказываются подробности о дуэли и обстоятельствах, ей предшествующих, раскрываются отдельные черты характера Лермонтова. Достоверность воспоминаний, по мнению автора книги известного лермонтоведа, подтверждается следующими фактами. Отец Кузминского, единственный из современников поэта, указал на подлинное место дуэли (у Перкальской скалы), что документально подтвердилось только в наши дни, и правильно объяснил, к кому относил Лермонтов ироническую кличку “l` armee russe”, имея в виду пародийный тип офицера подражателя горцам, который позднее стал известен из лермонтовского очерка “Кавказец”.

Что же нового дает находка первоисточника? Прежде всего мы узнаем дополнительные сведения о Кузминском-старшем. Он командовал казачьей сотней в станице Горячеводской (окраина Пятигорска), хорошо знал местное общество, был вхож в те дома, где бывал Лермонтов, и лично знаком с поэтом. В первоисточнике приводится описание пятигорских нравов того времени и рассказывается о гостеприимной семье казачьего генерала Верзилина, где проводил вечера Лермонтов. Но главная ценность вновь обнаруженных материалов воспоминаний это подробные сведения о лермонтовском окружении в Пятигорске, то есть фактически характеристики друзей и недругов поэта, что важно для анализа обстановки, при которой была допущена роковая дуэль. Эта часть воспоминаний заслуживает, чтобы ее воспроизвести полностью. Кузминский пишет: “Я остановлюсь на описании некоторых личностей, которые окружали в Пятигорске Лермонтова, и в нескольких слогах очерчу их характер.

Н.С.Мартынов
Акварель Т.Райта

 

Мартынов был замечательный эгоист и льстец; был очень навязчив и пользовался не особенно завидной репутацией в Пятигорске. Желая подражать во всем тогдашним горцам, он завел черкеску, брил не раз голову, украсил себя серебряным оружием, вполне нарушая этим ту простоту, которая составляла неотъемлемую принадлежность одежды черкесов. В этом наряде он всегда казался спешным, и поэтому не удивительно, что и Лермонтов посмеивался над ним. Его не любили в пятигорском обществе; одною лестью прокладывал он себе нередко путь в дом того или другою из гостеприимных обывателей Пятигорска. Квартиру Лермонтова он также посещал часто, хотя Лермонтову он никогда не нравился за свою лесть и за свою неестественность.

 

М.П.Глебов
Акварель неизвестного художника

Из других знакомых Лермонтова большой его привязанностью пользовались Глебов и Столыпин. Глебов при добром своем характере соединял необыкновенную простоту и чистосердечность. Он был очень доверчив, скромен, и Лермонтов любил его, как он выражался не раз, как своего брата, а тот, в свою очередь, обожал друга и был готов сделать для него все. На него весть о неизбежности дуэли произвела удручающее впечатление; он всеми силами старался уничтожить и прекратись ее, но это оказалось трудным и невозможным.

Другой из друзей, Столыпин, был также любим поэтом за свой холодный, но вместе с тем прямой характер, в связи с которым в нем проглядывала непомерная честность. Он горячо любил Лермонтова и не раз спасал его в жизни, когда тому не раз приходилось платить за свою прямоту. Он до последнего времени не верил, чтобы состоялась дуэль; он считал Мартынова трусом и был положительно уверен, что там, где дело коснется дуэли, Мартынов непременно отступит. Он поэтому и немного хлопотал о том, чтобы затушить это дело. Думали также, что Мартынов предпринял дуэль с тою целью, чтобы сбросить с себя мнение, которое существовало о нем в тогдашнем обществе, как о необычайном трусе. Столыпин последнее время до дуэли провел с Лермонтовым в Железноводске; он, а более всего Лермонтов, не думали о дуэли, в которую положительно не верили.

А.А. Столыпин (Монго)
Акварель А.И. Клюндера, 1840

 

Из других в лермонтовском кружке пользовался общей любовью Лев Сергеевич Пушкин, брат покойного поэта Александра Сергеевича. Он служил в Нижегородском драгунском полку. Это был необыкновенно даровитый человек своего времени. Он обладал неимоверной памятью и знал отлично историю и словесность. Лермонтова он очень любил и был всегда доволен, когда ему приходилось с поэтом вести беседу, в которой он мог высказать ему и свои убеждения, и свои критические оценки... На вечере, где произошла ссора Мартынова с Лермонтовым, Пушкин был около него. От него скрывали о назначенной дуэли; он узнал печальную весть, поразившую его до глубины души, в то время, когда после дуэли князь Васильчиков заехал нему и сообщил об этом. Это на него очень подействовало. Большую часть хлопот по похоронам принял на себя он.

Дорохов это был необыкновенно ловкий, изворотливый человек, очень уважавший и преклонявшийся перед Лермонтовым. Это был один из отчаянных дуэлистов: он имел 15 дуэлей, остался невредим и носил в кружке название бретера. Он очень старался разбить дуэль, но это ему не удалось.

Одной из антипатичных личностей в кружке являлся студент Дерптского университета князь Васильчиков. Оправдывая вполне название фата, он постоянно проявлял тон и манеры и не был долюбливаем никем почти из лермонтовского кружка. Он изъявил согласие быть секундантом Мартынова”.

 

А.И.Васильчиков
рисунок Г.Г. Гагарина, 1839

О том, как это произошло, Кузминский рассказывает со слов отца следующее (этот эпизод перепечатывала “Петербугская газета”). Чтобы дать забытье ссоре, члены кружка решили спровадить Лермонтова и Столыпина в Железноводск. Но в тот же день после их отъезда пришел “сильно взволнованный” Мартынов, заявивший, что он не отступит от дуэли. “Тогда Дорохов, известный бретер, хотел попытать еще одно средство. Уверенный заранее, что все откажутся быть секундантами Мартынова, он спросил последнего:

А кто же у Вас будет секундантом?
Я бы просил князя Васильчикова,ответил тот.
Лица всех обратились на Васильчикова, который к изумлению всех согласился быть секундантом”.

Сведения, сообщенные Кузминским, представляют большой интерес для лермонтоведов. Характеризуя людей из ближайшего окружения Лермонтова и их отношение к поэту, они помогают нам более объективно отнестись к свидетельствам лермонтовских современников о пятигорской трагедии. Вот почему мы больше верим показаниям погибших на Кавказе друзей поэта Глебова и Дорохова, дошедшим до нас в пересказе других людей, чем, казалось бы, подробным и беспристрастным воспоминаниям о дуэли князя Васильчикова, дожившего до старости, но так и не пожелавшего раскрыть до конца обстоятельства гибели поэта.



Дуэль. Рисунок М.Ю.Лермонтова

В середине 80-х годов исследователями обнаружена ранее неизвестная запись об обстоятельствах дуэли Лермонтова и Мартынова. Запись сделана Петром Диковым, по косвенным данным — родственником В.Н.Дикова.

Василий Николаевич Диков (1812—1875), знакомый Лермонтова, ногайский пристав, поручик, впоследствии генерал; жених (1842г муж) А.П. Верзилиной. Есть сведения, что Диков вместе с поэтом и Мартыновым вышел из дома Верзилиных 13 июля 1841 года и оказался свидетелем вызова на дуэль.

“Когда они отошли от дому на порядочное расстояние, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему:

— Лермонтов, я тобой обижен, мое терпение лопнуло: мы будем завтра стреляться; ты должен удовлетворить мою обиду.

Лермонтов громко рассмеялся.

— Ты вызываешь меня на дуэль? Знаешь, Мартынов, я советую тебе зайти на гаубвахту и взять вместо пистолета хоть одно орудие; послушай, это оружие вернее — промаху не даст, а силы поднять у тебя не станет.

Все офицеры захохотали, Мартынов взбесился.

— Ты не думай, что это была шутка с моей стороны.

Лермонтов засмеялся.

Тут видя, что дело идет к ссоре, офицеры подступили к ним и стали говорить, чтобы они разошлись”…

И вот настал роковой вторник — 15 июля 1841 года. В записи П.Дикова так отображен поединок у подножия Машука:
Лермонтов хотел казаться спокойным, но на его лице выражалось болезненное состояние. Он поднял пистолет и опустил его тотчас же:
— Господа! Я стрелять не хочу! Вам известно, что я стреляю хорошо; такое ничтожное расстояние не позволит мне дать промах

Мартынов задрожал, но промолчал.
Лермонтов… поднял пистолет и выстрелил вверх над его головой
”.

Затем грянул выстрел Мартынова.
Поэт упал

“Мы подбежали, говорили мне бывшие в толпе, он едва дышал; пуля пробила руку и правый бок. По увещеванию секундантов, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал: “Прости, Лермонтов!”. Последний хотел что-то сказать, повернулся и умер со своей ужасною погубившею его улыбкою”.

Этот документ подтверждает, что в ходе следствия секунданты скрыли один факт — пожалуй, самый важный: Мартынов стрелял в Лермонтова не только будучи уверенным, что тот в него не целится и не выстрелит, но именно в тот самый момент, когда Лермонтов поднял руку с пистолетом и, возможно, даже успел выстрелить в воздух. Это последнее характеризует необычный угол раневого канала, послуживший в свое время поводом для фантастической версии: будто в Лермонтова стрелял не Мартынов, а некто другой в кустах на скале.

 По материалам
В
.Корнеева и В.Латкина, “Л., И. и другие”// Известия. — 1985. — 25 апреля. — С.3

 

 

064 (134x86, 8Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Роковые дуэли

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:54 + в цитатник

Роковые дуэли

Дуэль Пушкина с Дантесом     Пушкин и Лермонтов: совпадение судеб

     Пушкин и Лермонтов - современники, но они никогда не встречались. Так ли это? Оба родились в Москве, и оба стали потом петербуржцами. Отец Пушкина, Сергей Львович, - майор в отставке. Отец Лермонтова, Юрий Петрович, - капитан. Пушкин и Лермонтов происходили из старинных дворянских родов. Предком Пушкина был Гаврило Олексич, соратник Александра Невского, мать Пушкина, Надежда Осиповна, была внучкой "арапа Петра Великого" А.П.Ганнибала, уроженца Эфиопии (Камеруна?). И у Лермонтова иностранные корни: его род, по преданию, происходил от Георга Лермонта, выходца из Шотландии, взятого в плен русскими войсками осенью 1613 года, оставшегося в России и ставшего в 1621 году русским дворянином. У Пушкина и Лермонтова были общие знакомые. Корнет Лермонтов - однополчанин поручика Гончарова, шурина Пушкина. Но Пушкин, видимо, даже не слышал имени Лермонтова. Почему? Дело не только в разнице в возрасте.

     И Пушкин, и Лермонтов опубликовали свои первые стихи в 15 лет. Но Лермонтов, анонимно напечатавший свое первое стихотворение "Весна" в журнале "Атеней" в сентябре 1830 года, холодно встреченное читателями, смертельно обиделся на них и почти 6 лет не отдавал стихи в печать. Он записывал их в потаенные тетради и в альбомы светских красавиц. Как мог Пушкин узнать о прекрасных стихотворениях Лермонтова? И тем не менее Пушкин и Лермонтов встречались! Когда? Летом 1820 года Пушкин, уже известный в России поэт, и 5-летний Лермонтов со своей бабушкой одновременно находились на Кавказских Минеральных Водах. В Пятигорске одна улица вела к источникам и ваннам и заканчивалась у них. Великий Пушкин, конечно, встречался на улице или у источников, где и народа было всего несколько десятков человек, с юным Лермонтовым - своим будущим великим наследником в русской поэзии. Так что Миша Лермонтов видел и слышал Пушкина. И Пушкин, и Лермонтов общались с декабристами и сами испытали царскую ссылку.

     Пушкин и Лермонтов писали и стихи, и прозу, воспевая свободу, вызывая ненависть высшего общества России. Зимой 1834-35 гг. Лермонтов часто бывал у братьев Александра и Сергея Трубецких, и здесь он мог встретить будущего убийцу Пушкина - Дантеса, который посещал в этот период Трубецких. У Пушкина были трудные отношения и с отцом, и с матерью, потому что он "компрометировал" их своими эпиграммами на вельмож, вольнолюбивыми "крамольными" стихами, конфликтом с властями, ссылкой в Михайловское. В 1807 году умер младший брат поэта Николенька, а с другим младшим братом Львом у Пушкина не было близких доверительных отношений. Пушкин любил только няню Арину Родионовну (она умерла в 1828 году) и сестру Ольгу, всегда стремившуюся помирить его с родителями. А у Лермонтова не было ни братьев, ни сестер, только одна любимая бабушка Е.А.Арсеньева. Лермонтов остался без родителей в 17 лет, к тому же отец бросил его в детстве, а у Пушкина при живых родителях было отчуждение от них. Так что Пушкин и Лермонтов, по сути, не знали ни материнской, ни отцовской любви. И Пушкин, и Лермонтов погибли на дуэлях, причем не от рук случайных людей. Дантес уже стал свояком Пушкина, а Мартынов был давним однокашником и приятелем Лермонтова.

     И последнее удивительное совпадение: лейб-медик Николая I Н.Арендт, находившийся у постели смертельно раненного Пушкина, первым рано утром в день смерти Пушкина 29 января 1837 года, еще до смерти великого поэта, рассказал другому своему великому пациенту поэту Лермонтову о последних часах жизни его кумира.

     Классическая дуэль

     Речь пойдет не о боях гладиаторов в Древнем Риме, не о средневековых рыцарских турнирах, не о кулачных боях на Руси, а именно о дуэли. Русский военный писатель П.А.Швейковский дал определение классической дуэли: "Поединок есть условленный бой между двумя лицами смертоносным оружием для удовлетворения поруганной чести, с соблюдением известных установленных обычаем условий относительно места, времени, оружия и вообще обстановки выполнения боя". Само слово "дуэль" подразумевает двух ее участников: оскорбленный желает сатисфакции (удовлетворения поруганной чести) от своего обидчика. Можем ли мы считать классическую дуэль, честный поединок по правилам, за соблюдение которых строго отвечают своей честью и достоинством не только дуэлянты, но и их секунданты, дуэль, в которой соперники, находящиеся в равных условиях, полагаются только на мастерство владения оружием, хладнокровие, храбрость и удачу, можем ли мы считать таковую дуэль узаконенным убийством, а убившего своего соперника победителя дуэли - убийцей?! Все не так просто. Мы ведь не называем дракой поединок двух тренированных боксеров на ринге, ведущийся по правилам, за соблюдение которых отвечает рефери (судья). Да и боксеров мы не называем хулиганами, а победившего нокаутом - садистом. Конечно, были и дуэли-убийства, когда на спровоцированный поединок против плохо владеющего оружием противника выходил к барьеру профессиональный дуэлянт-убийца. И нарушения кодекса дуэли приводили именно к убийству.

     Поэтому еще в XVI веке во Франции, где на дуэлях погибали сотни гордых дворян, дуэли были запрещены. В России Петр I издал жестокие законы против дуэлей, предусматривающие наказание вплоть до смертной казни. Однако на практике эти законы не применялись, так как почти до конца XVIII века в России дуэли были редчайшим явлением, а во Франции, хотя кардинал Ришелье и запретил дуэли под страхом смерти, они продолжались (вспомните "Трех мушкетеров" А.Дюма). В эпоху Екатерины II в России дуэли среди дворянской молодежи начинают распространяться. Однако Д.И.Фонвизин вспоминал, что отец его поучал: "Мы живем под законами, и стыдно, имея таковых священных защитников, каковы законы, разбираться самим на кулаках или на шпагах, ибо шпаги и кулаки суть одно, и вызов на дуэль есть не что иное, как действие буйной молодости".

     Но дворянская молодежь не допускала вмешательства государства в дела чести, считая, что обида должна быть смыта кровью, а отказ от поединка - несмываемый позор. Позднее генерал Л.Корнилов так сформулировал свое кредо: "Душа - Богу, сердце - женщине, долг - Отечеству, честь - никому". В 1787 году Екатерина II издала "Манифест о поединках", в котором за бескровную дуэль обидчику грозила пожизненная ссылка в Сибирь, а раны и убийство на дуэли приравнивались к уголовным преступлениям. Николай I вообще относился к дуэлям с отвращением. Но никакие законы не помогали! Более того, дуэли в России отличались исключительной жестокостью условий: дистанция между барьерами обычно составляла 10-15 шагов (примерно 7-10 метров), были даже дуэли без секундантов и врачей, один на один. Так что зачастую поединки заканчивались трагически.

     Именно в период правления Николая I произошли самые громкие, знаменитые дуэли с участием Рылеева, Грибоедова, Пушкина, Лермонтова. Несмотря на суровые законы об ответственности за дуэль, и при Николае I дуэлянтов обычно переводили в действующую армию на Кавказ, а в случае смертельного исхода - разжаловали из офицеров в рядовые.

     А в 1894 году Александр III официально разрешил поединки офицеров по личным обидам, не касавшимся службы. Первый дуэльный кодекс был опубликован во Франции графом де Шатовильяром в 1836 году. Обычно опоздание к месту дуэли не должно было превышать 15 минут, дуэль начиналась через 10 минут после прибытия всех участников. Распорядитель, избранный из двух секундантов, предлагал дуэлянтам в последний раз помириться. В случае их отказа он излагал им условия поединка, секунданты обозначали барьеры и в присутствии противников заряжали пистолеты. Секунданты вставали параллельно линии боя, врачи - позади них. Все действия противники совершали по команде распорядителя. По окончании боя противники подавали друг другу руки.

     Кстати, выстрел в воздух допускался только в случае, если стрелял вызванный на дуэль, а не тот, кто послал ему картель (вызов), иначе дуэль считалась недействительной, фарсом, поскольку при этом ни один из противников не подверг себя опасности. Было несколько вариантов дуэли на пистолетах. Противники могли, оставаясь на дистанции неподвижными, поочередно стрелять по команде или, например, обычно по команде шли к барьерам, по команде же первый на ходу стрелял и ждал ответного выстрела, стоя на месте (если барьеры отстояли друг от друга на 15-20 шагов, то стрелять на ходу можно было, двигаясь навстречу противнику, без команды). Упавший раненый соперник мог стрелять лежа. Переступать барьеры запрещалось. Наиболее опасным был вариант дуэли, когда противники, стоя неподвижно на расстоянии 25-35 шагов, стреляли друг в друга одновременно по команде на счет "раз-два-три". В этом случае могли погибнуть оба соперника. Что же касается дуэли на холодном оружии, то здесь секундантам было труднее всего регулировать ход поединка в силу его подвижности и возбуждения противников; кроме того, в поединках на холодном оружии (шпага, сабля, эспадрон) всегда сильнее сказывалось неравенство дерущихся в таком сложном искусстве, как фехтование. Поэтому широко распространены были дуэли именно на пистолетах, как более уравнивающие возможности и шансы дуэлянтов. А вот мушкетеры во Франции, как мы знаем, предпочитали дуэль на шпагах!

     Между прочим, молодой Л.Толстой вызывал на дуэль И.Тургенева, но она, к счастью, не состоялась. А революционер-анархист М.Бакунин вызвал на поединок самого К.Маркса, когда тот пренебрежительно высказался в адрес русской армии. Интересно, что, хотя Бакунин, как анархист, и был противником всякой регулярной армии, он вступился за честь русского мундира, который в молодости носил, будучи артиллерийским прапорщиком. Однако Маркс, в юности не раз дравшийся на шпагах со студентами Боннского университета и гордившийся шрамами на своем лице, вызова Бакунина не принял, так как его жизнь теперь принадлежала пролетариату! И последний пример: перед революцией поэт Н.Гумилев вызвал на дуэль поэта М.Волошина, оскорбившись на его розыгрыш. Волошин выстрелил в воздух, а Гумилев промахнулся. Вообще же в начале XX века (до 1917 года) в России произошли сотни офицерских дуэлей, и почти все на пистолетах, но гибелью или тяжелым ранением дуэлянтов закончились всего 10-11 процентов поединков.

     Я уделил особое внимание классической дуэли в России с ее кодексом, для того чтобы читатель мог сам решить, чем была такая дуэль времен Пушкина и Лермонтова: уголовным убийством или честным поединком по правилам равных соперников?

     Пушкин-дуэлянт

     Мать Пушкина умерла в апреле 1836 года (Пушкина почти через год похоронили рядом с ней в Святогорском монастыре), отец намного пережил своего сына. Пушкин становится самостоятельным человеком уже во время пребывания в Царскосельском лицее. Характер у него был непростой. Стремление к независимости, обостренное чувство собственного достоинства, юношеская запальчивость, жажда военных подвигов и острых ощущений рано привели Пушкина к дуэлям. Пушкин выходил на поединок многократно, несколько наметившихся дуэлей не состоялось по разным причинам, часто из-за вмешательства друзей поэта. Он хорошо фехтовал и был отличным стрелком, постоянно совершенствуя свое мастерство владения оружием.

     Об этих дуэлях написано достаточно статей и исследований, поэтому я приведу только малоизвестные факты. Храбрость Пушкина под пулями неприятеля известна нам по его поведению в армии, с которой он шел к Арзруму летом 1829 года. А его вспыльчивость, импульсивность исчезали, когда он являлся на дуэль, становясь невозмутимым и хладнокровным. Декабрист Басаргин написал о молодом Пушкине: "Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал. Как человек он мне не понравился. Какое-то бретерство (так в тексте. - Ю.П.)... и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли. В Кишиневе он имел несколько поединков, но они счастливо ему сходили с рук". Приведу один случай из первых дуэльных историй Пушкина. У Пушкина был двоюродный дядя Семен Исаакович Ганнибал. На вечеринке летом 1817 года Пушкин приревновал девицу Лошакову к дяде и потребовал объяснений. Правда, вскоре они помирились и разошлись полюбовно. Дядя был не только участником заграничных походов 1814 года, но и большим ловеласом. Причем он был так назойлив в ухаживаниях за светскими красавицами, что те от него спасались бегством. А возмущенная воздыханиями и приставаниями дяди сестра Пушкина Ольга даже приказала слугам не пускать его в ее дом.

     Очень опасными были дуэли Пушкина в 1821 году с офицером Зубовым и в 1822 году с полковником Старовым. В это время Пушкин не только использовал любой подходящий повод для создания дуэльной ситуации, но и сам провоцировал поединки. Особо опасной могла для него стать дуэль с Толстым - Американцем, который распустил слухи о том, что Пушкина якобы высекли в Тайной канцелярии. Толстой был знаменитым дуэлянтом, бретером-убийцей, на совести которого было несколько человек, погибших от его руки на поединках. К счастью, дуэль Пушкина с этим прекрасным стрелком была отложена ссылкой поэта в Михайловское, а когда через 5 лет в 1826 году Пушкина доставили в Москву и он в тот же день отправил Толстому картель (вызов), то по желанию Толстого они помирились. К чести Пушкина надо сказать, что если он убеждался в нежелании обидчика задеть его честь и достоинство, то сам шел на примирение.

     С годами он стал, конечно, мудрее и даже степеннее. Пушкин в августе 1836 года подал в цензуру статью "Александр Радищев", в которой писал: "Смиренный опытностию и годами, он (Радищев. - Ю.П.) даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и кичливую молодость. Он не питал в сердце своем никакой злобы к прошедшему и примирился искренне со славной памятью великой царицы". А ведь Пушкин писал, по сути, о себе.

     И далее важная мысль: "Он (Радищев. - Ю.П.) как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было указать на благо, которое она в состоянии сотворить?" В этой статье под видом осуждения Радищева за его прошлые взгляды и одобрения его как якобы "исправившегося" в конце своей жизни человека Пушкин пытается убедить правительство поверить чистоте и положительности своих намерений.

     Сейчас мы знаем, что, вернувшись из ссылки, Радищев продолжил работу над "крамольной" книгой "Путешествие из Петербурга в Москву". И Пушкину, хотя и несколько остепенившемуся, не удалось обмануть правительство, убедить его в своей благонадежности. Николай I и Бенкендорф считали Пушкина великим поэтом, но и великим либералом, ненавистником всякой власти. Статья о Радищеве была отвергнута.

     Вернемся к дуэлям Пушкина: в чем же все-таки главная причина его стремления к поединкам в молодые годы? Все дело в двойственности его положения в обществе: он - первый поэт России и в то же время мелкий чиновник и бедный дворянин. Когда к Пушкину относились пренебрежительно как к коллежскому секретарю, он воспринимал это как покушение на его честь и достоинство не только как дворянина, но и как поэта-свободолюбца. Конечно, в зрелые годы он не был таким бесшабашным забиякой, но положение камер-юнкера его бесило. Кстати, вспомните поведение нищего, но гордого гасконского задиры-дворянина д'Артаньяна в начале "Трех мушкетеров" А.Дюма.

     Подчеркну, что Пушкин был дуэлянтом высокого класса и обычно не стремился стрелять первым. Дело в том, что у сохранившего выстрел соперника было право подозвать выстрелившего к барьеру и расстрелять его на минимальном расстоянии как неподвижную мишень. Для того чтобы сдержаться и не выстрелить первым, требовалось железное хладнокровие. В последние годы жизни Пушкина наметились дуэльные ситуации с несколькими, как ему в его положении казалось, недоброжелателями. И у него оставался один выход для спасения не только своей чести, но и чести своего творчества - поединок.

     Лермонтов-дуэлянт

     Мать Лермонтова умерла в 21 год, в 1817 году, когда ему было почти 3 года. Отец уехал, оставив Мишеля на попечение горячо любящей мальчика бабушки Е.А.Арсеньевой. Он умер в 1831 году в 44 года. Таким образом Лермонтов в 17 лет остался круглым сиротой, что, безусловно, наложило серьезный отпечаток на его сложный характер. Родственница Лермонтова А.М.Верещагина пишет ему в 1832 году: "...к несчастью, я вас знаю слишком хорошо, чтобы быть спокойной, я знаю, что вы способны резаться с первым встречным из-за первой глупости - фи! Это стыд; вы никогда не будете счастливы с таким отвратительным характером". Лермонтов мог быть общительным и веселым, но чаще он был замкнутым, желчным, язвительным и мрачно-задумчивым. Тургенев написал, что во внешности Лермонтова было "что-то зловещее и трагическое. Какой-то недоброй и сумрачной силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и недвижно-темных глаз". А.Е.Баратынский в 1840 году, уже перед гибелью Лермонтова, познакомившись с ним, писал жене: "...человек, без сомнения, с большим талантом, но мне морально не понравился. Что-то нерадушное, московское".

     Итак, у Лермонтова был сложный, неровный характер и обостренное чувство собственного достоинства, часто толкающее его на высокомерные насмешки и дерзости. Поступив в Московский университет на нравственно-политическое отделение в 1830 году, Лермонтов обучался в одно время с В.Белинским, Н.Станкевичем, но в мае 1832 года не явился на публичные годичные испытания. Дело в том, что Лермонтов столкнулся с реакционными профессорами и руководство предложило ему покинуть университет. Хотя уход Лермонтова был оформлен как добровольный, по его прошению, все же он был вынужденным.

     Переехав в Петербург, Лермонтов хотел поступить в университет, но по новому учебному плану ему не зачли бы предметы, прослушанные в Московском университете, а начинать учебу заново он не захотел. После долгих раздумий Лермонтов все-таки решил поступить в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и два года находился в суровых условиях военной школы. После ее окончания в 1834 году он был произведен в корнеты и направлен на военную службу в лейб-гвардии Гусарский полк. Безусловно, за время пребывания в школе Лермонтов хорошо овладел стрельбой из пистолета. Но дуэлей, по всем данным, у него не было. В 1834 году ревизская сказка подтвердила, что дворянину М.Ю.Лермонтову по наследству 1832 года в Тульской губернии принадлежат дворовые люди и крестьяне: мужчин 148 душ, женщин 155 душ. Крепостное право еще не было отменено. Лермонтов неоднократно был влюблен, особенно в Варвару Лопухину, но по разным обстоятельствам так и не женился до самой гибели. А 28 (!) января 1837 года (еще до смерти Пушкина) Лермонтов, узнав о его смертельном ранении на дуэли, написал первые 56 стихов стихотворения "Смерть поэта". Эти стихи (без имени автора) мгновенно, в тысячах экземпляров, переписанных от руки, распространились по Петербургу и другим городам. Это был звездный час Лермонтова. Имя Лермонтова становится широко известным в передовых кругах русского общества. Никогда больше ни в России, ни в СССР стихи не производили такого "взрывного" эффекта.

     Здесь я должен подчеркнуть один важный момент: Россия того времени - огромная, с неграмотным в своей массе многомиллионным населением, отсталая, крепостническая страна. При очень ограниченных тиражах газет и журналов могла ли ВСЯ Россия знать Пушкина и тем более молодого Лермонтова?! Конечно, нет! Поэтому речь надо вести только о передовых людях и прежде всего о жителях крупных городов, но никак не о большинстве населения страны - крестьянстве. К середине февраля 1837 года Лермонтов написал заключительные 16 стихов стихотворения "Смерть поэта", а вскоре его арестовали вместе с С.А.Раевским, распространявшим это стихотворение. Лермонтов был отправлен в действующую армию на Кавказ прапорщиком, а Раевский - в ссылку.

     Только через год Лермонтову разрешили вернуться сначала в Новгород, а затем в Петербург, где он уже был известен как поэт, и Лермонтов снова оказался в лейб-гвардии Гусарском полку. Он неоднократно поощряется высочайшими приказами, а 6 декабря 1839 года производится в поручики. И все это - поэту, гневно обличившему всю правящую верхушку России! 31 декабря 1839 года Лермонтов на новогоднем бале-маскараде в зале Дворянского собрания позволил себе дерзкую выходку против императрицы и ее приближенных, бывших в масках. Раньше считалось, что это были две дочери Николая I, сказавшие язвительные слова Лермонтову, на что тот резко ответил. Но это были императрица с дамой. Между прочим, жене Николая I нравилось творчество Лермонтова, например поэма "Демон", и она заступалась за поэта, желая смягчить наказание ему, но безуспешно. 2 января 1840 года Лермонтов был приглашен на бал во французское посольство к Барантам, а 16 февраля на балу у графини Лаваль произошла ссора Лермонтова с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом. Причиной ссоры Лермонтова с де Барантом был их диалог, в котором де Барант обвинил Лермонтова в том, что тот в разговоре с известной особой сказал ей невыгодные вещи о нем, на что Лермонтов заявил, что никому не говорил о де Баранте ничего предосудительного. Тогда де Барант обвинил Лермонтова в распространении сплетен о нем, на что Лермонтов заявил, что поведение де Баранта весьма смешно и дерзко. Де Барант сказал, что во Франции он знал бы, как кончить это дело. Лермонтов ответил, что в России строго следуют правилам чести и мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно. Последовал вызов де Барантом Лермонтова на дуэль. Следует подчеркнуть, что во французском посольстве настороженно относились к Лермонтову из-за его стихов на смерть Пушкина, считая, что в них Лермонтов оскорбил не лично Дантеса, а французов как нацию. Дуэль состоялась 18 февраля 1840 года в 12 часов дня за Черной речкой (!) на Парголовской дороге. Секундантом Лермонтова был А.А.Столыпин (Монго) - его друг и двоюродный дядя, секундантом де Баранта - граф Рауль д'Англес. Так как де Барант считал себя обиженным, Лермонтов предоставил ему выбор оружия. Истинный француз, де Барант избрал шпаги, хотя у соперников были и пистолеты. Решено было драться до первой крови, а потом перейти на пистолеты. Кстати, Лермонтов фехтовал плохо. Только дуэлянты скрестили оружие, как у шпаги Лермонтова переломился конец клинка, а прекрасный дуэлянт де Барант успел сделать выпад, целясь острием в грудь Лермонтову и мог его убить, но поскользнулся и только слегка оцарапал ему грудь. Затем они перешли на пистолеты. Дуэлянты должны были стрелять вместе, но Лермонтов немного опоздал, видимо, не желая стрелять в де Баранта или просто испытывая свою судьбу. Де Барант промахнулся, и тогда Лермонтов выстрелил в сторону (в воздух). После чего де Барант подал ему руку, и они разошлись.

     Лермонтов был арестован за недонесение о дуэли и подвергнут суду. 14 марта была напечатана пародийная повесть В.Соллогуба "Большой свет" в угоду императрице, и в героях повести были узнаваемы в карикатурном виде Лермонтов и Столыпин.

     Сидевший под арестом на Арсенальной гауптвахте Лермонтов через А.Браницкого 2-го пригласил Э. де Баранта для личных объяснений по поводу своих письменных показаний о том, что на дуэли он выстрелил в сторону (в воздух), что оскорбило де Баранта, так как дуэль выглядела для него неопасной. Самовольное, тайное от охраны свидание состоялось 22 марта в 8 часов вечера. Лермонтов заявил, что он действительно стрелял в сторону и это показание смягчит ему наказание, а если его объяснение не устраивает де Баранта, то он готов впоследствии снова встретиться с ним на дуэли. Де Барант от новой дуэли отказался и отбыл во Францию. Лермонтов был отправлен вторично в ссылку на Кавказ тем же чином поручика, но в Тенгинский полк, действующий в районе опасных боев. Здесь Лермонтов неоднократно проявил храбрость в сражениях, и его представляли к золотой сабле и дважды к ордену, но Николай I все представления отклонил. В отличие от Пушкина Лермонтов был далек от царского двора и сам не стремился к дуэлям.

     О причинах дуэли Пушкина с Дантесом

     Об этом написаны сотни статей и десятки книг, поэтому я ограничусь только некоторыми уточнениями и дополнениями. Барон Жорж-Шарль Дантес (правильнее д'Антес) родился в 1812 году. Он ровесник жены Пушкина Натальи. Дантес принадлежал к небогатой дворянской семье. По происхождению он больше немец, чем француз. Его мать графиня М.Гацфельд и бабушка по отцу баронесса Р. фон Вейль были немками. Сам Дантес был высоким атлетом, блондином с голубыми глазами. Тем не менее он считался французом.

     Дантес отправился с весомыми рекомендациями искать счастья в Россию в 1833 году. По пути в Россию встретился совершенно случайно с голландским посланником бароном Геккерном и так ему понравился, что прибыл в Петербург уже в качестве протеже этого дипломата. Более того, в начале 1836 года посланник с согласия отца Дантеса (?!) усыновил Жоржа, и он стал бароном Геккерном. В 1937 году было установлено, что такое усыновление невозможно, и Дантес лишь получил голландское дворянство. В России Дантес был произведен в корнеты и зачислен в Кавалергардский полк. Красота, общительность, веселый нрав и остроумие сделали его любимцем придворных дам и товарищей по полку, хотя служакой он оказался неважным. Ему удавалось скрывать свою расчетливость, самоуверенность, безнравственность и даже наглость. Пушкин долго относился к нему как к одному из обычных многочисленных поклонников его жены, то есть не враждебно. Наталья Николаевна и барон Жорж познакомились в конце 1834 года. Натали не была совсем ветреной красавицей. Она хорошо играла в шахматы и могла часами решать сложные композиции. Безусловно, у нее не было пылкой любви к Пушкину, своему мужу, из-за большой разницы в возрасте и его некрасивой внешности. Конечно, как провинциалке, ей понравилось внимание к ее личности высшего общества столицы и самого Николая I.

     Не подлежит сомнению, что у нее с Дантесом было взаимное влечение. Не так давно опубликованные письма Дантеса к Геккерну, путешествовавшему по Европе, свидетельствуют о его глубоком чувстве к Натали. В письме от 6 марта 1836 года Дантес пишет: "...Она ведь никого не любила более меня, и в последнее время было достаточно случаев, когда она могла все мне отдать, - и что же, мой дорогой друг? Никогда, ничего. Никогда в жизни". Дантес пишет о великом уважении, которое внушала ему Натали. В то же время вряд ли он стал бы провоцировать Пушкина на дуэль демонстративными ухаживаниями за его женой, если бы она легкомысленно не отвечала ему взаимным чувством. Пушкин сам выпускал жену в светское общество, а она, не задумываясь о последствиях, восторженно рассказывала ему об ухаживаниях Дантеса. Конечно, многого мы не знаем о тайных пружинах заговора против Пушкина и, возможно, не узнаем никогда.

     Врагов у него было достаточно. Причин для дуэли, кстати, не обязательно с Дантесом, было много. Дальнейшая жизнь Пушкина становилась невыносимой. Он был унижен при дворе положением камер-юнкера, у него начались проблемы не только с публикацией своих произведений, но и с их продажей. А его образ жизни и большая семья требовали немалых расходов. Старых друзей у Пушкина осталось мало. Он не находил выхода из своего положения, и, наконец, ревность и унижение чести его жены и собственного достоинства в свете нашли свой выход в поединке с Дантесом, который для него олицетворял всю придворную знать - его врагов. Анонимный диплом-пасквиль, полученный Пушкиным и некоторыми его друзьями по почте 4 ноября 1836 года, об избрании Пушкина коадъютором (заместителем) великого магистра ордена рогоносцев (обманутых мужей) переполнил чашу его терпения.

     Это был прямой намек на связь Натали если не с царем, то с Дантесом. Не думаю, что этот диплом дело рук Геккернов, но Пушкин не стал искать автора его, а тут же послал Дантесу вызов на дуэль. Геккерн со слезами на глазах упросил Пушкина отсрочить дуэль. Считаю этот факт свидетельством того, что Дантес не стремился к дуэли, тем более со смертельными условиями, хотя и был отличным стрелком и не был трусом. Сложные переговоры посредников, в том числе В.Жуковского, предотвратили поединок, тем более что Дантес неожиданно заявил о своей женитьбе на сестре Натали Екатерине Николаевне. Между прочим, секундант Дантеса виконт д'Аршиак искренне стремился не допустить этой дуэли. Свадьба Дантеса с Екатериной состоялась 10 января 1837 года, и Пушкин с Дантесом стали свояками. Однако после свадьбы наглые ухаживания Дантеса за женой Пушкина возобновились, и взбешенный поэт отправил посланнику 25 января письмо с грубыми и резкими оскорблениями. Поединок стал неизбежным, и 26 января атташе французского посольства виконт Огюст д'Аршиак передал поэту вызов Дантеса.

     О причинах дуэли Лермонтова с Мартыновым

     Причины этой дуэли во многом известны, но до конца не ясны до сих пор. Раньше все было просто: в советское время в учебниках сообщалось, что жандармы, связанные с самим своим шефом Бенкендорфом, организовали ссору и дуэль Лермонтову, чтобы уничтожить поэта-свободолюбца, чуть ли не по приказу царя Николая I.

     Сегодня мы знаем правду о причинах дуэли Лермонтова с Мартыновым, но некоторые обстоятельства неизвестны и остаются нераскрытыми. Не так все просто в жизни. К моменту гибели Лермонтов уже был широко известным поэтом и автором романа "Герой нашего времени", однако на его смерть ни один из талантливых поэтов того времени не откликнулся вдохновенными и горькими стихами. Почему? Дело не только в характере Лермонтова, его остром языке и отношениях с окружающими людьми. Дело прежде всего в том, что большинство из тех, кто знал его, видели в нем молодого человека и офицера невысокого чина: как будто великий поэт обязан быть пожилым генералом. Повторялась история с Пушкиным: великий поэт и камер-юнкер. Увидеть в Лермонтове великого поэта, наследника Пушкина могли только такие передовые люди того времени, как Белинский. А язвительно-презрительный характер поэта отталкивал от него многих знакомых. На личность и характер Лермонтова наложили свой отпечаток многие обстоятельства: ранняя смерть матери, разлука с отцом, военная муштра в юнкерской школе, реакционная обстановка в России после подавления восстания декабристов, надзор и цензура, интриги царского двора и окружения самого поэта, гибель его кумира Пушкина, мгновенная слава после написания стихов на его смерть, арест и ссылка на Кавказ в 1837 году, суровая военная служба и, конечно, главное - создание поэтических шедевров, неразделенная любовь, постоянные болезни, злосчастная дуэль с де Барантом и вторая ссылка в 1840 году, жестокие бои на Кавказе, невозможность выйти в отставку для литературной деятельности, ненависть и зависть врагов. И все это уместилось в короткую, 26-летнюю жизнь! Да, характер у Лермонтова был сложный, даже противоречивый. Поэт то веселился, то грустил, то часами молчал, то был желчным и саркастичным. Падчерица генерала Верзилина Э.Шан-Гирей, жившая в Пятигорске, вспоминала о Лермонтове: "...характера он был неровного, капризного, то услужлив и любезен, то рассеян и невнимателен". Лермонтов любил поострить, даже высмеять кого-нибудь, любил распоряжаться на пикниках, потанцевать. А ведь при его неважном здоровье (как он тянул военную лямку?) ему часто приходилось лечиться на Кавказе горячими серными ваннами.

     Когда Лермонтова вторично отправили в ссылку на Кавказ, то 20 мая 1840 года А.С.Хомяков пророчески писал Н.М.Языкову: "А вот еще жалко: Лермонтов отправлен на Кавказ за дуэль. Боюсь, не убили бы. Ведь пуля дура, а он с истинным талантом и как поэт, и как прозатор". Конечно, Хомяков имел в виду гибель в бою, а не на дуэли, но все же...

     На Кавказе Лермонтов стремится отличиться в боевых действиях и рискует жизнью, надеясь теперь заслужить отставку и полностью посвятить себя литературной деятельности. Он мечтал создать собственный журнал. Наконец в январе 1841 года Лермонтов выхлопотал отпуск в Петербург на 2 месяца. Он проводит в столице три самых счастливых и блестящих месяца в своей жизни в окружении друзей и поклонников его творчества. Весь тираж романа Лермонтова "Герой нашего времени" раскуплен. Но вместо возможной отставки поэт получил предписание в 48 часов покинуть Петербург и отправиться обратно на Кавказ в Тенгинский полк.

     По дороге в Темир-Хан-Шуру Лермонтов вместе с родственником и другом А.Столыпиным остановились в Георгиевске. Пятигорск в 40 верстах отсюда, и поэту захотелось посетить любимый город, увидеть старых друзей. Столыпин не поддержал его. Кто знает, как бы сложилась судьба Лермонтова, если бы он не поехал тогда в Пятигорск навстречу своей гибели?! Но судьба (или случай) играет человеком. Лермонтов предложил Столыпину подбросить полтинник, и если монета упадет орлом вверх - ехать в отряд, а если решеткой вверх - ехать в Пятигорск. Выпала решетка, и Лермонтов радостно закричал: "В Пятигорск, в Пятигорск!" Они прибыли в Пятигорск 13 мая 1841 года, поселились в доме Чиляева и прожили там два месяца до роковой дуэли Лермонтова с Мартыновым. Лермонтов получил разрешение остаться в Пятигорске до полного излечения от лихорадки.

     В это время в Пятигорске проживал отставной майор Мартынов, с которым Лермонтов постоянно встречался. Николай Соломонович Мартынов был старым товарищем и однокашником Лермонтова еще со времен совместного обучения в военной школе. Они были знакомы более восьми лет. Мартынов, как человек довольно ограниченный, не отличался особыми способностями. Ему подходило его прозвище "Мартышка". Зато он был очень самолюбивым.

     Отец Мартынова - статский советник, владевший с 1798 года селом Знаменским под Москвой. Мартынов не только понимал превосходство Лермонтова над ним, но и признавал его поэтический и художественный талант, прощая Лермонтову и в военной школе, и при последующих встречах в Москве его язвительные насмешки и колкости. Мартынов был красивым, высоким блондином. Он мечтал, обучаясь в военной школе, о чинах и орденах, хотел стать генералом, то есть был тщеславным человеком. Современник вспоминал, что в 1839 году Мартынов выглядел изящным молодым офицером и хорошо исполнял песни.

     Но в феврале 1841 года он неожиданно подал прошение об отставке и был уволен с военной службы в звании майора. История темная. Ходили слухи о его нечестной картежной игре. Помня о мечте Мартынова дослужиться до генерала, можно полагать, что ушел он в отставку отнюдь не по собственному желанию. Это был крах его военной карьеры, его перспективы на будущее. Мартынов остался на Кавказе и поселился в Пятигорске, не желая с позором возвратиться к матери и сестрам в Москву. Да и в Петербурге ему было делать нечего среди его знакомых.

     Мартынов резко изменился: стал мрачным, молчаливым и начал носить кавказский наряд, подражая горцам: черкеску с газырями, папаху на бритой голове. На поясе у него висел кинжал. Действительно, Мартынов выглядел экзотично среди русского населения Пятигорска. 2 июля 1841 года Николай I отказал Мартынову в награде, к которой тот представлялся за участие в осенней экспедиции (военных действиях) в 1840 году. Этот факт подтверждает вынужденный уход Мартынова с военной службы в отставку. Теперь внимание: отказ в награде Мартынову состоялся за 10 дней до его ссоры с Лермонтовым и, значит, нервы Мартынова были взвинчены этим отказом накануне ссоры (однако неизвестно: дошло ли известие об отказе в награде Мартынову из Петербурга в Пятигорск до его ссоры с Лермонтовым). Хочу подчеркнуть, что до дуэли с Лермонтовым Мартынов в поединках не участвовал, героем скандалов не был и вообще задирой не являлся. И один важный момент: Мартынов, почти ровесник Лермонтова и его однокашник по военной школе, был все-таки майором в отставке, а Лермонтов (может быть, из-за "крамольных" стихов и дуэли с де Барантом) был только поручиком. Поэтому Мартынов мог рассчитывать на уважительное отношение к нему Лермонтова, а тот насмехался над ним по-прежнему.

     Еще в 1837 году, по дороге в ссылку на Кавказ, Лермонтов заехал в Москву. В своих воспоминаниях Мартынов впоследствии писал, что его семейство постоянно проживало в Москве и он в конце марта - начале апреля 1837 года почти каждый день встречался с Лермонтовым и они часто завтракали вместе у Яра. Вполне приятельские отношения!

     В октябре 1837 года Мартынов встретился с Лермонтовым на Кавказе. Он пишет отцу из Екатеринодара: "Триста рублей, которые вы мне послали через Лермонтова, получил, но писем никаких, потому что его обокрали в дороге, и деньги эти, вложенные в письме, также пропали; но он, само собой разумеется, отдал мне свои..." 6 ноября Е.А.Мартынова пишет из Москвы сыну Н.Мартынову, что жаль пропавших писем, посланных с Лермонтовым, и (внимание!) обвиняет Лермонтова в том, что эти письма он будто бы распечатал и прочел. А 25 мая 1840 года Мартынова пишет сыну Николаю из Москвы, что Лермонтов еще в городе и почти каждый день посещает ее дочерей, находящих большое удовольствие в его обществе, несмотря на то, что Мартыновой его посещения всегда (!) неприятны. Таким образом, мать Н.Мартынова относилась к Лермонтову неприязненно, стремясь и своему сыну внушить неприязнь к поэту.

     В 1841 году в Пятигорске враги Лермонтова, играя на чувствах Мартынова, подстрекали его к дуэли с поэтом. Видимо, князь Васильчиков, отец которого был приближенным Николая I, оскорбленный колкостями и эпиграммами на него Лермонтова, исподтишка натравливал на поэта Мартынова. В наше время на странице одной книги тех лет обнаружена анонимная, написанная от руки печатными (!) буквами, насмешливо-оскорбительная эпиграмма на Лермонтова, относящаяся к преддуэльному периоду. На ней рукой Лермонтова написаны карандашом два слова: "Подлец Мартышка", то есть Мартынов. Значит, появление эпиграммы Лермонтов связал с именем Мартынова, и этот факт сильно задел поэта. Скорей всего, Мартынова "подбили" на эту эпиграмму враги Лермонтова, и, хотя авторство Мартынова не доказано, эпиграмма достигла своей цели, вызвав раздражение поэта. Над Мартыновым насмехалось даже его окружение, а Лермонтов называл его "горцем с большим кинжалом". Сам же Мартынов после дуэли с Лермонтовым показал на суде, что "поединок этот был совершенно случайным" и что к Лермонтову он "злобы... никогда не питал, следовательно, мне незачем было иметь предлог с ним поссориться".

     Спустя годы Мартынов объяснял, что он вызвал Лермонтова на дуэль за то, что поэт в 1837 году оскорбил его семью и сестру, вскрыв и прочитав посланное с ним письмо его сестры Натальи, чтобы узнать ее мнение о нем. Чего же Мартынов молчал почти 4 года до вызова Лермонтова на дуэль 13 июля 1841 года?! Конечно, Мартынов придумал себе оправдание убийства великого поэта, ведь Е.Майдель свидетельствовал, что, действительно, в октябре 1837 года Лермонтов приехал в Ставрополь совсем без вещей, которые у него дорогой были украдены, и поэтому он явился к начальству не тотчас по приезде в город, а когда были приготовлены мундир и другие вещи, за что и получил выговор, так как в штабе нашли, что он должен был явиться сразу в чем приехал.

     Интересно, что в 1870 году Мартынов написал стихотворение "Декабристам", в котором он восхищался их подвигом, не понимая его сущности. Повторю, что причин дуэли Лермонтова с Мартыновым много, но конкретная, явная причина поединка пока не выяснена. Между прочим, Лермонтов уже собирался уезжать в свой полк из Пятигорска и даже 12 июля 1841 года (за день до вызова на дуэль!) предъявил в Пятигорское комендантское управление свою подорожную к выезду в Темир-Хан-Шуру. Не судьба!

     Подчеркну, что Лермонтов представлял Мартынова своим знакомым в Пятигорске не только как давнего товарища, но и как своего друга! Итак, вечером 13 июля 1841 года в зале дома генерала Верзилина находились несколько человек. На диване сидели и оживленно беседовали Лермонтов, дочь хозяйки Эмилия Александровна и Лев Сергеевич Пушкин (!) - младший брат великого поэта. Фортепиано, на котором играл князь С.Трубецкой, стояло в северо-восточном углу большого зала. Около фортепиано - перед ссорой - стояли и разговаривали Надежда Петровна Верзилина и Мартынов в своем кавказском наряде. Лермонтов, повернувшись к собеседнице и имея в виду Мартынова, сказал ей шутливо, чтобы она была осторожна с этим опасным "горцем с большим кинжалом", который может убить. К несчастью, в этот момент Трубецкой прекратил играть на фортепиано и слова Лермонтова ясно прозвучали в большом зале.

     Все, что копилось годами в душе Мартынова, против обращения с ним Лермонтова, все, что Мартынов тщательно скрывал в себе, вышло наружу. Да и его мать постоянно внушала сыну неприязнь к Лермонтову. Самолюбие Мартынова было задето насмешкой поэта над ним в присутствии дам. Мартынов "взорвался" и резко заявил, что он долго терпел оскорбления господина Лермонтова и терпеть их больше не намерен. В приведенных мной обстоятельствах ссоры могут быть некоторые неточности, но суть причины ссоры верна. Позволю себе, основываясь на косвенных свидетельствах, предположить, что Мартынов был неравнодушен к одной из присутствовавших дам, за которой он ухаживал, и насмешка Лермонтова над ним в ее присутствии вывела Мартынова из себя. Между прочим, по словам Э.А.Шан-Гирей, свидетельницы ссоры, на ее замечание поэту после этой ссоры, но еще до вызова на дуэль: "Язык мой - враг мой", - Лермонтов ответил спокойно: "Это ничего, завтра мы будем добрыми друзьями". Лермонтов не воспринял эту ссору всерьез, не думая о ее возможных последствиях.

     Но после этого вечера на лестнице дома Верзилина между Лермонтовым и Мартыновым состоялся разговор на повышенных тонах. Безусловно, Лермонтов, не придавая серьезного значения произошедшей ссоре, не стремился извиниться перед Мартыновым и успокоить его, и возбужденный разговор закончился вызовом Лермонтова на дуэль.

     Получается, что Лермонтов сам спровоцировал эту дуэль и главной ее причиной стал язвительный, задиристый характер поэта и, конкретно, его острый язык. Ведь Мартынов знал о дуэли Лермонтова с де Барантом, знал, что Лермонтов хороший стрелок и храбрый человек. Как же не герой Мартынов, к тому же позднее заявлявший, что он почти не умел стрелять из пистолета, решился вызвать Лермонтова на дуэль?! Что толкнуло его на вызов: крах военной карьеры, насмешки над ним Лермонтова и окружающих, подстрекательство врагов поэта, оскорбление при даме, к которой он был неравнодушен, и, наконец, отчаяние? Или он просто был уверен, что Лермонтов стрелять в него не будет? Как бы то ни было, дуэль стала неизбежной.

     Дуэль Пушкина с Дантесом

     Обстоятельства дуэли широко известны, и я только коротко упомяну о них, дополнив малоизвестными подробностями. Дуэль состоялась 27 января 1837 года на Черной речке около 5 часов дня. 26 января на балу у графини Разумовской Пушкин предложил советнику английского посольства Магенису, которого знал как порядочного человека, стать его секундантом, но тот отказался. 27 января после полудня Пушкин случайно встретил на улице К.Данзаса, своего лицейского товарища, и тот согласился стать его секундантом.

     Составленные условия дуэли при барьерах в 10 шагов (7 м) были почти смертельными. Сам Пушкин жаждал убить Дантеса, и тот понимал, что ему необходимо убить Пушкина, иначе дуэль могла быть возобновлена. Оба были отменными стрелками. Пули из дуэльных пистолетов Лепажа диаметром 12 мм наносили опасные для жизни раны. Все было по правилам. Секундантом Дантеса был виконт д'Аршиак. В глубоком снегу утоптали дорожки для поединка, шинелями секундантов обозначили барьеры. Подполковник Данзас махнул шляпой, и Пушкин, быстро подойдя к барьеру, прицелился, чтобы выстрелить наверняка. Но Дантес выстрелил раньше, не дойдя шага до барьера. Пушкин упал на шинель Данзаса, смертельно раненный в правую половину живота. Он нашел в себе силы, чтобы лежа прицелиться и выстрелить. Дантес стоял правым боком, согнув правую руку в локте, закрывая грудь и разряженным пистолетом - голову. Это его и спасло. Пуля пробила правое предплечье и сплющилась (отрикошетила?) о пуговицу мундира. Дантес упал, Пушкин крикнул: "Браво!" - но Дантес быстро поднялся: ранение было не опасным.

     У Пушкина развилось сильное кровотечение, а врача не было, и нечем было наложить повязку на рану. По оценке М.Ундермана, Пушкин потерял 2 литра крови. На санях его довезли до Комендантской дачи, где Дантес предложил Данзасу для перевозки раненого карету, которую ему прислал Геккерн. Красивый жест! Если бы Пушкин знал, чья это карета, он, конечно бы, отказался, но Данзас сказал, что это он нанял карету. Пушкина доставили домой. Все время до самой смерти он был в сознании. Пуля пробила кишечник поэта в нескольких местах и, раздробив часть крестцовой кости, застряла поблизости от нее. Пушкин держался мужественно, но был момент, когда он, не выдержав мучительной боли, хотел застрелиться. Данзас успел отобрать у него пистолет, уже спрятанный под одеялом, сказав: "Не нужно, Сверчок" (лицейское прозвище Пушкина).

     Царь поступил порядочно, прислав записку с прощением поэта, а главное, с обещанием позаботиться о его жене и детях. Страдая, Пушкин торопил смерть. Лучшие врачи лечили его правильно, но положение поэта было безнадежным. У него развился перитонит, и спустя 46 часов после ранения Пушкин скончался в 2 часа 45 минут дня 29 января 1837 года. Данзаса арестовали, не дав ему возможности проводить тело друга в Святогорский монастырь для захоронения рядом с матерью.

     Можно ли было спасти Пушкина в наше время? Такая возможность анализировалась. При соблюдении всех медицинских условий, проведя операцию и применяя новейшие методы, медицинские аппараты, антибиотики, Пушкина МОЖНО было бы сегодня спасти. Но даже при этом шансы на благополучный исход не превысили бы 50-60 процентов. Кстати, писатель Андрей Соболь, тяжело переживая гибель своего друга Сергея Есенина, 7 июня 1926 года выстрелом из нагана у памятника Пушкину в Москве умышленно нанес себе рану, подобную ране Пушкина, выстрелив в живот справа. Через двадцать минут его уже оперировали, и, хотя рана была нанесена конической пулей, а не круглой, которая производит более тяжелые повреждения, Соболь умер всего через три часа после операции. А у Пушкина в 1837 году шансов выжить при тогдашнем уровне медицины не было совсем. Добавлю, что раненый Пушкин сказал: "Когда поправимся, начнем сначала". А ведь за одно и то же оскорбление могла быть только одна дуэль.

     Дуэль Лермонтова с Мартыновым

     Обстоятельства этой дуэли настолько противоречивы и запутанны, согласно показаниям Мартынова и секундантов М.Глебова и А.Васильчикова, что до сих пор трактуются по-разному. Секунданты в сговоре с Мартыновым дали искаженные показания суду, чтобы облегчить свою участь. Лермонтов не только не желал убить Мартынова, но он не хотел и самой этой дуэли. Он прекрасно понимал, что все-таки это он оскорбил, хотя и в шутку, Мартынова, не ожидая такого последствия, как вызов на дуэль. Более того, Лермонтов ясно осознавал, что если дуэль состоится, то даже при бескровном исходе его будущее станет трагичным и все мечты об отставке и литературной деятельности рухнут: Николай I, ненавидевший его, поставит на нем крест.

     Поэтому Лермонтов, стремясь предотвратить дуэль, заявил после вызова Мартынова, что он отказывается от своего выстрела. Но Мартынов, подталкиваемый своим окружением, был уже ослеплен накопившейся злобой к Лермонтову и категорически отказался от примирения. Он боялся, что, взяв вызов назад, он станет посмешищем для всего Пятигорска. Сам Лермонтов еще в 1832 году, поступая в военную школу, пророчески писал: "Умереть с свинцовой пулей в сердце стоит медленной агонии старца". Сохранился и рисунок Лермонтова того же времени, изображающий двух дуэлянтов, стоящих почти рядом, один из которых выстрелил в другого, а тот качнулся с пистолетом в руке у пояса, почему-то направленным дулом в сторону.

     Утром в день дуэли 15 июля 1841 года к Лермонтову в Железноводск приехали его друзья, в том числе Лев Пушкин, брат поэта. Лермонтов был весел, шутил, и никто даже не подозревал о предстоящей дуэли, но, оставшись вдвоем со своей кузиной Катей Быховец, он ужасно грустил. Лермонтов прекрасно понимал, что, не стреляя в Мартынова, он ставит на карту собственную жизнь.

     Что же касается секундантов, то с ними удивительная история. Много лет спустя Васильчиков заявил, что секундантами на дуэли были Столыпин (родственник поэта), Глебов, Трубецкой (друг поэта) и он, Васильчиков. На следствии было сказано, что Глебов был секундантом Мартынова, а Васильчиков (!) - Лермонтова. Присутствие Трубецкого скрыли потому, что он приехал в Пятигорск без отпуска, а присутствие Столыпина скрыли потому, что тот уже раз был замешан в дуэли Лермонтова с де Барантом и их обоих ждало бы серьезное наказание.

     Дуэль состоялась 15 июля 1841 года между 6 и 7 часами вечера. Раньше считалось, что она произошла у подножия горы Машук возле Пятигорска, и на месте дуэли в 1915 году был установлен обелиск, созданный скульптором Микешиным, но в советское время было установлено, что на самом деле дуэль была в другом месте - у Перкальской скалы. Условия дуэли были жестокими: стреляться до 3-х раз (!) при барьерах в 15 шагов (10,5 метра). А ведь такие условия могли быть только при тягчайшем оскорблении! Иногда пишут, что расстояние между барьерами было в 6 (!) шагов (4,2 метра)! Это несерьезно, хотя исключительные дуэли случались даже при барьерах в 3 (!) шага! Раз Лермонтов заранее отказался от своего выстрела, то, по сути, это был не поединок, а убийство.

     Теперь - внимание! По мнению известного лермонтоведа Э.Гернштейн, когда перед дуэлью началась буря, то, видимо, Столыпин, Трубецкой и, может быть, Дорохов на какие-то минуты не успели подъехать к месту дуэли до ее начала. Столыпин и Трубецкой, друзья и секунданты поэта, не думали, что поединок начнется при грозе и проливном дожде, тем более до их приезда. Но Мартынов торопил Лермонтова, и тот принял дуэль при двух секундантах. Так получилось, что Глебов и Васильчиков стали одновременно секундантами и Лермонтова, и Мартынова. Подчеркну, что Глебову Лермонтов доверял. Лермонтов, наверное, до конца не верил, что Мартынов будет стрелять в него, будет стремиться убить его. Отказываясь от своего выстрела при жестоких условиях стреляться до 3-х раз, Лермонтов, по сути, поступал как самоубийца, предоставив свою жизнь воле рока или случая.

     Теперь - важный факт. Дело в том, что Мартынов, вызвавший Лермонтова на дуэль, не имел права выстрелить в воздух, так как тогда поединок считался бы недействительным, фарсом, ведь оба не подверглись опасности. А если бы Мартынов стрелял явно не прицельно, мимо Лермонтова, то он стал бы посмешищем. Так что отступать Мартынову было некуда.

     Он действительно желал убить Лермонтова и этим убийством хотел заткнуть рот всем тем, кто насмехался над ним. Мартынов был в исступлении, ослеплен ненавистью к Лермонтову за годы унижений от него, был зол на весь мир за крах своей военной карьеры. В таком состоянии он, конечно, не мог целиться Лермонтову в ноги, чтобы только ранить его. Цель у него была одна: убить Лермонтова. Интересно, чем занимался Мартынов 2 дня до дуэли? Нет, Мартынов не был хладнокровен и рассудителен во время дуэли, хотя отлично понимал все происходящее, не задумываясь о последствиях. Какое там благородство,

Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Последняя дуэль.Наталья Бондарчук.2006

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:49 + в цитатник


064 (134x86, 8Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Пушкин. Последняя дуэль

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:47 + в цитатник


064 (134x86, 8Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Дуэль.

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:45 + в цитатник


014 (76x120, 14Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Дуэт-дуэль влюбленых маркизов

Суббота, 25 Апреля 2009 г. 14:43 + в цитатник


014 (76x120, 14Kb)
Рубрики:  Дуэль, честь и шпага!

Метки:  

Поиск сообщений в фурия_гарпия
Страницы: 55 ... 37 36 [35] 34 33 ..
.. 1 Календарь