Разговор получился очень искренним, не похожим на привычные выступления в честь очередного юбилея. И пусть некоторые эпизоды могут шокировать неподготовленного читателя, мы не стали ничего убирать и приглаживать. Перед вами Великая Отечественная война – такая, какой увидел её солдат Николай Михайлович Перемибеда.

Мои родители

Родился я в деревне Петрово Викуловского района в 1922 году. Родители отца с Украины приехал, из Винницкой области. А он отслужил в армии и тоже сюда отправился, вслед за отцом. Мне даже как-то по Интернету родственников искали, фамилия-то редкая, ещё только Перемибедов встречается. Нашли, говорят, где-то в Сочи. Ну, а какие уж там родственные связи – этого я не знаю. Мать же у меня местная, из Готопутово, Анной Иосифовной её звали. У неё девичья фамилия Мицкевич была, она тоже из переселенцев - латышей, кажется. Отец-то у меня был грамотный: Библию читал, писать умел, почерк у него был хороший. А мать вот неграмотная.

Семья была большая, жили в основном своими продуктами. Две лошади было, корову помню. Потом в коммуну вступили. Весь скот тогда собрали. Ну и что вышло? За животными же уход нужен, раньше каждый за своими смотрел, а тут… В общем, собрались женщины, растащили всё обратно, ничего из этой коммуны не получилось. Потом колхоз появился – имени Кирова. Отец вступать не хотел, а мать без него пошла – она рисковая была. А потом отец умер,  остался у нас Серко один. Мы тогда и посеять на себя не могли, так соседи сложились, по полгектара посеяли.

Бедность

Вот мы всё говорим, что худо живём. А я вам только один пример расскажу, как мы жили в то время. В 1938 году я седьмой класс заканчивал, а у меня рубахи не было. Сшили мне что-то из сатина цветастого – «колька» назывался. Я и рад, что наготу прикрыл! Или вот ещё был случай. Шли мы с девчонкой по деревне, по улице, никуда не сворачивали. И вдруг она говорит: «У меня галоша нет на ноге». А темненько уже. Мы шараборили-шараборили, а потом я чё-то сбрендил и говорю: «Да и чёрт с ним, с галошем!». А она: «Да ты что! У нас на всю семью одни галоши, меня ж мама убьёт!».

Мы в холсте всё были, да что там говорить – женщины-то у нас трусов не имели. Вот, помню, нам лет 16 было, работали мы на прополке, дёргали осот. Спать ложились голова в голову. Так девчонки, чтобы мальчишки чего не увидели, да не смеялись потом, платье в ногах верёвочкой перевязывали. Поэтому, когда во время войны мы перешли границу Румынии, то увидели совсем другую жизнь. Ну, румыны ещё как-то бедно жили, а вот мадьяры, Венгрия – там на женщине крепдешин один.

Мы-то ведь в деревне голодом сидели. Что такое трудодень? Это «палочка», никто его не мерил, никто не писал. А минимум ещё был, который выполнить надо. Я, когда пионером был, нам выдавали сатиновые голубые майки и трусики – как шорты. Так я уж девок почти провожал в этих трусиках. Был потом я и комсомольцем, а вот в партии не был. Вот ведь как жили! А мы говорим…

Раскулачивание

Помню раскулачивание. Тогда раскулачили Егора Парыгина – это дедушкин брат, их четыре брата было Парыгиных. У этого Егора пять девчонок было, дом пятистенный, а сам он был кузнец. И вот они, видимо, братья все скинулись, купили конную самосброску, две лошади её таскали, а то ещё и гужевую запрягали, я сам на ней верхом ездил. Так вот этого Егора Парыгина забрали прямо в школе. Уж какой он там был кулак, какую он связь с разведкой имел – он и расписаться-то не мог! Так мало того, ещё и дочерям его пришили звание – «врага народа».

Раскулачивание… Да у нас кулаков-то не было, какие тут кулаки, боже мой! Две коровы держит – ну и что?! Работников никто не содержал. Раньше ведь проще было, просящему помогали. Был у нас один мужчина без ноги. Он её во время гражданской войны потерял. А раз воевал за царя, то ему и пенсии никакой не было. Ну, разве он виноват, что его в армию забрали, а тут революция произошла? Так вот он корову держал и все ему помогали. Ну, может самогонки нальёт по 100 грамм за помощь и всё.

Война

Помню, как началась война. Мне тогда 17 лет было, я в МТС работал трактористом. Мы там тоже работали за трудодень, но нам за него платили - 3 кг хлеба и 2,5 рубля деньгами. За смену я мог четыре трудодня заработать, то есть выходило 12 кг хлеба и 10 рублей в придачу. Ну, мы довольнёхоньки были.

Мы, значит, пары свои вспахали и нас в Боково перебросили – на прорыв. Накануне мы там ночную смену с напарником отработали, часов в 7-8 остановили трактора на пересмену, прилегли на траву. А июнь месяц, становье наше возле леса было: роса, звёздочки мерцают, воздух такой нежный, приятный, птички поют. И тут сменщики наши приезжают: «Война! Немец идёт!». Напарник мой он уже в возрасте был, сразу сказал: «Ну всё, Коля, отработали. Война – это кровь и смерть, мучение народа». Его и правда, как взяли, так он больше не вернулся.

На следующий день мобилизация началась, сразу пошли мои года, но меня не брали. Только в августе, когда мне 18 лет исполнилось, вызвали меня в военкомат (он был в крестовом доме по ул. К. Маркса, за церковью, ближе к берегу) и предложили отправиться в Иркутское техническое училище. Видимо, раз я тракторист, да семь классов окончил, вот и хотели сделать авиатехником. Девять человек нас с района выбрали – трактористы всё, да семиклассники. Я уже в машину садился, но подошли директор МТС с военкомом и военком мне говорит: так, мол и так, тебя Ушаков, директор МТС, оставить просит – рожь, мол, некому сеять. У меня, говорит, запасной призывник есть, так что оставляю на твоё усмотрение. А меня уже мать провожать приехала, девчонки услышали, так тоже понабежали. А я, дурень, возьми да и скажи: «Ну ладно, останусь, посею рожь». Так я и попал в эту пехоту. А те ребята, которые тогда уехали, они все стали авиатехниками, все живые остались. Там ведь что – лётчик летает, а обслуга на аэродроме сидит – совсем другое дело.

На передовой-то, в пехоте ведь мало дюжили. Когда говорят «я прошёл всю войну и был в пехоте», я с трудом верю. Я бы рад поговорить с таким человеком, узнать, где он был. Артиллерия – это другое дело, всё же немножко в тылу, а пехота-матушка, которая в окопах, лицом к лицу с врагом – тут трудно было выжить. Есть, наверное, и сейчас фронтовики-пехотинцы, только все раненые, да и вряд ли они всю войну служили. Может, в конце…

Фронтовой паёк

Так что призвали меня в декабре 1941 г. и отправился я в Ишим, где тогда 229-я дивизия формировалась. Наш учебный батальон располагался в районе железнодорожного вокзала, так что казарма была сразу за клубом Ильича – там магазин сейчас. Я, как в Ишиме бываю, всегда захожу. Возьму бутылочку, посмотрю заодно, да вспомню. Там ведь голодовка была. Мы с собой травяные лепёшки привезли, а старшина говорит: «Будете вы мне тут мышей разводить! Высыпайте ваши мешки!».

А у меня в Ишиме комбайнёрка знакомая была – училась девчонка из нашей деревни. Мы на обеде к ней сбегаем, да в свою баланду лепёшек травяных накидаем. Баланду нам выдавали в тазиках – один таз на отделение (8-9 человек). Картошка бывала редко, иногда селёдка попадалась. Некоторые ребята, пока несут, селёдку эту вытащат и в рот. Был у меня друг Федька, худенький такой, так мы его просить отправляли. Я-то рослый был, а вот ему женщины сердобольные хлеба подавали – они же по карточкам получали.

Учёба проходила в д. Стрихнино, под Ишимом – там до самой станции чистое поле было. Там нас и гоняли по снегу, по 16 часов в день. Занимались с нами кадровые офицеры – не то что мы, они по три года учились. Командир батальона был фронтовик раненый, он-то войну знал не понаслышке. Однажды на построении посмотрел на нас, что мы все бледные такие и говорит: «Вот нарком-то вроде вам и ничего даёт паёк, а пока до вас доходит…» – да взял ещё снегу. «Вот нате снегу, по шеренге передайте – он тает. Так и ваш паёк тает». Со всех южных районов Омской области там молодёжь была. Да ещё бросили между нас заключённых – по одному-два в отделении. Но я на них не жалуюсь, они хорошо к нам относились.

В мае 1942 г. мы выехали на фронт. Доехали до Перми (она тогда Молотов называлась), там вымылись в бане и поехали в Котлас. Мы уж думали нас на север отправляют. А потом неожиданно повернули на юг – на Сталинград. Там стояли на Волге, занятия проводили. Помню, как полевой лук в баланду собирали. Там ведь, на фронте, питание хоть и получше, чем в тылу было, но тоже не всегда довозили. Однажды разбомбили полевую кухню – метрах в 30-40 от нас. И мы видим: на листе железном каша лежит. А мы голодные, как её добыть? Открыли огонь по немцам, а один по-пластунски в это время дополз и этот лист к нам приволок. Потом дошли до Молдавии, там хоть кукурузы много было, мы из неё кашу варили. А уж как перешли границу, там началось хорошее питание.

Страх

Войну я знал не понаслышке. По ней я прошагал от Сталинградской битвы по Украине, Молдавии, Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии и в Австрии закончил. Были, конечно, и ранения, не просто - пошёл и пошёл. Три раза раненный был. Сейчас мне уж 85-й год. Никогда не думал, что столько проживу. И вот сейчас прихожу к выводу, что кто-то нами управляет: не за добро, а за пережитое даёт ещё пожить. Я в таких перепалках был, что господи!

В бой я впервые вступил 8 июля 1942 г. под Сталинградом, ещё будучи курсантом учебного батальона. Как говорится, «первый бой – он трудный самый». Труднее всего, наверное, было психологически. Представьте себе: дым кругом, всё гремит, все идут, стреляют, самолёты бомбят. Это такой кошмар, что там уж не то что стрелять – с ума бы не сойти. Некоторые даже «Мама!» кричали. Вот, порой, говорят, что им было не страшно. Не знаю. Я и сам боялся, и солдаты мои боялись. Но дело-то ведь не в этом, а в том, как каждый преодолевал свой страх. Главное, было найти силы, чтобы его преодолеть.

Винтовку наперевес, зубы до хруста сожмёшь и в атаку. А там, кто знает что будет? И танки мяли, и от разрывов бомб и снарядов землёй засыпало. Я видел самое страшное – как друзья умирали в страшных муках. У меня вот дружок был. Мы вместе шли по окопу, так ему в голову дало, и мозги наружу. Я – «Миша!», а он уж схрипел. Но это лёгкая смерть. А есть такая, что… Вот только одну расскажу. Пуля солдату поверх головы проскользила, у него одни белыши [белки глаз] остались, он на четвереньках стоит, руками-ногами гребёт, без сознания. Добить? Жалко. А были ведь случаи, что кричат: «Добейте, ребята, добейте!». Ой! Это же страшное дело, не дай бог это испытать!

Как-то сидели мы во втором эшелоне, смотрим – солдат с передовой бежит, прямо на нас. Запыхался весь: «Меня же убьют! - говорит. – У меня же жена». А мы-то все сопляки, один ему: «Ах ты сволочь, у тебя жена, а мы ещё понятия не имеем!». Ну, потом он пришёл в себя, вернулся. СМЕРШ ведь ещё за всеми следил. Вот скоро бой. Солдаты лежат на земле. И смершевец ходит, слушает: о чём солдаты говорят? «Смерть» мы их звали. Но нельзя всё опровергать, всё же коммунисты были в бою, тут не поспоришь. Я хоть сам не коммунист, знаю, погибло их много.

Бывало, что и по своим стреляли, бомбили даже. Дали одни координаты, а потом части переместились, пока оно там дошло, сообщение – фронтовая же обстановка каждую минуту менялась.

Другой раз залез я в окоп, рукой повёл в сторону, чувствую – там тело лежит холодное. А стемнело уже. Ну, думаю, бог с ним. Чиркнул спичкой, смотрю – а там три немца лежат раздетые. Холодно было, мороз градусов под 20, вот наши их, видимо, и раздели. Рассветало, начал я из окопа вылезать, опёрся о бруствер, а там мокрое что-то. Чувствую – рёбра. Другой рукой опёрся – та же картина. Оказалось, там человека пополам разорвало. Да сколько такого было! А ездили сколько по мёртвым?! У покойника голова сплющивается, а нос – вроде бы маленький такой, а когда раздавленный, так такой большой становится, что страшно даже.

Это хорошо со стороны наблюдать, как говорят, «мы все стратеги, наблюдая бой со стороны». Вот и про Сталина мы сейчас говорим… Может, конечно, с коллективизацией он и наломал дров, но вот война… Это надо оказаться в том месте, в той роли, в той шкуре, и тогда только судить, какие решения принимать. А всё-таки Сталин не выехал из Москвы. Правительство уже в Куйбышеве было, и его самолёт ждал, но он остался. И большую роль сыграл парад на Красной площади в 1941 году. Мы показали миру, что Россия, Советский Союз ещё живой. Главное, ведь победили!

Разгром 229-й дивизии

В самом Сталинграде я не был, мы в излучине Дона воевали – в Суровикино. Жара была невозможная, прямо умирали все, в степи укрыться негде. Немец недалеко стоял: танки видно уже, пушки. И командир взвода приказал нам, курсантам: «Идите за водой!». Взяли по три круглых котелка, тяжёлых таких (это уж потом алюминиевые пошли) и в овраг. Нашли воду, а она красная-красная, с илом. Ну, что делать, другой нет. Набрали котелки, сами напились, конечно. Выбрались из оврага, смотрим: а наши-то отступают! Ну, мы бросились наперерез к своим, встретились тут. Реку какую-то переплыли. А что делать? Там ведь танки идут, а у нас винтовочки. Собрались на том берегу, кухня подошла, покормили нас. Это я ещё автоматчиком служил.

И мы потеряли тогда парня одного. Дивизия-то наша, 229-я, формировалась в Ишиме и весь народ вокруг из Ишима был, а он из Ялуторовска. Посоветовались, решили: пойдём искать. А сплошной обороны не было, где немец никто не знает – там ведь степь. Ну, пошли мы на то место, четверо нас было. Искали-искали ночью - его нет. Легли поспать немножко: трое спят, один часовой. Стало светать, решили в другом месте посмотреть. Один говорит: «А вон кустики что-то зашевелились». Добрались туда перебежками, смотрим – всё верно. Сидит девушка и нашего больного, Виктором его звали, кормит из каски кашей. А у него ранение. И вокруг три трупа лежат – немцы. А у ней автомат. Мы спрашиваем: «Не твоя ли работа?» – «Моя. Чё они фрицы тут…». Ну и, говорим, отдай, наш это солдат. «Нет уж, - говорит, - я вам его не отдам. Мы его увезём, сейчас машина придёт». Она из другой дивизии была. Так я вот думаю, если Виктор остался жив, так он, наверно, женился на этой девушке.

А ещё был у нас ротный Рутковский, старший лейтенант, до войны на Новосибирском вагоностроительном заводе работал. Так он часто говорил: «Рутковский Сергей Иннокентьевич от немца не побежит!». Так вот, когда мы с котелками возвращались и увидели, как наши бегут, смотрим – а среди них Рутковский, за ухом кровь запеклась. «Вы что здесь?!», - говорит. Мы говорим: так, мол, и так, за водой нас послали. Он только попить попросил и скомандовал: «За мной!». И мы тоже побежали. Я ещё подумал тогда, как же он нас учил: «Рутковский Сергей Иннокентьевич от немца не побежит!». А ведь бежал же! И я его не обвиняю. Что он мог сделать – под танки лечь? Уж умереть, так хоть за собой кого-то повести, а так просто отдать жизнь…

Со мной служил Рыбаков Иван из д. Боково, так мы с ним вместе из окружения выбирались. Бежали так, что придёшь сухари взять, а тебя спрашивают – какой дивизии. А в дивизии десять тысяч человек! Да что там дивизия – из какой армии спрашивали. Страшные были потери.

Когда через Дон переправлялись, многое бросить пришлось. Я вот бросил бутылки с жидкостью КС, некоторые винтовки побросали, а один – Голев его звали – ручной пулемёт оставил. А тут в аккурат приказ Сталина вышел – «ни шагу назад». И вот уже выстроили нас, чтобы этого Голева перед строем расстреливать. Заставили его могилу себе копать. А он парнишка щуплый, лет 18 ему было, я не знаю как он вообще этот пулемёт таскал, а уж по воде-то тем более… Ему говорят: «Копай!», он ни в какую, стоит и всё. И вот командир батальона зачитывает: «учитывая его молодость, отменить расстрел» - вроде как его в штрафную. Короче говоря, показуха это была, нам в назиданье. Но мы и рады, конечно, были, что его не расстреляли.

Первое ранение

Потом я стал командиром стрелкового взвода. Приходит ко мне связной из штаба. Он приходит и говорит: «Сейчас мы поедем, поужинаем, с хозяйкой я договорился». Нам приготовила донская казачка, двое детей у неё было, мы ей заплатили немножко. Она говорит: «Ну-ка, покажи твою руку». Вот так руку взяла и говорит: «Ты заболеешь, но войну переживёшь!». И, главное, сказала: «Чтобы мне узнать – правду или нет я тебе сказала – заедь после войны». Я говорю: «Заеду, конечно, лишь бы живым-то остаться!».

 Не успели мы доесть, как заходит связной: вызывают в штаб. Приехали, нам говорят: «Сверьте часы, мы выступаем – 9 км по фронту». И вот мы ночью подошли, утром начали наступать. А снежку сантиметров, может, десять - кукурузное поле, земля промёрзла, лопаточкой нашей сапёрной не окопаешься. Ну, короче, раз поднялись в атаку, другой, третий. Передают: «Командир роты ранен». А я был командир первого взвода, ну и меня ставят командиром роты.

Это было примерно часов в 11, нас ещё было 72 человека. Связался с командиром батальона. Ну, комбат что: «Бери команду, ракету, наступай». А как? Немец на высотке сидит, местность вся простреливается, ни с какой стороны его не возьмёшь. Но нет, надо наступать. Потом меня тоже ранило - где-то часа в 3. Ещё у меня в памяти уловило, что из роты осталось 17 человек. А это ещё было 3 часа, если они снова в атаку пойдут – ничего не останется. Вот как гибли люди! Были и необдуманные наступления – то к празднику, то к победе.

Я помню, как связной меня тащил. Сил у меня уж нет, мороз, во рту всё в крови - разрывная пуля прошла навылет. Дотащил меня, потом не знаю, может, его убили уж, потому что ему на передовую тут же. А нам перед этим привезли машину валенок солдатам, на снегу свалили ночью. А офицерам выдали обыкновенные белые шубы.

И меня спасло это: погон-то на шинели не было, да и шинель не русская какая-то. Там кто-то развернул её и говорит: «Так ведь это офицер, надо бы его как-то спасти, он умирает. Погрейте воды из снегу, да попоите его. Да оттащите от пуль в укрытие». Я вот это ещё помню. А как тащили – не помню. А потом помню опять, как молодая девушка говорит: «Потерпи, родной, я сейчас повозку найду или машина подойдёт» - санинструктор, видимо. А потом вспоминаю уже в госпитале. Это был декабрь 1943 г.

Дружба

После Сталинграда служил я в 109-й дивизии, потом в 5-й Краматорской мотострелковой бригаде. После госпиталя прошёл курсы младших лейтенантов, присвоили мне офицерское звание и стал я уже командиром взвода. Занятия у нас вёл лейтенант Иванченко. Ну что он нам будет рассказывать – все офицеры уже, раненые, завтра на фронт. «Хотите, - говорит, - я вам расскажу, как деревенский паренёк познакомился с городской девушкой?». Так все 12 часов и рассказывал, как у них всё это дело шло. Выставим только часового, чтобы начальство большое нас врасплох не застало и всё. А рассказывал он литературно, прямо так излагал. Только кто зашевелится или закурить хочет – сразу останавливается: «Ну, если вы слушать не будете…» – «Не, всё, ты что, давай!». После ранения вновь вернулся в 109-ю дивизию.

Фронт постоянно двигался, дороги были забиты, так что ехать пришлось на крыше поезда. Со мной ехали два офицера, один из них грузин. Мы над ним ещё подшучивали, мол, плохо вы грузины воюете, не то что сибиряки. А он в ответ: «Да вы посмотрите, какого мы сына вам дали!» - это про Сталина, значит. И вот он однажды говорит: «Завтра поедем в вагоне, за столом будем в карты играть, а, может, и выпивка будет». Мы посмеялись над ним, конечно. А завтра смотрим – и вправду всё это есть. Оказалось, железную дорогу восстанавливала грузинская бригада, вот он с ними и договорился. Ну, а как их смена кончилась, пришлось нам снова на крышу перебираться. Вот такая у них дружба была, у грузин.

Другой раз шли мы с полковником одним, навстречу нам солдат задрипанный. Тот с ним давай обниматься, поговорили на своём языке. Я потом спрашиваю: «Товарищ полковник, разрешите обратиться? Это вы родственника встретили?». – «Нет, - говорит. – Просто я грузин и он грузин» (или осетины они – точно не помню). У русских такого не было, начальство как-то наособицу держалось.

Что война дала, так это дружбу. Такой дружбы, наверное, не было и не будет. У меня были и грузины, и армяне, и евреи – каких только не было. Цель была одна – победа.

Женщины

Я, когда на 60-летии Победы был в Тюмени, посмотрел на выставке окопы, которые там построили. Всё, конечно, сделано по уставу: какая землянка должна быть, сколько накатов, какой окоп. Но на войне, там какой устав, когда всё неожиданно: то танки пошли, то самолёты бомбят. Наша юность в окопах истлела! Но всё же победили, молодцы, народ героический. И я, конечно, отдаю почтение генералам, маршалам, ну и Сталину. Но войну-то выиграл солдат и женщина.

Вот женщины, например, под Сталинградом был случай. Разбомбило паром на Волге, женщина прыгнула с ребёнком, плывёт, а силы уж на исходе. Увидела это девушка-санинструктор, которая раненых вытаскивала, бросается в воду и к ней. Помогла, доплыли до берега. Инструкторше этой 20 лет было, а она уже дважды раненая. Помню как из танков горящих людей вытаскивали, много всего было.

Бедные эти женщины – и на фронте, и в тылу! На них всё лежало. В МТС ведь тоже  девчонки работали. А что за машины были раньше? Колёсник-трактор ХТЗ, да СТЗ, да комбайн «Коммунар». Это сиденье железное, всем ветрам открытое. А на комбайне, на мостике стоит она. А после войны?! Вот был у нас Коротаев Кузьма, он без обеих ног вернулся. Так его жену, что с ним 50 лет прожила, наградить было надо!

И вот сейчас даже, мне вот две пенсии дают – я не обижаюсь; мы же к хорошему не привыкли, к богатству, к роскоши. А вот им, женщинам, ничего - какую-то сотню рублей и то ещё не всем дают. Вот, за них мне обидно. Я бы вот, будь моя воля, так Путину сказал: «Владимир Владимирович, всё же найдите деньги и помогите труженикам тыла, этим женщинам, старухам. Скрасьте их последние дни жизни на земле – немножко хоть полегче!». Но это я так думаю, а они по-другому. Не найдут денег.

Правильная война

После Сталинграда многое изменилось. Ясско-Кишинёвская операция шла уже совсем по-другому. Мы наступали от Григориополя, возле Тирасполя. Наступление готовилось как по уставу. Самолёты обработали, артиллерия сыграла по передовой (пушки едва ли не в пяти метрах друг от друга стояли), потом танки пошли. Мы немца-то почти и не встретили, выбили его до нас. Вот это война правильная, уж тогда легче стало.

В состав полка входили: рота автоматчиков, рота противотанковых ружей, рота связи и медсанрота. Я был в 312-м полку. Учились и воевали мы первое время с винтовками образца 1898 года, калибр 7,62. Куда с ней против автомата! Наступаем с этими винтовочками на сопку, а немец бьёт очередями… Потом уже автоматы появились. А уж потом «Катюша» появилась, она нам очень помогла.

Это имя даже немцы выучили. Помню, стояли мы как-то в Румынии на реке, немец близко был, а по реке-то слыхать хорошо. Немец кричит: «Рус, слушай, мы вашу «Катюшу» заведём» – пластинку, значит. Но это уже в 1944-м было, когда война другой оборот приняла. После Сталинграда нам легче стало. Когда по Румынии шли, так ругались даже: «Где он, немец?! Хоть бы задержаться» - потому что они всё отступали, а мы догоняли, отдохнуть некогда было. Мы-то шли с ружьями противотанковыми, так у нас хоть повозки были. А солдаты, те через 80 км уж портянки сносили. Мы с ними менялись периодически – то они едут, то мы. Там я однажды видел, как наш солдат обыскивал румын, сложивших на землю винтовки. Часы искал. Я ещё удивился, как он боится – их же много, а он один.

В Будапеште меня снова ранили. Четыре месяца лежал в госпитале в Сегете, успел даже мадьярский подучить. Хирург из меня пулю вырезал и зашил в рубаху нательную: «Пуля немецкая, будет тебе на память – храни её». Да я молодой был, разве что понимал? Так и потерялась где-то.

Катюша

То мы немцев выбьем, то они позицию займут. Приведу такой случай. Как-то раз наступал немец, свои окопы оставили. Потом нам подкрепление подбросили, мы опять в наступление пошли. Заходим в свой окоп, а там спит наш солдат – дело-то ночью было. Мы его разбудили: «Ты что?!» – «А что?» – «Тут же немец был!» – «Какой немец?». Он до того измученный был, что заснул и знать ничего не знал, никто на него не наткнулся.

С бомбёжкой был случай. Пошли мы за водой с котелками, а тут «мессер» летит – прямо на нас. Очередь дал из пулемёта, мы с винтовками на землю пали, даже не пали – воздухом нас прижало. Я голову поднял, смотрю – в кабине самолёта немец сидит. Рыжий, упитанный такой, молодой – смеётся над нами, голову склонил. Три котелка нам прострелил. Мы ему в хвост потом постреляли из винтовок, да что там…

У немцев порядок был такой: «Рама» или там «Фоккевульф» облетели, засняли – мы уж знали, что жди бомбёжку. Как-то раз приехал я в полк оформляться – я уже офицером был. И тут самолёты налетели – 18 штук. Какое уж тут оформление, все бежать! Мы с другом, с которым вместе прибыли, в окоп прыгнули. Вот немец в пике идёт – мы к одной стенке бросились, из пике выходит – мы к другой, чтобы пули-то нас не достали. Мы даже оружия получить не успели. Все побежали, командир дивизии на своём «Виллисе» влетает: «Братцы, зам мной!» - мы остановились, залегли. И тут я впервые увидел «Катюшу». Их там три стояло, батарея, видимо. Как она сыграла, как пошли снаряды – какой уж там немец, он сразу ушёл. И мы опять в наступление пошли. А «Катюша», когда стреляет, то сжигает всё на 40 метров позади себя. Хорошо, я тогда сбоку залёг. Если бы сзади стоял – меня бы уж сейчас в живых не было.

Добрый командир

В наступление шли обычно утром, хотя бывало и ночью. Приходилось даже кричать «Ура!», не вылезая из окопа. Ночью комбат звонит: «Вперёд, вперёд!». А ночью наступать, это совсем опасно. Мы вроде «Ура!» кричим, а сами… Куда «вперёд», если у меня девять «карандашей» осталось! Это солдат так называли – не штыки, а «карандаши». У частей тоже свои позывные, у моего взвода, например, был позывной «Звезда».

Многое зависит от доброго командира. Был, например, такой случай. Я тогда уже противотанковым взводом командовал, при командире полка находились. И вот ситуация: восемь «тигров» вышли и встали на чистом месте, метров 200-400 до них. Пехота наша, понятное дело, залегла. Вызывает меня командир полка: «Перемибеда, видишь танки? Подбей хоть взводом хоть один «тигр» – Героя дадим». Приказы не обсуждают. А куда там с нашими пушечками 45-мм! Он только засёк, как дал из танка – колёса кверху.

Прихожу к ребятам: вот так и так. А сам уж думаю: ну всё, прощай, Родина. Ну что делать, собрались идти. Опять прибегает связной: «К командиру полка». Я пришёл, он говорит: «Я с командиром дивизии разговаривал. Придёт пушка 76-мм. Чего я вас буду губить?! Отставить». И правду, привезли на машине пушку длинноствольную, она с первого выстрела один танк подбила, остальные развернулись и ушли. А так бы мы из ружья-то – это ж надо в щель попасть, а где там попадёшь! Вот такой был у нас командир. А ведь мог погубить и всё – что ему скажут? Война…

Война всё спишет

В Кантемировке, когда стояла там наша мотострелковая бригада, две девки как-то привели итальянца, говорят, хочет сдаться в плен. А нас совсем мало осталось, человек одиннадцать. Проходит какое-то время, командир говорит: «Расстреляйте этого итальянца». Какой там плен?! Проходит ещё немного времени: «Расстрелять этих девчонок». Вот и всё. А они, дуры, зачем его привели? Командир побоялся, что это они разведчика какого-то привели. Ну, война есть война. Прав он, не прав – там не обсуждается.

Когда освобождаешь населённый пункт, встречают, прежде всего, подростки. Эти уж точно скажут – есть немец или нет. Однажды, помню, только вошли, вдруг перед нами метрах в ста девка какая-то бежит через улицу. Ребята местные говорят: «О, она с немцами…». Мы тут, значит, кровь проливали, а она… чиркнули из автомата и всё. Кто там осудит? Никто и знать-то не будет. Не то что рядового, командира убей… Всякое бывало. Это же страшное дело – война.

Эмигранты

Довелось и в Европе русских повстречать. Когда Белград брали, в моём взводе уже мало народу осталось – человек 17, наверное, на сопке залегло. Подкрепления нет, а немец всё бьёт и бьёт. Патроны кончаются, уже из ракетниц стреляли. Нам говорят: «Держитесь до темноты, тогда пришлём подкрепление». Страшный был бой.

А потом в Белграде подходит к нам русский, Никитой звать, и говорит: «Буду с вами воевать, хочу в Россию вернуться». А он эмигрировал когда-то. «У меня, - говорит, - только в Воронежской области сестра осталась, больше никого нет. Я живу в Белграде, дом у меня прекрасный. Но здесь я голубь среди ворон или ворона среди голубей, мне хочется в Россию». Ну а людей не хватает, мне командир батальона говорит: «Возьми его. Дай ему оружие, пусть окопчик  займёт. А если что, вы его «снимете». Боимся же, может, он провокатор?

Ну, ладно. Немец когда пошёл в атаку, так этот Никита во весь рост встал – как его не убило тогда, понятия не имею. В общем, убедились мы, что правду он говорит. Он говорит: «Я с вами и буду воевать». Но тут дошло это до командира полка, а он-то уж побольше законов знает, давай кричать: «Да вы что! Это же надо через посольство, да тут столько». Запретил, в общем. Тот заплакал даже. Мы ему написали бумагу, описали как он воевал – уж не знаю, помогло ему это или нет?

В Румынии пришла к нам однажды женщина: «Здравствуйте, ясны соколы!». А мы уж русского языка-то сколько не слышали. «Вы русская?» - «Русская! - а сама солидная баба такая. – Я бежала после революции. Я к вам сейчас своих четырёх дочерей приведу – пусть они на вас хоть посмотрят». Пришли дочки, но они уже русского языка не знают. «Я их, - говорит, - учу-учу, да всё без толку».

Дом

Войну я закончил младшим лейтенантом в г. Баден (Австрия), в 60 км от Вены. Демобилизовался же в начале 1946 года из г. Констанца (Румыния), города на берегу Чёрного моря. Приехал в Сибирь в гимнастёрочке, а тут морозы уже. Встал на учёт, получил 9 кг хлеба. А дома что – две сестры, брат, да мать больная. Взялся я обучать допризывников – 1925-1926-го годов рождения. Прошёл месяц, второй, а я всё без работы нормальной. Обратно в трактористы меня уже не тянет – я уже мир повидал, хочется чего получше. Устроился военруком в школу. Потом перевёлся в Боково, где семилетку кончал, поработал там.

Женился не сразу – всё думал, да выбирал. До войны-то девчонок хватало, да многое изменило война – глаза-то она нам открыла. Что мы раньше были – деревня?! Помню, плыл я по Дунаю на пароходе, такого насмотрелся! У нас-то, в Петрово, хоть речка и была, купались, так куда там – леса да поля, копай, поливай. А тут повсюду пляжи, народ лежит, отдыхает. Не только мы, само государство наше шагнуло вперёд после той войны!

Потом окончил техникум физкультурный в Омске. Поработал три года, а потом думаю: да хватит уже ломаться, ранение всё-таки давало о себе знать. И тут попалась мне возможность устроиться в банк. Я там освоился, окончил со временем Московский учётно-кредитный банковский техникум, да так в банке 33 года и отработал до самой пенсии.

Брат Алексей

Родился я в 1925 году, там же, где и Николай – в д. Петровой. В апреле 1943 года забрали меня в армию и отправили сначала в Омск, потом в Бердские лагеря в Новосибирской области. Шесть месяцев мы там пробыли, а потом поехали на фронт. Определили меня в пехоту, вторым номером станкового пулемёта. По дороге остановили в районе Пензы, возле села Охоны, опять учили шесть месяцев. Вот там я уже попал в зенитную артиллерию, на 85-миллиметровое орудие.

В первый бой вступил под Львовом. Оттуда и пошёл на запад: Украина, Польша, Германия. 68-я зенитно-артиллерийская дивизия 4-й танковой армии – нас всегда на самые трудные участки бросали. Зенитка она же по горизонтали стреляла на 16 км, а по самолётам – «в потолок» - на 10,5. Когда появились немецкие «тигры», стали выдавать подкалиберные снаряды, так что броню «тигриную» мы пробивали насквозь. Так полтора года на передовой и прослужил.

Закончил взятием Берлина и освобождением Праги. Правда, потом пришлось ещё четыре года служить – до 1949-го. Потому что старшие возраста уже демобилизовали, а нас должен был сменить 1928-й год – пока там очередь дошла. Последние три года дослуживал в Германии.

Поначалу вернулся в родную деревню, да только надолго там не задержался. В армии-то я на шофёра выучился, два года баранку покрутил, а тут – ни машин, ничего нет. Поступил шофёром в МТС, но машины пришли старые, все разбитые – ГАЗ «А» первого выпуска. Три месяца я с ними мучался – то одно отвалится, то другое, а тут ещё посевная. В общем, ушёл я оттуда. Только далеко-то не уйдёшь – надо паспорт в колхозе брать, а кто же тебе его даст? Я сказал, что хочу поехать на курсы комбайнёров, чтобы потом снова в колхозе работать. Тогда отпустили. А время было трудное, в колхозах не платили ничего, жили впроголодь. Так я вырвался на железную дорогу и там уже работал до самой пенсии – в военизированной охране на станции Вагай. Воровство после войны было страшное – вагоны проламывали, контейнеры разбивали, технику обворовывали. Трудные были годы.

Про войну я мало что помню. В каких частях служил, кто командовал – надо было записывать, так я думал, что уж не пригодится мне. Думал, что долго не проживу. Две зимы на фронте, на передовой, да всё в поле. Мы же, артиллеристы, в избы не заходили, нам обзор нужен. Одежда намокнет, так на тебе и высохнет. Да ещё обувь всегда малая – у меня большой размер был, редкий. Вот я и думал, что от простуд этих долго не наживу. А вот ишь как пришлось…

Фото Николая Перемибеды и его брата Алексея можно увидеть здесь.

P.S. Похоже, «юбилейный»[xiii] год выдался оказался щедрым на машаровские находки. Неутомимая Юлия Соловьёва волею всё того же случая установила на днях дату кончины дяди Николая Дмитриевича – Виссариона Епифаньевича Машарова. Брат отца тюменского промышленника скончался 22 января 1893 г., в возрасте 40 лет, от чахотки и был погребён на «градском кладбище» (то есть на Текутьевском). На тот момент он всё ещё числился крестьянином Екатеринбургского уезда Шайтанской волости.[xiv]

Ложка дёгтя. Книгу автору пришлось издавать за свой счёт, поскольку больше она никому оказалась не нужна. Поочерёдно ему отказали: мэр города Куйвашев (зачислен в президентский кадровый резерв, но, увы, пока не забран на повышение), председатель гор. думы Медведев, зам. губернатора Сарычев, директор департамента информационной политики Тюменской области Новопашин + несколько банкиров.

Мотивация властей:

1) Это никому неинтересно. "Зачем тюменцам читать о тюменцах, да ещё 90-летней давности?!". Без комментариев.

2) У них кризис.

В итоге автор издал книжку за своё счёт в типографии нефтегазового университета, где он и преподаёт. Цена вопроса - 16 тыс. руб. Хорошо, что у него они были. Жаль, что их не было ни у г. Тюмени, ни у Тюменской области. Хотя я думаю, что примерно столько стоит один плафон любого из тех помпезных фонарей, что сейчас устанавливаются на центральной улице. Либо квадратный метр гранитной плитки, которой выкладывается всё та же магистраль. Либо один баннер с надписью: "Тюмень - лучший город Земли". Либо... продолжать можно бесконечно. Ну, да бог с ними. А вот и книга (её обложка). Само издание можно приобрести в магазине "Знание" на ул. Володарского. Тираж - 200 экз., из них 60 забрали ещё в типографии. В общем, кому интересно - поспешите. Цена - порядка 200 руб.

Далее - фоторепортаж в фотоальбоме.

(по материалам переписи населения 1897 г.)

---

[1] Первая всеобщая перепись населения Российской империи. 1897 год. LXXVIII. Тобольская губерния. СПб., 1905. С. XXX.

[2] Там же. С. XXXII.

[3] Там же. С. 2-3.

[4] Население // Еврейская энциклопедия. Т. XI- СПб, б/г (репринт 1991 г.). С. 536-538.

[5] Обзор Тобольской губернии за 1883 г. (приложение к всеподданнейшему отчёту). б/г, б/и. С. 5.

[6] Обзор Тобольской губернии за 1884 г. (приложение к всеподданнейшему отчёту). б/г, б/и. С. 6.

[7] Обзор Тобольской губернии за 1885 г. (приложение к всеподданнейшему отчёту). б/г, б/и С. 5.

[8] Обзор Тобольской губернии за 1888 г. (приложение к всеподданнейшему отчёту). б/г, б/и. С. 6.

[9] Обзор Тобольской губернии за 1899 г. (приложение к всеподданнейшему отчёту). Тобольск, 1900. приложение 1-е.

[10] Первая всеобщая… С. XXX.                      

[11] Там же. С. XLIII.

[12] Там же. С. 2-3.

[13] Там же. С. 74-75.

[14] В целом среди еврейского населения, проживающего вне черты оседлости, было характерно несколько иное соотношение полов: 53,5 % мужчин и 46,5 % женщин //Население // Еврейская энциклопедия. Т. XI- СПб, б/г (репринт 1991 г.). С. 541-542.

[15]Первая всеобщая… С. 74-75.

[16] Там же. С. 82-85.

[17] Там же.

[18] Там же. С. 86-87.

[19] Там же. С. 102-105.

[20] Снижение смертности у еврейского населения наметилось ещё в XVIII в., а в XIX в. становится общим явлением для еврейских общин всей Европы. Уровень смертности у евреев всегда был ниже, чем у окружавшего их нееврейского населения //Демография //Краткая еврейская энциклопедия. Т. 2. Иерусалим, 1982. С. 322.

[21] Движение населения в Европейской России и в двух губерниях Сибири: Енисейской и Тобольской за 1902 г. СПб., 1907. С. XXII.

<div id]]> 1  

 

Вероятно, главной проблемой еврейского народа со времени его проживания в диаспоре была отчуждённость от окружавшего населения, взаимное неприятие между еврейской общиной и окружающим миром. Одной из причин этого антагонизма является то, что на протяжении многих столетий евреи были лишены возможности заниматься земледельческим трудом, то есть тем видом деятельности, который вплоть до сер. XX века воспринимался большинством населения как единственно достойный и честный. В России власти несколько раз предпринимали попытки решить эту проблему. Однако каждый раз они натыкались на непреодолимое скрытое сопротивление местных властей, усугублявшееся традиционным разворовыванием отпущенных на эти цели казённых денег. Было очевидно, что в этой ситуации эффективное решение вопроса невозможно.

Революции 1917 г. принесли освобождение еврейскому населению Российской империи - в отношении него были отменены все правовые ограничения, число которых достигало нескольких сотен. 1920-е гг. стали временем национального подъёма российского еврейства: возникали еврейские общества, театры, школы, институты. Встал вопрос и о «преодолении нетрудового прошлого» значительной части еврейского населения. В частности решено было реализовать уже на социалистической основе широкомасштабную программу аграризации еврейского населения страны. С этой целью в 1925 г. было создано Общество по землеустройству трудящихся евреев (ОЗЕТ).

Довольно скоро отделение ОЗЕТ появилось и в Тюмени. Примечательно, что произошло это не в приказном порядке, а по инициативе, исходившей от еврейской интеллигенции города. В «Отчёте о работе Окружного Правления ОЗЕТ за время 1 год и 4 месяца» утверждается следующее: «никакого официального отношения из областного и центрального комитетов ОЗЕТа не было послано, а частным путём один из членов областного ОЗЕТа написал письмо к гр. Альтшуллер, который собрал вокруг себя знакомых и в частной квартире состоялось 1-е организационное заседание оргбюро ОЗЕТа 16 февраля 1928 г.»[1]. Упомянутый Израиль Леонтьевич Альтшуллер был одним из лидеров еврейской общины города ещё в дореволюционное время, когда он занимался торговлей часовыми и ювелирными изделиями. Ко времени создания отделения ОЗЕТ 80-летний Альтшуллер являлся старостой Тюменской синагоги[2].

Инициативная группа состояла из семи человек, трое из которых входили в состав правления еврейской религиозной общины города. Это были: Альтшуллер - идейный вдохновитель проекта, Морей Семёнович Каган, ставший позднее председателем оргбюро, и Альтер Самуилович Альтерман - секретарь организации. Ещё двое членов группы имели явно непролетарское происхождение - один из них был торговцем, лишённым избирательных прав, второй именовался безработным. И только двое самых молодых участников группы были членами ВКП(б).

Первоначально деятельность тюменской организации была довольно стихийна и в малой степени формализована. Предполагалось привлечь к работе по землеустройству всё еврейское население края, а не только так называемый «пролетарский элемент». Участие в деятельности ОЗЕТа неевреев не предполагалось. По всей вероятности, призыв энтузиастов нашёл достаточно широкий отклик в еврейской общине города, поскольку на следующее крупное собрание, состоявшееся 4 марта, явилось 87 чел., притом, что общая численность общины не превышала 300 чел. Тогда же было избрано оргбюро и начаты переговоры с советскими органами о выделении земельного участка для организации еврейских земледельческих поселений. Вскоре состоялась поездка Кагана в Ялуторовск, результатом которой стало создание ялуторовского отделения. Число ячеек и отделений тюменской организации быстро росло - они появились в Новой Заимке и Нижней Тавде.

Началась успешная работа по комплектованию групп семей, принявших решение о переходе к земледельческому труду. Уже 28 марта 1928 г. оргбюро сообщает Центральному правлению ОЗЕТ о существовании такой группы из 10 чел. Причём в своих сообщениях тюменское оргбюро неоднократно подчёркивает, что речь идёт о людях, «ликвидировавших своё торговое дело»[3]. Однако довольно скоро стало ясно, что реализация главной задачи ОЗЕТа сопряжена с многочисленными трудностями. Советские органы не предлагали организации приемлемого земельного участка для создания поселений. Так вместо запрашиваемой группой Ульяновской заимки площадью 171 га, расположенной в 8 верстах от Тюмени, земельное управление предложило Голубихинский участок площадью 80 га на оз. Чаша в 180 верстах от Тюмени и 30 верстах от с. Омутинское[4]. Неудивительно, что переселенцы, будучи коренными горожанами, не испытывали желания забираться далеко в сельскую глубинку.

Другой проблемой стало финансовое обеспечение программы. Для обустройства на новом месте переселенцам нужны были ссуды, помощь в приобретении сельхозинвентаря, налоговые льготы. Лидер инициативной группы первых переселенцев И.А. Цукасов писал 19 марта 1928 г., что им нужно «не менее 9100 руб. для 6 членов и вновь прибывающим по 2000 руб.», причём «наибольшая помощь должна быть оказана в марте-апреле в сумме около 5600 руб. и далее по 1000 руб. ежемесячно»[5]. Из этого же письма мы узнаём, что у шести семей первопроходцев набралось в общей сложности 3000 руб., при этом одна или две семьи вовсе не имел средств.

Тюменское отделение не раз запрашивало Центральное Правление по данному вопросу, но всегда получало стандартные ответы, суть которых сводилась к тому, что: «рассчитывать на материальную поддержку ЦПО не приходится»[6]. Таким образом, единственным подспорьем для переселенцев должна была стать ссуда от окружного земельного управления в размере 300 руб. на семью, выдаваемая на 10 лет.

Кроме того, по всей видимости, имело место и скрытое сопротивление деятельности общества со стороны местных представителей власти, объяснявшееся достаточно широко распространёнными антисемитскими настроениями[7]. Сообщилось, в частности, что при распространении лотерейных билетов ОЗЕТа в Ялуторовске местный коммунист, заворготделом селькредсоюза Моргунов открыто заявил: «Я такой нации не хочу помогать»[8].

Тем не менее, определённые успехи были достигнуты. Так в мае 1928 г. в ст. Маслянской, Ишимского района был организован колхоз «Энергия», прикреплённый к Уралоблозету. К марту 1929 г. в коллективе трудилось 34 семьи, в его распоряжении находилось два собственных дома, 80 голов дойного скота, трактор и несколько сотен гектаров земли. Руководство тюменского отделения постановило рекомендовать всем изъявляющим желание к переходу на землю вступить в данный колхоз[9]. Об отношении к коллективу со стороны местных органов власти можно судить по документам, в которых правление Уралозета заявляет о необходимости выявления тех, по вине кого «работа коллектива тормозилась в течение длительного периода времени, благодаря дискредитированию его некоторыми враждебно настроенными элементами в г. Ишиме»[10].

Год спустя, в мае 1929 г. под Ялуторовском был создан второй еврейский колхоз, получивший название «ОЗЕТ». Членами его стали восемь семей, поселившиеся на Первухинском земельном участке в 12 верстах от Ялуторовска[11]. Однако уже в июле того же года правление Тюменского окружного отделения ОЗЕТ вынуждено было рассматривать вопрос об организации поддержки колхозу, поскольку Ялуторовский райисполком тормозил закрепление за коллективом данного участка, ссылаясь на его небольшую площадь[12]. Финал, по всей видимости, был довольно плачевен. В сентябре того же года от имени окружного земельного управления, Ялуторовского райисполкома и Тюменского отделения ОЗЕТ командиру отделения 7-го полка связи Антонову был выдан документ, в соответствии с которым для демобилизованных красноармейцев полка предоставлялся земельный участок в Авазбакеевской даче разверстания, предназначенный первоначально для коллектива «ОЗЕТ». Условием предоставления участка было выделении земли и «оставшимся членам колхоза «ОЗЕТ» с слиянием в один колхоз». При этом также упоминается о некоем колхозе «Труд евреев» - возможно, ещё одном еврейском сельскохозяйственном коллективе края[13].

Все названные факторы обусловили скорое и резкое падение интереса к организации землеустройства со стороны даже руководства тюменского отделения ОЗЕТ. Эта тема всё реже и реже встречается в протоколах собраний, постановлениях и обращениях. На 1 марта 1930 г. в двух еврейских колхозах трудилось всего 14 семей. При этом представители правления в течение года всего лишь дважды выезжали в эти коллективы. И это несмотря на то, что за истекший год новых переселенцев зарегистрировано в отделении не было[14].

За период с 1 марта 1928 по 1 марта 1929 гг. расходы отделения по статье «помощь переселенцам» составили всего 41 руб. при общем бюджете в 844 руб. 32 коп. (для сравнения - оплата труда секретаря составила 185 руб.). За аналогичный период с 1929 по 1930 гг. эта сумма сократилась до 3 руб., при общем бюджете в 261 руб. 12 коп.[15] В смете расходов на 1930 г. по статье «культурное обслуживание колхозов и шефство» выделялось 24 руб., в то время как на подписку планировалось потратить 36, а на устройство вечеров - 60 руб[16]. Именно организация вечеров, чтение лекций на тему антисемитизма, как орудия классовой борьбы буржуазии, а также распространение билетов всевозможных займов и лотерей становится главной задачей тюменского отделения ОЗЕТ.

В рамках всесоюзной кампании в тюменском отделении с кон. 1929 - нач.1930 гг. начинается активная перестройка деятельности общества. Численность его резко возрастает за счёт массового вступления в него нееврейского населения: так с 1 января 1929 по 1 марта 1930 гг. число неевреев-членов ОЗЕТ возросло с 33 до 661, в то время как число евреев-членов организации сократилось с 94 до 73 человек после исключения «непролетарских элементов»[17]. Устанавливается полный контроль за деятельностью отделения со стороны местных партийных органов. Само общество переезжает в здание Тюменского окружкома ВКП(б) по ул. Республики, 25[18].

К тому же начиналась коллективизация, уже 16 ноября 1929 г. Центральное правление ОЗЕТ проводит заседание, в ходе которого рассматривалось положение, сложившееся в еврейских колхозах Омской области вследствие злоупотреблений во время чисток[19].

Окончательно же похоронило идею организации еврейских земледельческих коллективов заявление Центрального правления ОЗЕТ, сделанное 18 января 1930 г. В нём утверждалось, что: «при проводимой в настоящее время сплошной коллективизации нецелесообразно организовывать отдельные еврейские колхозы в местностях, где нет компактных масс еврейской бедноты и где не ведётся работа по заселению этой беднотой сплошных земельных массивов. В таких районах Озет должен содействовать вовлечению трудящихся евреев в общие интернациональные коллективы»[20]. Страна стояла на пороге «большого перелома» и ей было не до еврейских земледельцев.

Станислав Белов

[1] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 6. Л. 18.

[2] Подробнее см.: Белов С.Л. Альтшуллеры.

[3] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 11. Л. 11.

[4] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 11. Л. 2.

[5] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 11. 1 - 1, об.

[6] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 3. Л. 7.

[7] Подробнее см.: Белов С.Л. Антисемитизм в Тюменском крае в 1920-е годы

[8] «Такой нации не хочу помогать» //Красное знамя. 1928. 21 марта.

[9] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 5. Л. 47, об.

[10] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 18. Л. 5.

[11] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 5. Л. 60.

[12] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 21. Л. 4, об.

[13] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 19. Л. 27.

[14] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 19. Л. 95.

[15] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 10. Л. 9-10.

[16] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 23. Л. 15.

[17] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 19. Л. 97.

[18] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 10. Л. 57.

[19] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 18. Л. 11, об. – 12.

[20] ГАТО. Ф. 33. Оп. 1. Д. 24. Л. 31.

]]> 0 Это цитата сообщения Падунский Оригинальное сообщениеОб этом стоит помнить...

Год назад я писал, что мой брат нашёл сведения о нашем дяде, Павле Фёдоровиче, считавшемся пропавшим без вести и погибшем в немецком плену 22 февраля 1942 года. Он воевал в составе экипажа танка БТ-2 (быстроходный танк – 2).

Этот танк создан в 1931 году на основе документации и двух экземпляров танка М.1940 американского конструктора Д. Кристи. Всего до войны выпущено 620 машин, из них 350 были вооружены только 7,62 мм пулемётами ДТ. Именно на таком воевал Павел. Боекомплект - 2709 патронов. Этого хватает на несколько минут боя. Броня защищала только от пуль стрелкового оружия и осколков снарядов и мин малого и среднего калибра. Экипаж 2 человека.

Средняя скорость танка составляла 22-25 км/час. Сняв гусеницы, он мог передвигаться по дорогам с твёрдым покрытием с той же средней скоростью. Хотя на учениях он показывал лучшие результаты, да и вообще, мог прыгать через препятствия шириной до 40 (!) метров. Но то на учениях. А вот в условиях реального боя…

Что ещё можно сказать? Павел служил в составе Киевского особого военного округа, на западной границе. В дивизии был 1 (один) танковый полк, состоявший из 7 (семи) танков этого типа. В бой вступили 22 июня. 8 июля Павел попал в плен.

К осени 1941 года большинство танков БТ-2 было потеряно.



_____
фото: http://bronetehnika.narod.ru/bt2/bt2_13.jpg]]> 0  Историю делают люди, а потому судьба каждого из нас – уже история. В своё время в собрание Тюменского областного краеведческого музея поступили материалы, поведавшие об истории одной семьи, жившей в нашем городе на рубеже XIX – XX веков. Историю обыкновенную и в то же время необычную. Герои её – простые люди, не занимавшие высоких постов. Они не «творили» историю, они просто жили и история сама «прошла» по их судьбе. Поведала нам об этом Альбина Геннадьевна Пахомова, потомок героев нашего повествования.

 

Купеческая дочь

Тюмень, как известно, была в то время городом торговым, купеческим. Большую роль в жизни города играли старообрядцы. Особенно много было их среди тюменских предпринимателей. Вековые преследования сплотили старовеческую общину, члены которой поддерживали и защищали друг друга. Так, в обычае было брать на воспитание сирот, оставшихся без попечения родственников. Богатые староверы принимали их в свои семьи и воспитывали как родных детей – давали образование, обеспечивали приданым и стартовым капиталом для основания своего дела.

Именно так сложилась жизнь Екатерины Евгеньевны Игошиной, бабушки нашей рассказчицы. Потеряв в юные годы родителей, она нашла приют в доме купца 2-й гильдии Петра Фёдоровича Богданова, тюменского старовера, занимавшегося мясной торговлей. Воспитывали её как родную дочь с вытекающими из этого правами и обязанностями. Так, рано утром Екатерина шла в мясную лавку своих приёмных родителей и отпускала товар кухаркам из богатых домов, которые отправлялись в это время за продуктами.

Шли годы, девушка взрослела и уже достигла того возраста, когда по всем понятиям того времени должна была покинуть выйти замуж и родительский дом. Богдановы и здесь позаботились о своей воспитаннице, обеспечив её не только приданым, но и подобрав достойную партию – человека богатого, основательного, но… очень немолодого. Однако «невеста», согласия которой никто не спрашивал, оказалась девушкой с характером и на родительское решение ответила единственным доступным ей способом – сбежала из дома. Бросив приданое, порвав с воспитавшей её семьёй и отринув обеспеченное будущее, Екатерина бежала… с рубщиком мяса из лавки Богдановых, вятским крестьянином по имени Николай.

Мы можем лишь предполагать, как искала своё место в жизни молодая семья, какие лишения довелось ей перенести. Известно лишь, что, добравшись до Николаевска-на-Амуре, беглецы осели и занялись ловлей и продажей рыбы. На этом занятии им удалось сколотить определённое состояние и, если бы не русско-японская война, вряд ли Игошины когда-нибудь покинули бы эти края. Но, по словам Альбины Геннадьевны, «бабушка была человеком робким, пугливым» и вскоре после начала боевых действий приняла решение о новом переезде.

Так Екатерина Евгеньевна и Николай Лукич оказались в Екатеринбурге. Впрочем, и здесь они задержались сравнительное ненадолго: первые революционные волнения стали причиной нового, последнего переезда – Игошины вернулись в Тюмень. Устроившись на новом-старом месте, они относительно спокойно прожили до 1938 года. Следующая часть семейной истории связана уже с их дочерью Августой, точнее, с её мужем - Геннадием Андреевичем Колбиным.

 

Богдановы: легенды и факты

К сожалению, у меня не было возможности (как обычно, не хватило времени) проверить, уточнить и дополнить семейную легенду. Поэтому к числу исторически достоверных фактов, имеющих документальное подтверждение, с уверенностью можно отнести лишь следующее. В 1897 г. Пётр Фёдорович Богданов был купцом 2-й гильдии и занимался мясной торговлей[1]. Проживал он с семейством в доме на углу улиц Голицынской, 5 и Ялуторовской, 1, ныне не сохранившемся. В 1903 г. Пётр Фёдорович фигурирует в документах как тюменский мещанин, недвижимое имущество которого оценивалось в 4,5 тыс. руб. В 1911 г. эта цифра составила 5,31 тыс. руб., в 1912 г. – 5 тыс. руб., в 1915 г. – 5,31 тыс. руб.[2] Большего мы пока сказать не можем.

 

Ошибка машиниста

Передо мной – пожелтевшие листки бумаги: две справки, конверт и одно письмо. Это единственные свидетели большой человеческой трагедии, разыгравшейся в январе 1938 г. в обычной тюменской семье. Альбина Геннадьевна была ещё слишком мала, чтобы что-то помнить, и по большей части пересказывает слова матери, услышанные позднее. Впрочем, документы говорят сами за себя. Дадим им слово. Орфография оригиналов сохраняется. Все документы и фотографии переданы Альбиной Геннадьевной в дар Тюменскому областному краеведческому музею.

 

Приложения

 

№ 1

В пленум Верховного суда СССР от Колбиной А.Н. г. Тюмень, Каширская, 5

 

Заявление

Прошу Пленум Верховного суда Союза Советских Социалистических республик рассмотреть моё заявление, и отменить приговор моему мужу Колбину Геннадию Андреевичу, работавшему машинистом депо Тюмень, и арестованному 17 января 1938 г.

Обвинительного акта на руках я не имею. В течение двух лет писала жалобы, просила рассмотреть дело мужа. 14/IX сентября получила ответ от главного прокурора транспорта за № 15у1610789 от 6/IX-40 года, где значится, что моя жалоба оставлена без удовлетворения.

Мужу дали 10 лет. Он работал машинистом на пассажирских поездах. Его социальное происхождение: сын рабочего, пенсионера-железнодорожника. Благодаря Советской власти этот Геннадий получил образование и стал водить пассажирские поезда. К работе он относился честно и аккуратно, за безаварийные поездки был премирован наркомовской премией. 5/IX-38 г. ему поручили вести дозорный поезд № 1. Он с гордостью заявил семье о том, что поедет с дозорным поездом. Целый день он был в депо, машина была на промывке. Только вечером пришёл домой за продуктами и снова в депо. Дорогой во время следования у него[3] машины выпала задняя буферная тарелка. Стержень упал на стрелке, стрелочница его подняла.

Мужа сняли из машинистов в пом. дежурного по депо, а спустя 5 месяц. его в январе 17 числа арестовали. Судили в Свердловске. Отправили в лагеря, в какие – мне ничего неизвестно. Сама я работаю в школе. Я член ВЛКСМ. Я призвана воспитывать молодое поколение в духе коммунизма. И я это выполняю. Мои дети (их двое – 3 и 4 лет) посещают детский садик. Все переживания отразились на моём здоровье. Я ослабила питание и в 1939 г. заболела туберкулёзом лёгких в открытой форме, в стадии распада справа.

Я вместе со своими детьми прошу пленум Верховного Суда СССР отменить приговор моему мужу и отцу, и пересмотреть его дело основательно. Зарплату я получаю 250 р., а на моём иждивении 3 чел. (2 детей, мать и сама – 4). Мне хочется поправиться, жить и работать для блага нашей великой родины. Мне хочется, чтобы мой муж и отец моих детей смыл с себя позорное пятно врага народа и честно трудился, принося пользу государству. Он переживал морально, что его сняли из машинистов. Паровозу он посвящал всё своё свободное время. Он заботился о нём, а машина давала ему большую экономию угля. Он сам устроил на паровозе паровое отопление. Он приводил свой паровоз в культурный вид. Помощники, работающие с мужем овладевали сложной техникой локомотива, и под руководством мужа выходили машинистами.

Прошу пленум Верховного Суда СССР учесть всё изложенное мною, принимая во внимание мою болезнь и материальной положение, пересмотреть дело мужа и отменить приговор. Я думаю, что советское правосудие разберётся в деле, учтёт, что мой муж был советский машинист, воспитанный советской школой, рос он в коллективе, жил в общежитии, работал машинистом пассажирских поездов, не имел аварий.

Его брат машинист I класса. Потерял глаз на транспорте, работал честно и добросовестно. Водил все поезда особой важности. Несколько раз предупреждал крушения, за что имеет ряд благодарностей и премий, как от начальника дороги, так и от нашего любимого наркома Л.М. Кагановича. И в настоящее время он работает тяговым диспетчером.

Жду вашего, удовлетворяющего меня ответа. Я надеюсь, что наши дети будут воспитываться мною (пока хватит моего здоровья) и моим мужем, ибо совместное воспитание детей очень ценно для них.

Приближается двадцать третья годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. Надеюсь, что к этому времени я получу от вас ответ.

С комсомольским приветом А. Колбина

4/Х-1940 г.

С получением дайте мне ответ, что жалоба вами получена. Для ответа посылаю марку.

 

Пометы на документе:

1. Штамп в верхней части первого листа: Верховный Суд СССР. Получено 31-Х.1940 г. № 23522.

2. Надпись карандашом в верхней части первого листа: «нет 27-Х 40. Ер.».

3. Надпись карандашом в нижней части последнего листа: «Марки нет».

 

 

№ 2

Прокуратура СССР

10 ноября 1940 г. № 15/у16-10789

Колбиной А.Н.

Жалоба Ваша по делу КОЛБИНА Геннадия Андреевича проверена и за отсутствием оснований к пересмотру дела оставлена без удовлетворения.

Прокурор Главн. Пр-ры ж.д. транспорта Сотников

 

 

№ 3

Военный трибунал Уральского военного округа

г. Свердловск. 26 июля 1956 г.

Справка

Дело по обвинению КОЛБИНА Геннадия Андреевича пересмотрено Военным трибуналом Уральского Военного округа 24 июля 1956 года.

Постановление от 14 марта 1938 года в отношении Колбина Г.А. отменено и дело производством прекращено за отсутствием состава преступления в его действиях.

ВРИО Председателя военного трибунала УРВО полковник юстиции М. Вербовик

 

№ 4

Свидетельство о смерти

Гражданин Колбин Геннадий Андреевич умер 14 апреля 1938 г. в возрасте 29 лет, о чём в книге регистрации актов о смерти 1947 года апреля месяца 16 числа произведена запись за № 218. Причина смерти – расстрел. Место смерти – неизвестно.

11 мая 1995 г.

 

Имя из «Книги расстрелянных»

Колбин Геннадий Андреевич, 1909 г., г. Камышлов, ныне Свердловской обл. Помощник дежурного ломокотивного депо ст. Тюмень. Арестован 17.01.38 г. Содержался в тюменской тюрьме. Осуждён «тройкой» Свердловского УНКВД 14.03.38 г. Расстрелян 14.04.38 г. Реабилитирован 24.07.56 г.[4]

 

Эпилог

Добавить к этому можно немногое. Со слов Альбины Геннадьевны мы знаем, что её мать долгое время не оставляла надежды на возвращение мужа. Не раз бегала она с передачами на Семакова, 18, в здание НКВД, в подвалах которого сидел её муж. Ей говорили, что следствие во всём разберётся, потом заявили, что приговор вынесен и даже назвали его – 10 лет лагерей (обычная отговорка тех дней). Августа Николаевна не знала, что в то время, когда она носила передачи и писала письма, её мужа уже давно не было в живых.

Только много лет спустя узнала она правду о происшедшем. Назвали ей и имя доносчика. По её словам, им оказался некий Слепов, один из учеников-помощников мужа. Однажды Геннадий Андреевич сильно вспылил на того за какую-то оплошность (человек он был горячий), а в ответ услышал: «Ну погоди, ты у меня ещё кровавыми слезами умоешься!». Трудно судить о том, насколько достоверны эти сведения. Можно лишь сказать, что о таких случаях, когда жертвы позднее узнавали имена доносчиков, я не раз слышал от своих собеседников из числа репрессированных. Одним словом, обычная история…

Станислав Белов

---

[1] Торговые фирмы Тюмени в 1897 году //Сибирский тракт. 1994. № 1. С. 133.

[2] Автор благодарит В.А. Чупина за любезно предоставленные сведения.

[3] Так в тексте.

[4] Книга расстрелянных. Т. 1. Тюмень, 1999. С. 87.

]]> 0