НОЧЬЮ – ВСЕ КОШКИ

 (Отрывок)

… Ах, как пелось мне на излете мая в том звонком таксопарке! От струй воды, от хруста бумажек с ленинским абрисом.

Местный сторож сидел на турникете и шлагбауме, гонял чаи и пропускал машины по путевкам. Мой пост был внутри. Располагался я в доминошной, где днем механики забивали козла и перекусывали. Ночью – тишь да благодать. В чем заключался глубинный смысл моего присутствия в таксопарке – одному богу известно. Путевки и выручка курсировали мимо меня. А что касается бензина и запчастей, так, кто знает, что сливала, что тырила веселая шоферня, кроме начальства, которое присутствовало постоянно. Будь то начальник смены или диспетчера. Иногда среди ночи прикатывал сам директор, собирал коллективчик у гаражей и тер с мужиками какие-то терки, по-итальянски живописно размахивая руками. Маты звучали громко. Я как-то спросил отраслевого сторожа:

- Нагоняй дает?

- Не, премию делит. Мужики довольны.

На самом деле мужики были всегда недовольны, но в меру. Начальник знал, что берут они не по счетчику, установленному в каждой желтой «Волге» с шашечками на боках, а по тарифу, крутящемуся в голове шофера и пассажира. Особенно это касалось ночных ездок. Фраза «двойной тариф» была введена задолго до шокового перехода в состояние рынка. Родоначальниками и носителями ее можно справедливо считать советских таксистов. Рынок всего лишь де факто отменил ставший давно не нужным счетчик.

В свою очередь водилы знали, что директор зажимает премию, деля ее среди конторских. Истина была посредине, когда, как известно, молчание золото. Причем двустороннее.

Первая моя ночь на новом посту прошла тускло и неинтересно. Попытка слоняться по таксопарку закончилась крепким подзатыльником: «Чего шляешься-высматриваешь? На шлагбауме проверяй».

На следующую ночь был умнее. Затарился пивом – пять бутылок. Угостил таксопарковского сторожа. Сидели на проходной, пили пивко под воблу астраханскую – угощенье соседа по комнате в общаге. Старик размяк, подобрел.

- Ты чего без дела слоняешься?

- А чем заняться?

- Пойдем, покажу, - хитро подмигнул и поманил за собой.

Вошли в доминошную. Старик открыл большой двустворчатый шкаф в углу. Внутри обнаружились … Далее по списку: сапоги высокие сорок первого размера – одна пара, плащ брезентовый длинный с капюшоном пятидесятого размера второго роста – одна штука, шланг резиновый двадцать пять метров – один, ветошь – много.

- Вот, - гордо повел сторож рукой в сторону богатства.

- И что?

- Лопух. Это обмундирование и инструмент для мытья машин. Мойка у нас вечно не работает. Так бабки от вашего ведомства приспособились машины по ночам мыть. Такса - рупь. И шоферы довольны, и бабкам прибавка к зарплате да пенсии. Правда, толку от старых чуть. Три машины вымоют за ночь и уже уперделись. Да и дежурят чуть не раз в четыре ночи. А ты вон какой шустрый – через ночь скачешь. И деньги, небось, нужны.

- Ну, спасибо, дед, спасибо родной.

- Долг платежом красен, - поднял вверх указательный палец дед. – С тебя трешка с ночи. Да, а когда мой напарник дежурить будет, рупь. Но токо не ему, а мне. Сговорились?

- Не вопрос. Но тогда, дед, ты меня ночью за турникет будешь выпускать на проминаж. И ни гу-гу.

- На блядки что ли?

- Да хоть бы и так.

- Ладно. Это дело хорошее, молодое. Если вдруг менты с проверкой наедут, скажу, что ты в сральнике, животом маешься. Они все равно дольше пяти минут тут крутиться не станут.

- Ну, ты просто золотой дед.

- Зря что ли в разведке служил, - буркнул дед.

«А по стилю, так больше на интендантские части похоже», - подумал про себя, но вслух не сказал. К чему подначивать хорошего человека?

И началась песня…

Как только в полном облачении с подключенным к крану шлангом я появился в районе мертвой мойки, возле меня скрипнули тормоза. Из машины выпрыгнул крепкий седовласый мужичок с пышными усами и клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

- Моем?

- Моем.

- Рупь?

- Так точно.

- Первый раз?

- И это правда.

- Тогда даю инструктаж с обучением и ничего не плачу. Идет?

И мужичок, указывая куда и сколько поливать, стал ловко орудовать ветошью, вытирая подтеки и трудно доступные места. Через десять минут машина блестела от стекол и зеркал до ободов и подкрылок, в салоне чернели чистотой вымытые коврики.

- Такие вот дела. Никаких сложностей. Да и к тому же лето, сухо. Смыл пыль и готово. Ну, бывай, с богом, - благословил на ударный труд и отчалил.

В первую ночь с непривычки я вымыл десять машин. Отдал трешку старому разведчику и не остался в накладе. Со второй ночи я уже не засиживался, работать начал сразу и слаженно. Итог – двадцатка минус три старому. Дело наладилось. На пятое дежурство я чувствовал себя по сути миллионером, был уважаем и узнаваем королями таксопарка – шоферами.

- Привет, кореш. Моем?

- Как всегда.

И тут появилась она. Подъехала лихо тормознула и выплыла из машины. Джинсы в обтяжечку. Бедра, упругая попка! Шатенка с короткой стрижкой аля парижанка. И глаза, раскосые зеленоватые. И губы сладкие пухлые. Рубашка в клетку – мода шоферская - поверх маечки завязана на узелок под высокой грудью, обнаженной почти до самых сосков с ясной глубокой возбуждающей ложбинкой… Голова побежала.

- Э-эй? Паренек? Машинку мыть хоть будем.

- Сейчас, сейчас, - засуетился, руки предательски задрожали. Не столько мыл машину, сколько обливал себя.

Протянула рупь. Закачал головой, мол, не надо.

- Ну, как знаешь, энтузиаст, - засмеялась. Села за руль, опустила стекло. – Студент? Подрабатываешь?

Опять кивнул.

- Да ты говори, не стесняйся.

- С чего это?

- О, и голос приятный. Когда пост сдаешь, студент?

- В шесть.

- Ну, бывай. Не прощаюсь, - и видение исчезло.

Остаток ночи прошел как на автомате. Перед глазами стояла она. Когда уже шел по утренней свежей полуспящей пустой улочке, услышал сзади сигнал. Обернулся. Такси. Она.

- Садись, студент, подвезу.

Так началось мое летнее счастье. Вера была опытной и утонченной, несмотря на всю свою шоферскую разухабистость. Сладко-горькой на вкус. Как она любила, когда я пробегал едва касаясь губами путь от бедра через колено, под коленкой и завершал щиколоткой. «Я кончаю», - стонала. Может, врала, но я заводился до состояния пульсара. Что любил я, лучше промолчу, дабы не вызывать зависть у собратьев по перьям и шпагам. Верка и умела, и хотела делать все, что доставляло наслаждение двоим в одной постели. Я задаривал ее цветами, поил «Хванчкарой», водил в рестораны. Мой рекорд по мытью машин к тому времени достигал тридцати и на ухаживания хватало. Верка сама была не бедной и принимала все как должное. Аристократка!

Я уже не мог без нее и бегал к таксопарку встречать.

- У шлагбаума не стой, как тополь на Плющихе. Не компрометируй. Останавливаться не буду, - сказала, как отрезала. Так что перехватывал ее на углу за поворотом. Узнавал по цокоту каблучков. После работы она переодевалась в немыслимо короткие юбки, а если до колен – то такие легкие пышные красивые… В общем я ничего не соображал и просто плыл, тонул, захлебывался в этом поющем и пьянящем лете. В конце концов, с таксопарка меня сняли. Бабкам-сменщицам надоело получать в наследие насквозь промокшие сапоги и плащ, которые к моей смене успевали просохнуть. Старые завистницы, нажаловались начальству, и СтаршОй меня просто отправил в отпуск, честно выплатив заработанные отпускные в размере оклада за минусом переработки. Меня вполне устраивало. С учетом стипендии хватало еще на целый месяц ухаживания за Веркой.

Однажды сказал:

- Давай ребеночка сделаем.

Стерва сбросила меня на пол.

- Охрендел, молодой?! Мне трех абортов уже по гланды. Да и мужу чего скажу?

- Какому мужу? – я обалдел.

- Такому. Ты чего думаешь, кувыркаешься со мной в двухкомнатной квартирке. Тут те и «Грюндик», и стереомагнитофон, и ковры-мебель-зеркала. Это я что ли натаксовала?

- А то?

- Ну, совсем телок, - погладила голой ручкой по длинным кудрям. – Нет, дорогой мой Иванушка-дурачок, это все муж-морячок. И кстати завтра он приходит из рейса. А уже послезавтра прибывает на трехмесячную побывку в родные пенаты. Так что кончилось наше лето, Иванушка.

- Значит это все …

- Тебе что не понравилось.

- Нет, понравилось. Я просто… просто я думал жениться.

- Не надо думать, Иванушка. Надо жить. Мне двадцать восемь. Тебе и девятнадцати нет. Найдешь еще свою спутницу, и не такую блядь как я… И не спорь, когда старшие говорят, - и всадила поцелуй прямо в губы, укусила до крови. Все внутри закипело… Марафон продолжался всю ночь.

Утром она сказала:

- Давай в душик и гудбай. Мне еще прибраться и дух мужской выветрить надо.

- Я приду.

- Только посмей. Шуруй. Долгие проводы, лишние слезы.

- Но…

- Никаких но. Сама найду, если понадобишься.

«Тобой попользовались, - резюмировал мудрый Блюмкин. И добавил, - За твои деньги. Гы-гы!».

И все же я не выдержал и в один прекрасный вечер приперся к ее дверям и позвонил. Дверь открыл лысый немолодой крупногабаритный дядька в тельняшке и холщовых брюках. На лице была трехдневная щетина. Под глазами следы ночной усталости и хорошей пьянки.

- Ты кто? – икнул басом.

Из-за плеча морячка вынырнуло Веркино потертое, но все еще такое желанное лицо.

- Это ко мне, дорогой. Мойщик из таксопарка. Машину мне три раза в долг мыл. Верни ему трешку.

Мужик сунул руку в карман, выгреб все, что там есть. Взял в клещи мою грабельку и всыпал в ладонь мелочь с парой потертых рублей.

- Все проваливай. И больше не мелочись, - дверь захлопнулась.

Ну, и ладно. В нагрудном кармане джинсовки у меня лежал билет на завтрашний самолет в Киев, в родные пенаты, после полугодового рейса в море знаний с уловом в виде сданной с грехом пополам сессии.

Утром в комнату заскочил сосед:

- Слушай тебя там на вахте такая… такая …

Сердце предательски забилось. Стараясь не суетиться, вышел в вестибюль общежитской вахты.

- Такси заказывали? – Вера, Верочка, Верка-стерва собственной персоной. В джинсах в обтяжку, в клетчатой рубашечке с узелком под высокой грудью. Стоит, улыбается пухлыми губками. Зеленоглазая, немыслимая.

- Как ты узнала?

- Не хамите, молодой человек. Старшим надо говорить Вы. Сами вчера вызывали машинку. Разве нет?

Поехали в аэропорт.

- Давай искупаемся? Время еще есть, успеем.

Мы съехали с дороги в лесок к незнакомому мне пруду. Верка мигом сбросила с себя все и прыгнула в воду в чем мама родила. В воде прижала к себе, увлекла.

- Ну, сделай, сделай мне ребеночка, родной мой, миленький мой…Глупый мой Иванушка!

- Ты что, плачешь?

- Здесь просто вода везде… И не спорь со старшими!

Когда прощались в аэропорту, сказала в последнюю минуту:

- Мы продаем квартиру и уезжаем в Калининград, - и ушла, не оборачиваясь.

Долгие проводы – лишние слезы. Счастья тебе, Вера моя!

 

СОБАЧЬЯ ПРЕДАННОСТЬ 

-1-

Петрович с собакой идет гулять к морю. Он хочет утопиться. Жизни нет. Сверху и вокруг моросит мерзкий осенний дождь. Вечер. Темно. Редкие фонари лишь подчеркивают пакастность мизансцены.

«О, господи!» – надрывно выдыхает Петрович, в очередной раз прокручивая сегодняшний вечер и от него всю свою женатую жизнь длинной в пятнадцать лет. Упреки, ревность, упреки, скандалы, претензии, капризы. И это вечное: «Ты не мужик! У тебя одни бабы на уме!». Как первое соотносилось со вторым, с трудом укладывалось в голове, но чтобы хотя бы сопоставить противоречивые высказывания, необходима была рефлексия. Однако способность «стать мушкой и посмотреть на все стороны» за продолжительностью внутрисемейной истерии атрофировалась напрочь. До свидания психоаналитикам с Эйфелевой башни!

Чтобы дурдом был полный, к истерии жены добавились выходки подрастающего поколения. Четырнадцатилетняя дочь – «курва, стерва, блядь!», орала жена – сошлась с какими-то в черной коже и металлических нашлепках и где-то бесконечно «зависала», то приходя за полночь, то вовсе заявляясь на следующие сутки. Жена металась по квартире от окна к окну, метала Петровича, визжала на излюбленную тему «ты не мужик!» и находила очередное обоснование для прикладывания к запрятанной среди белья бутылке – новому пристрастию последних нескольких лет. Сын – «правильный подросток», ненавидящий учебу и школу всеми фибрами души, типичный прогульщик и двоечник, с талантливыми руками и музыкальной натурой. Петрович точно знал: через пару-тройку лет этот будет «создавать свою группу».

Впрочем, и это еще не все: теща и тесть жили рядом и наводили порядок, как умели, в дому и быте истеричной дочери. Петрович в расчет не брался. Попытка однажды проститься с порога с нагрянувшей «для посмотреть, как дела», тещей закончилась для Петровича двухдневным воем, метанием тарелок и просыпанием пепла от истерично выкуриваемых супругой сигарет.

К усугублению всех петровичевских семейных несчастий была еще одна деталь, просто цементирующая этот садомазоспектакль будто кирпичи старинным раствором на яичных белках, в варианте Петровича на элементарной сперме. Короче, чем надрывнее и искрометнее были скандалы и стычки, тем ярче трах после этого в постели. Петрович хотел жену до болевых судорог. И она, хоть и орала «пошел вон, ты насильник! Гад! Делаешь из меня …» - несмотря на все эти присказки, сказка получалась исключительно сказочная. В конечном счете, жена шептала «делай что хочешь» и игра переходила в стадию крайнего сумасшествия. После соития супруга затихала на плече, нашептывая: «Ну, мы же не можем друг без друга, мы любим друг друга, видишь?» С первой частью постсесксуальной тирады Петрович еще соглашался, но вторая просто сводила его с ума. Какая это на хрен любовь?! Еще чуть-чуть и он прекратит ее мутузить и доминировать с садо-сопровождением исключительно в постели и перейдет на прямое и справедливое рукоприкладство в вертикальном состоянии. И тогда наступит край. Петрович с ужасом понимал, что уже перешел черту. Тормозные рефлексы стерлись, колодки скрипели и визжали. В доме витал запах крови. Остатки то ли воспитания, то ли образования, то ли элементарный страх за последствия не давали Петровичу окончательно сорваться в пропасть алкогольно-шизосексуальных наслаждений.

Итог жизни на разрыв – суицидальные настроения. Здравствуйте, психоаналитики на Эйфелевой башне!

 

Он идет к морю. Собака, породы овчарка, спущенная с поводка преданно и весело резвиться вокруг да около, забегает вперед, возвращается, трется о брюки, вскакивает на задние лапы, упирается в сто лет не стиранную петровическую вечную демисезонную куртку, пытается заглянуть в глаза. Овчарка любит Петровича искренне и бесповоротно. Он знает, на чем держится эта любовь. Петрович, когда принес в дом трехмесячную Берту, Берталамею Ондрику Аматист – так дурашливо и многословно принято называть породистых сук и кобелей из контролируемых пометов, получаемых в результате плановой случки, когда папа из чистокровных и мама аристократка, при этом могут они жить за тридевять земель друг от друга, чтобы, значит, близко родственных смешений не было, – в общем, когда Петрович принес этот породистый комочек немецкой овчарки в дом, он уже знал главное правило воспитания домашних животных: раз и навсегда установить, кто в доме хозяин. И не сумев это сделать когда-то на старте семейной жизни, Петрович с перевыполнением реализовал принцип «кто в доме хозяин» по отношению к собаке. С перевыполнением, потому что Берта, многократно с четырех месяцев до года отрываемая от земли за шкирку-холку рукой хозяина, как учили в клубе собаководства, обожала Петровича, нет, боготворила его настолько, что, даже когда он просто икал, воспринимала это как команду к исполнению и казалось, еще пару раз, и собака прошагает на кухню, нальет стакан воды и подаст заикавшему хозяину. Берта под руководством Петровича прошла всю необходимую клубную выучку и дрессуру, имела соответствующие дипломы и медали с выставок, так что если Петрович только шевелил губами по типу «фас», могла сотворить с любым близко движущимся объектом все положенные манипуляции: догнать, напрыгнуть, захватить в челюсть, сжать. Жену Петровича Берта воспринимала исключительно как домработницу-кормилицу, от которой все чаще и все неприятней пахло алкогольным угаром. На днях Берта не выдержала и слегка цапнула женщину, полагавшую себя хозяйкой, за указательный палец, когда она в отсутствие командированного с работы в дальние края Петровича стала этим пальцем махать перед вечно влажным носом Берты, в назидание несчастной собаке, нассавшей в углу перед выходной дверью – а что делать, когда тебя сутками не выводят во двор?! Петрович, где ты?! Гав!

-2-

Петрович добрел до моря. Спущенная с поводка Берта резвится на влажном после мощного отлива – отличительная черта всех северных морей – вонючем от водорослей и прочей гадости берегу. Гав-гав-гав! «Мне бы твои заботы, сука!» - ласково думает про овчарку Петрович и идет искать камень большой, тяжелый и плоский. Утопиться в море, а тем более холодном северном, мелком-мелком на прибрежном плоскогорье после отлива, утопиться в этой луже надо еще было умудриться. Петрович включил мыслительные процессы и принял решение произвести следующие операции. Привязать найденный плоский и большой камень к худой шее тридцати шестилетнего интеллигента с приобретенными в результате насыщенной семейной жизни садо-мазохистской шизефренией, мочекаменной болезнью и геморроем. Затем в отлив добрести по колено в ледяной воде до ближайшего, метров пятьдесят от берега, островка. Тупо усесться на нем и ждать прилива. Холодная вода, если не поглотит, то уморит судорогой. Большой и плоский не даст всплыть. Финита ля…

И Петрович в руках с камнем, привязанным к шее на собачий поводок пошатываясь побрел во всем обмундировании по морю, аки по суху. Рефлексия атрофирована. Зрителей нет. Новую картину Репина «Сбрендивший бурлак» видела только вспухшая свежей оладушкой луна на черной сковородке неба. Мерзопакостный дождь прекратил, чтобы не мешать.

Берта оторопела враз, увидев удаляющуюся по соленому и мокрому скорбную спину хозяина. «Стоять, придурок, куда?!» - гавкнула Берта. Придурок впервые не выполнил команды и продолжал брести в черную водную даль. И за что ей это? У других хозяева как хозяева, без выдолбонов: прогулка по расписанию, кормежка по звонку вязка регулярно. А этот все по настроению. То гулять в два ночи поднимет, то жрать сутки не даст, то в чувствительный нежный собачий нос начинает засосы свои вонючие ставить, не знаешь, куда морду отвести, то поводком ни с того ни с сего огреет. То молчит сутками, то песни орет. Или того смешнее, посадит напротив и трендит нудно так, будто кошка беременная, и слезу роняет, а ей приходится слизывать с морды его бестолковой, чтобы облик знакомый не терял. И все же она его любила практически без памяти. Да и как иначе? Пять лет на него, паразита, лучших лет своих положила. Зря что ли? Сначала таскать за шкварник позволяла, поскуливая из уважения, мол, ой боюсь, боюсь. Это мамка еще объяснила, чтобы они, хозяева которые, по первости попривыкли к тебе, расслабились и начали регулярно и правильно выполнять команды «кушать подано» и «пошли гулять», им надо позволить некоторые штучки-дрючки, типа этой. Потом целый год занималась его дрессурой, чтобы он правильно команды ей подавал, чтобы понимал, когда она села, когда встала, когда препятствие с разбегу взяла, когда и кого за места разные ухватила. А потом таки повязал он ее с кобелем достойным и стал, можно сказать, приемным отцом ее щенятам, семерым красавцам. Всем пацанам без исключения. Можно сказать, роды принял. Ей пришлось еще его придурка успокаивать, пока он ей мешал пуповины перегрызать и последы съедать. Ему, видишь ли, какой-то клубный спец сказал, что у сук от этого великое расстройство желудка приключается, а обмывать приплод в слабомарганцевой водичке это значительно правильнее и полезнее, чем давать матери вылизывать. Пещерные животные эти люди, вот кто! В общем, все вытерпела. А когда он бледнеть на третьем щенке начал и рот кривить, еще и вылизывала со лба его глупого испарину, чтобы тут в обморок не грохнулся рядом со щенками новорожденными, или того хуже на срыгнул на них.

И вот после всех этих лет воспитания, этот, с позволения сказать хозяин, отправился в неизвестное мокрое черное и холодное и, похоже, без нее и навсегда? А ей что, к этой вечно кричащей несчастной возвращаться, а потом по ее прихоти в кровать с ней укладываться и выслушивать угарный бред типа «пожалей хоть ты меня скотина»? Эй-эй! Хозяин, гав! И Берта срывается с места, скачет по воде вслед за Петровичем, делает «фас», наплевав на все условности, и хватает его за рукав куртки. Петрович от неожиданности роняет камень, большой, тяжелый и плоский, худая шея притягивается к воде. Собака не отстает. Петрович падает на жопу. Становится очень сыро и холодно. Чтобы не сидеть в воде по пояс, Петрович встает на четвереньки, потом поднимает пятую точку, голова остается притянутой к воде: интеллигентная шея не в силах вытащить большой, тяжелый и плоский, привязанный к ней на крепком кожаном поводке. Успокоившаяся было, псина, видит столь неприличное ракообразное положение хозяина, опять подозревает неладное и с разбегу прыгает на поднятый к небу хозяйский зад. Петрович рушится лицом в море и наглатывается обжигающей соленой горечью и холодом воды – возможность утонуть реальная. Работают рефлексы. Петрович вскакивает на ноги одним рывком. Кожаная петля соскальзывает с камня, который остается лежать на дне. «Сука, даже утопиться не дала!» - канючит Петрович, жалкий и несчастный, мокрый и соленый бредет к берегу по колено в воде. Счастливая Берта радостно скачет рядом и лижет ему руки теплым шершавым и бесконечно преданным языком…

 

НЕДОСКАЗКА

 

Мне позвонили. Благо теперь это просто – мобильник, второе я.

- Сказку сочините?... Для газеты. Тема свободная. К завтрашнему дню.

Нормально! Вот так – хлоп! И сказка готова. Но забавно…

Пока ехал с работы вспоминал. Дома маленькому сказки рассказывали? Вроде как да, но это больше было похоже на Пересказки. Ну, в смысле, Колобок в отцовском пересказе или Красная Шапочка в мамином варианте между кухней, стиркой и шитьем.

Ну, а я, я-то своим детям сказки рассказывал? Было дело. Но тоже все больше Пересказки, а еще лучше читки – перед сном, Маугли, Вини-Пух и еще, еще… Питера Пена, Нарнию, помнится, сам впервые прочитал для себя вслух при самых благодатных слушателях на свете. Упоение! Катарсис!

Но чаще на ночь пелись песни. Колыбельных кроме Спать Пора и Месяц в окошко глядит не знаю. Застольные или блатные исключались изначально. Особой любовью – на бис – пользовались патриотические. Особенно, одна. Вот ее и расскажу, как сказку, вернее, Недосказку с исправлением грустного конца.

В общем, слушай дружок. Было это давным-давно. В стране с высокими травами, чистыми озерами, густыми лесами и красивыми людьми. Самых красивых и смелых звали Комсомольцы и бились они за счастье всех людей с силой темною. И скакали они на конях по степи, и рубили саблями врагов. Как-то раз, дружина Комсомольская сабель в триста, собралась вдали за рекой ночной, тихой. Собрались, огни разожгли. И отправил командир, вожак Комсомольский, отряд боевой в поля, на разведку. И только перебрался отряд через реку, как навстречу им засверкали штыки. И началась сеча.

Смело, дружно бились Комсомольцы. Дрогнул враг, побежал. Помчались бойцы следом за врагом. И был среди них один Боец Молодой самый смелый, самый отважный. Лучше всех он бился с врагом, в самую гущу вражью врезался, рубил саблей направо, налево. И вдруг Боец Молодой головой вниз поник и упал у ног своего верного боевого друга – Вороного Коня. Сразила отважного комсомольца вражья пуля, прямо в грудь молодую попала. Раскинул он свои сильные руки, закрыл карие очи и прошептал запекшимися губами: «Конек мой Вороной, передай дорогой, что я честно погиб за рабочих…»…

 

…На этой трагической ноте песня кончалась, отряд возвращался из разведки к дружине. И дети мои каждый раз просили еще. И я пел на бис, думая, как же старая песня проникает в души моих детей! Что же в ней есть такое, что связь поколений – как на ладони? И я сам напеваю до кома в горле… И только теперь я понял – в другом, дело в другом. Не получалось сказки никак, не было в ней счастливого конца. И просили дети еще, в надежде, что вот, сейчас, придет этот счастливый сказочный конец. А песня не дарила его. Взамен этого предлагала суррогат всеобщей классовой победы над врагом, что было идеологически очень правильно и оправдывало гибель одного - пусть самого красивого, самого сильного, но всего лишь одного - Молодого Бойца… А в сказках не бывает Всего Лишь Одного Принца или Принцессы. В сказках есть Единственный Принц и Единственная Принцесса. Пришло время дописать конец у Недосказки…

 

… И услышал Молодого Бойца друг его верный Конь Вороной, и помчался что было сил за реку к дружине боевой Комсомольской. Увидал Комсомольский Вожак Коня Вороного одного без своего товарища, понял: беда с Молодым Бойцом приключилась. Кликнул дружину – триста сабель – сам в седло взлетел и обратно вслед за Вороным Конем помчался к месту, где, раскинув руки и закрыв свои очи карие, лежал бездыханный Молодой Боец. И склонился над ним Комсомольский Вожак, и сказал:

- Что ты парень?! – и упала на грудь Молодого Бойца скупая слеза. И затянулись раны. А с неба пошел дождь. Вздохнул всей грудью Молодой Боец и сказал:

- Спасибо вам, мои дорогие товарищи.

И стали они жить долго и счастливо, и прогнали всех врагов. Потому что были они один за всех, и все за одного.

Такая вот сказка накануне 2009 года про 1919 у меня получилась. Теперь можно рассказывать. Но жаль дети подросли. А внук и внучки не рядом, некоторые даже за океаном.

А у вас с Недосказками как? Не оставляйте на потом, дети вырастают, так и не узнав счастливого конца…