-Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.07.2008
Записей: 502
Комментариев: 1404
Написано: 2834

 (697x210, 117Kb)

Заболел.

Вторник, 02 Февраля 2010 г. 23:13 + в цитатник
Полное дерьмо. Валяюсь дома с температурой. Играю в Моровинд. Совсем скучно.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Пламя Внутри. (Зло Внутри Нас Всех).

Среда, 20 Января 2010 г. 06:31 + в цитатник
В колонках играет - As Blood Runs Black
Настроение сейчас - Философское

В эти умирающие дни, я все сильнее чувствую необходимость в чем-то ином. В том что я не в силах понять. Другими словами хочется крови. Свежей и чистой. Хочется кого-нибудь уничтожить, сделать критически больно. Или довести до слез. Хочется жестокости, ненависти или хотя бы злобы. Надев новую маску пойти искать себе жертву. Хотя зачем маску? Можно и с обычным лицом, застывшим в презрении. Интерессно обладать таким характером как у меня. Мизантропия одна из самых основных черт. Я люблю ненавидеть. Одно из моих любимых чувст, оно заставляет человека загораться, как лужу бензина спичка. Сильнейший взрыв эмоций. Отличный мотиватор для действий творческого плана. Злые слова подобны кислоте: также обжигают и разъедают, только не тело, а душу. Вот в чем квинтэссеция боли. Именно в душе. Если вообще делать удар, то только в сердце. Либо все, либо ничего. Либо триумф, либо громкий провал. А если нет, то вообще зачем тратить свои силы? Задумайтесь неужели все такие хорошие? У каждого человека есть своя темная сторона. А вы понимаете свою двойственную природу? Вы способны одинаково на зло и добро. Люди дерьмо. Но некоторые нам нравятся. Корень зла в самом нашем существе. Мы по природе своей свободны делать что нам заблагразумиться. Свободны быть добрыми, злыми, принципиальными, хаотичными или же держать баланс. Я свой выбор сделал в пользу принципов и зла. Не вижу смысла в помощи примитивным имбецилам. Кто-то рожден жить, кто-то срадать. Но через страдание возможно искупление. Человек предавший себя или же других не достоин доверия. Предатель никому не выгоден. Так скажите мне Зачем вся эта политкорректность и демократия? Не лучше ли иногда наказывать грешников? Нежели делать все для их комфорта. Лишить негров пособий. Они их не заслуживают, сидят и ничего не делают, процветают наркотики и бандитизм. Лишить пидарасов права орать о своей ориентации, мы же не орем что мы гетеросексуалы. Не делать поблажек когда они капризничают. Они грешники, и достойны лишь кары. Евреи тоже, поскольку нельзя так поступать с другим народом. Достойны лишь выселения в Сахару. Пусть снова становятся бедуинами. Еще 100 лет скитаний им не повредит. Нельзя допустить этого всего. Иначе будет Содом и Гоморра. Вы же не хотите жить в таком? Подумайте о справедливом зле. О необходимом зле. Иногда стоит выбрать зло ради высшего добра. Вот вам моя философия.
Рубрики:  Рассказы/Размышления

Заметка.

Среда, 20 Января 2010 г. 00:15 + в цитатник
Я похудел настолько, что теперь носить штаны ниже жопы единственно что остаеться. Даже на заднице не держаться больше.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Идиоты.

Вторник, 19 Января 2010 г. 23:34 + в цитатник
Хочу сказать сразу. Это адресованно двум засранцам. Один просто прекрасен тем, что не отличается от подростка. Я хочу быть как Хед из Корн. Все хочешь быть на кого-то похож. Все ненавидишь что не понимаешь. Заперт в своей же клетке. Закрываешься от всех. Обижаешься без причины. Тебе 25 лет. Вот с хуя ли собачего ты на меня обиделся за то что ты хотел ко мне приехать в гости. А сам даже не позвонил. Почему твоя девушка является 3 человеком в общение?! Самому сложно набрать. Чувак надо заранее договариваться со мной. У меня сейчас сессия и с группой сложно. Теперь ты меня ненавидишь из-за того что я тебе якобы не помог твой процессор настроить. Чувак я свой настраивал путем проб и ошибок. Почему я должен быть нянькой? И тем более что процессор у тебя уже 4 месяца. Без обид чувак, но это полный идиотизм. Передай Дэму чтобы шел нахуй. Вот что ты сказал. Сам не смог? Хм, это о многом говорит. Не еби мозг.

Второй красавец упертый как баран. Надумал себе херни и все верит. Ходит с серьезным лицом. Такой холодный взгляд. А наш общий друг помирить нас хочет. Ну так что? Будем играть в ребенка дальше? Я тоже умею по-детски обижаться, хочешь играть в партизанскую войну? Давай я согласен. Знаешь я был готов тебя простить недавно и даже дошел до того что думал к тебе зайти. А вот хуй. Теперь война. Обломно обоим от этого. Как говорит Виктор. Он конечно прав. И пытаеться нас помирить. Но блин тут конфликт принципов. Вить, спасибо за поддержку. Я это очень ценю. И напомню всем читателям. Я принципиально-злой человек. Я никогда не кидаю. Но стоит со мной поссорится, обратно вернуть общение и мое отношение не получится. Я не прощаю ошибок и отношусь к человеку иначе. Так что я дружественен всеголишь один раз.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Новая Перкуссионная Композиция.

Вторник, 12 Января 2010 г. 04:14 + в цитатник
Товарищи други! Торжественно объявляю что начали работу над новой композицией. Следующие инструменты будут использованы: 3 джембе разного размера. С весьма разным звуком. Моя турецкая дарбука как солирующий инструмент. Диджериду для создания объема и особого шаманского звучания. И конечно вокальные завывания. И надеюсь уговорю Валерона записать парочку шаманских выкриков. В этот раз у меня есть четкая структура композиции. И все будет записанно максимально адекватно и под метроном в виде шаманской штуки странной. Незнаю как она по-русски называется, но по-английски "Hooves". Пока название не придумали, но надеемся что нибудь интерессное придумать.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Аудио-запись: The Skatalites - Fugitive Dub

Понедельник, 11 Января 2010 г. 21:34 + в цитатник
Прослушать Остановить
55 слушали
0 копий

[+ в свой плеер]


Приступ Мизантропии.

Воскресенье, 10 Января 2010 г. 21:10 + в цитатник
Вот скажите мне. Когда человек желает стать лучше и избавиться от вредной привычки он говорит типо я брошу. Я как сказал не курю, дико сложно, но я не сломаюсь. Нет неполучиться. Вот сегодня при мне слабый Илюха долбил с Женей. А я сидел и смотрел. Позор тебе. Ты в моих глазах теперь слабовольная тряпка. Вот так. Потому что если ты даешь себе обещание и нарушаешь его, то ты не предаешь сам себя. Я давно перестал тебе верить. Потому что ты постоянно врешь, скрываешь свои слабости и ты думаешь я этого не вижу. Я вижу тебя насквозь. Ты это конечно же не прочитаешь. А полезно знаешь почитать как тебя ненавидят. Помогает одуматься и понять за что ненавидят. Ты мой лучший друг, но ведешь себя низменно и теряешь уважение. Ты распиздяй. Ты не можешь сесть и сделать, для тебя неведомо слово нельзя. Ты не различаешь хорошо и плохо. Чувак чтобы быть сильным требуеться себя заколять. Так же как на установке, надо долго и упорно достигать чего-то а не просто сесть поиграть. Когда себя контролируешь это круто. Могу не курить. Нефига себе. Знаете как это сложно. Я целый день в отвратном настроение, злобный и раздраженный. А ты приехал ко мне и сидить долбишь и куришь. Офигенно мне. Но я не слабак как ты. Я то выдержу соблазн. А ты нет. Вот и сдохнешь когданибудь от этого, что не можешь свои страсти держать под контролем. И забыл сказать ты безбожный ублюдок. Тебе неведома нравственность. Чувак ты мне недавно говорил какое ты слобовольное говно. Но вот подумал ли ты что ты дерьмо не из-за наркотиков. А из-за того что ты ленивый и жопу поднять не можешь. Я тоже долблю, но почему я не тупею? Почему я не ленивый. Не знаю. Если что-то надо сделать, я поднимаюсь и еду. А ты ищещь причину не ехать. Хватит быть куском дерьма. Поднимайся с колен. Хватит плакаться вставай и меняйся, а не ной что ты отупел.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Аудио-запись: A Perfect Circle - Passive

Музыка

Воскресенье, 10 Января 2010 г. 16:04 (ссылка) +поставить ссылку

Комментарии (0)Комментировать

Образ.

Воскресенье, 10 Января 2010 г. 01:24 + в цитатник
Десятое января , через 20 дней мне будет двадцать три года. Грустно как то. Много чего в жизни произошло за последние 20 дней. Очень серьезные изменения. Боевой настрой и конечно творческий взрыв. Сейчас у меня трезвость. До дня рождения нельзя ни курить ни долбить. Надо чтобы мозг и тело очистились. Помедетировать надо будет скоро. Что-то напрягает меня нынешняя ситуация. Да и хочеться отдыха. Только когда я медетирую я отдыхаю. Даже сон не столь эффективен. Научился крутым штукам на диджериду. Уже сегодня приезжает Женя. Надо будет встретиться и поговорить. Мы с Димасом разбили его трубку. Надо будет объясняться. Я ему решил свою отдать. Ибо не могу так. Хоть и не я ее сломал, но все равно я какой-то мере отвественен на случившееся. Ну что товарищи, как и обещал начал работу над новой перкуссионной композицией. Пока что только на уровне идей. Но скажу что в ней будут три джембе, моя дарбука и диджериду, так что звучать это будет круто. Мой диджериду отличные бассы дает, так что будет объемнее чем прошлая. Вообще все, теперь мы укомплектованы полсностью, и готовы к экспериментам. Полностью разобрались кто что делает. Много нового у нас. Как сдадим сессию так сразу начинаем видосы выкладывать.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Каникулы.

Четверг, 07 Января 2010 г. 11:25 + в цитатник
Итог. Все каникулы я просидел дома. С 31 числа курил миксы и докурился до того, что начала жестко визуалит от всего. Организм требует очищения. С сегодняшнего дня мы с группой не курим вообще ничего. Даже придеться распрощаться с сигаретами. Ну это все к чертовой матери. И так некоторое время, ну две недели точно. Будем заменять сексом. У меня скоро день рождения. Появилась любимая девушка и с друзьями тоже все наладилось. Починили мне мой диджериду. Звучит лучше чем новый. Офигенски просто. Или я немного научился играть, пока толком не понял. Дико раздражает что не могу понять эту систему дыхания. Передувы знаю а вот дышать не умею, по этому и не могу дальше двигаться. В гитаре все дико круто. Даже говорить нет смысла. Наладилась жизнь. Кататься на борде холодно очень. Так что до потепления. Вот такие вот итоги. Дредды себе снова дико хочу. Хотя бы на месяцок.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Иногда Ты Совсем Не Знаешь Что Будет Дальше...

Воскресенье, 03 Января 2010 г. 16:55 + в цитатник
Со мной случилось то, чего я не ожидал. Мне много раз говорили что все эти миксы живые, как хотят, так и кроют. Вне зависимости от количества скуренного. До первого числа я много раз курил этот Goa Spirit, но такого никогда небыло. В четыре часа приехал Женька с другом Димасом. Мы посидели, пообщались, я поучил Женьку на установке. Ну все пошли курить, пошли. Сделали водник, на рыло один средний парашют. Через две минуты после того как я скурил свой, я понял что меня дико визуалит. Я куда-то провалился, весь мир стал в 2-D, все плоское, странное, картинка напоминала фотографию сделанную на мобильный телефон. По всему телу кололо, было дико страшно, иногда даже панически. Одному оставаться не вариант, единственное спасение было в том чтобы играть. Как начинали играть попускало, отвлекался. Прошел час с начала. Стало в два раза жестче. Было ощущение что меня обдувает какой-то ветер. Ощущение божественного присуствия, благоговение. Потом начались галлюцинации. Все плавало, стены исчезали. Жесть полная. В конечностях закололо еще сильней. И тут выполз Женя. У меня он превратился в сташный мультик и телепортировался в другую часть коридора. Потом Жень стало шесть и они приобрели дико страшный и демонический вид. В голове зашумело. После трех часов дикости и контролируемого прихода а-ля Сальвия я успокоился и привык к этому кислотному состоянию. Глючило сильнее чем под кислыми и грибосами вместе взятыми. Была жесть, все двигалось, на людей смотреть страшно дико, картинки оживали и кончено звуки моих барабанов отрубали от реальности. Прошло четыре часа и наконец стало легче, все это адское жарево закончилось, краски мира перешли в 3-D графику. Все стало позитивным и радостным, тупая эйфория и уже адекватное состояние так было два часа. Дальше все было нормально, но все что я сейчас описал было страшным, неконтролируемым и дико прущим. Хардкор-Сурвайвл в котором главный герой ты. Товарищи други, прошу вас, осторожнее с энтеогенами, это очень жестоко, расчитывайте свои возможности. И конечно не забудте взять с собой ситтера, который поможет если вдруг что случиться.

Вот десять советов что делать:

1. Если вас начало дико переть и визуалить, не сидите на месте, иначе вас просто задавит и станет плохо, двигайтесь, ни в коем случае нельзя блевать.
2. Если пошли визуалы, обратите внимание на красивые картинки, вас в них засосет или просто они оживут.
3. Помните это все приход, не бойтесь того что происходит, иначе подсадите себя на измену, и весь вечер будете бояться и паниковать.
4. Кофе помогает на время попустить если совсем плохо.
5. Паника лечиться каналом 2х2.
6. Запомните все ващи эмоции и мысли будут визуализироваться, возможны звуковые эффекты и провалы в другую плоскость.
7. Если засосало в плоскость, не пугаться, стараться приспособиться.
8. Закрывать глаза опасно.
9. Если нет ситтера сидеть дома, и никуда не выходить. Иначе будует плохо.
10. Полностью расслабиться и наслаждаться процессом. А не бегать и орать что делать чтобы отпустило. Не отпустит. Ничего не поможет. Шесть часов.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Нахуй Ваш Новый Год...

Четверг, 31 Декабря 2009 г. 15:21 + в цитатник
Настроение сейчас - Отвратительное

Как всегда все приглашенные передумали. Вот вы мудаки тупые. У некоторых обстоятельства, а некоторые просто не поддаются описанию. А знаете что? Идите нахуй, беру свои 3 грамма Гоа Спирита и еду в девушке. Похуй на праздник буду ебаться. И мож поиграю с группой. Но не факт. Жду друга, курим и едем. Он по делам, я к девушке. Буду с ее родителями знакомиться. Надеюсь не будет пиздецов. Ну что сказать. Завтра как проснусь поеду кататься на борде. Все терь у меня и настроение дико плохое. Крутое начало.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Новый Год.

Среда, 23 Декабря 2009 г. 17:28 + в цитатник
В колонках играет - Scars Of Life
Настроение сейчас - Расстроенное

В жопу новый год. Мудацкий праздник, ненавижу, каждый новый год я сижу грустный, натягиваю улыбку на прогнивнее лицо. Меня пытаются накормить кистотой, таблетками или чем там угодно. Я никогда не жру ничего и иду спать непосредственно через час после нового нога. Тобешь в час ночи я уже сплю. Нахуй это, не хочу никуда ехать, не хочу никого приглашать. Для меня это вообще не праздник. 25 числа мне надо сходть в костел. Ибо Рождество. Светлый и хороший праздник. Будет круто я знаю. Такое отвращение вызывают у меня сейчас мои же друзья. Ну давай съешь таблетку. Настроение подниметься. Идиоты. Это вы наркоманы конченные. Я могу радоваться только из-за того что мой друг сдал зачет. Есть куча причин для эмоций помимо ебучих ваших таблеток. Синтетика это зло в чистом виде. И вообще пока я болел и чуть ли не умирал. Никто из вас не приехал меня навестить. А вот знаете что? Есть Женя, который меня не бросал. Приезжал помогал, играли с ним. Виктор приходил радовать. Вот почему эти два человека, которые меня знают где-то 3 месяца так пекуться?! А вы знаете меня 3 год и вам все равно. Как что так сразу Дэм. Я к тебе заеду. Нихуя не заедешь, а знаешь почему? Потому что не хочу тебя видеть. Я конечно отойду после нового года. Но сейчас я зол на вас. За конченность и пренебрежение дружбой. Моя добродетель это особенная часть меня. С горечью говорю что все нормально. Все что я делал по отношению к вам было полностью бескорыстно. Я даже спасибо не надеялся услышать. Такова моя чертова скандинавская природа. Мне сложно забирать, но жизненно необходимо отдавать. Не могу смотреться как другие страдают. Это высшая неспроведливость. Отдал все что было. Борд свой подарил старый, барабан подарил. Да все отдал что смог. Ни секунды не надеясь на хоть каплю отдачи. Как достали все эти ссоры. Что-то всплывает. И приходиться объяснять что все это было давно и на эмоциях. Все ближе и ближу я к новому срыву. Если он произойдет, то мне страшно. Надеюсь моя любовь не даст мне взорваться. Она единственный человек на свете который может меня успокоить за секунды одним преисполненным любви взглядом. В задницу весь этот фальш. Хотите мою истинность? Вы уверены что выдержите. Мне есть что сказать о вас. И вам в глаза. Один нигилист, отрицающий все на свете. Даже присутствие мозгов в собственной голове. Второй просто аморфное черт знает что. Которое никогда не может заставить себя ничего сделать правильно. Остальные недостойны даже единого слова в свой адрес. Блевать хочеться глядя на вас. Если бы я был атеистом как вы, я бы был точно таким же беспринципным ублюдком. Делаете что хотите, кидаете друг друга. Отвратительно становиться когда я вижу. Деньги всегда выше дружбы. Ибо для вас бабки и есть бог. Ваш идиотизм выше всякой меры. Ибо идиотизм это само ваще существо. А я как всегда высказался и снова надену эту гнилую маску с улыбкой и буду жить дальше, пока душа разрываеться от боли.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Купил.

Вторник, 22 Декабря 2009 г. 23:58 + в цитатник

 (525x700, 193Kb)
Рубрики:  Группа SoulEclipse
Я и то что внутри.

Заболел.

Воскресенье, 20 Декабря 2009 г. 22:21 + в цитатник
Ну вообще шикарно, теперь я заболел. Твою же мать, как мне плохо. Температура и дебильный кашель. Купил себе лекарства, теперь буду сидеть лечиться, а ведь завтра зачет на который надо ехать. Полное дерьмо, состояние ослабленное вялое сонное. Но мой организм силен. И быстро приходит в себя, если я не забиваю на лечение. Теперь будем пить чай в неограниченом количестве. И жрать колеса, и пить микстуры. Ненавижу эту химию, но приходится. Дико скучно и одиноко, девушка моя приезжает меня лечить. Но блин и то не нужно. Еще заразиться. Женька приезжал, порубали чуток. Учим математические темы. Незнаю как завтра сдавать буду. Может жалость преподов возьмет когда увидят меня сопливого и больного.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Репетиция.

Пятница, 18 Декабря 2009 г. 00:45 + в цитатник
Сегодня Женька заезжал. Сидели общались на теологочиские темы. Весьма хорошо пообщались. Потом решили поиграть. Крутейшим образом поиграли. Я поставил на процессоре барабаны и мы гоняли один фрагментик песни. Поняли что в My Eyes Are Blind, But I Can See надо будлировать интро, так получаеться намного насыщенее. Такой гитарный звук у нас. Просто тащусь. Злоба в чистом виде. Рев и бассы. Все сбалансированно. А я все в ожидании джембе нового. Надо дождаться субботы. Сегодня я просто наикрутейшим образом пел чистым вокалом. Научился наконец. Такие вещи играли офигеть просто. С вокалом много работали. Начали строить линии со сложными бэками. У нас с Женьком совсем противоположенные стили пения, но сочитаются хорошо. Вообще столько идей так и прет. Работа кипит. И наконец я могу сказать что мы круто так сыгрались. Поняли что можем быть страшными мясниками. И техниками. И даже математиками. Мы как раз усиленно играем риффы со сбитыми рисунками. Все готово для начала нашего крусового похода. В январе он начинаеться. Мы будем беспощадны. Уже беспошадны к ушам слушателей. И своим пальцам. Но все же есть ну очень хорошие вещи. Особенно в стиле брулат и техникал дэт. Поперло в строну брутал дэткора. Хочется парочку таких тупых и качевых риффов. Есть пока что два. Но очень крутых. И вообще много чего нового. Особенно вокальные вещи. Свинство и ничего не знаю. Самый простой рисунок о-и-о-и-виии очень круто под эти риффы звучит. И вообще такая уверенность в руках. Четкая проработка на очень медленных скоростях и полная синхронизация приводит к дикому мясу. Так же скоро начнем работать над фокусами гитарными. Чтобы все офигели. Надо уметь играть красиво и зрелищьно. И у меня как раз есть пара известных фишек. Все дико круто. И продолжает становиться круче на протяжении времени. Как я и говорил настала новая эта для нас. И это все чувствуют. Вот в один момент сели и началаи заебись играть. И с ленью наконец лучше. Ее меньше стало. Даже во время сессия гитаристы соул эклипс умудряются находить время для того чтобы рубать.
Рубрики:  Группа SoulEclipse
Я и то что внутри.

Философия.

Четверг, 17 Декабря 2009 г. 03:38 + в цитатник
 (300x400, 32Kb)
Что-то я сильное увлекся философией. И вспонил свои корни. Захотелось размышлять и оспаривать. В данный момент читаю Основы Метафизики Нравственности Иммануила Канта. Только что начал читать, пока что вникаю. Вообще метафизика интерессная вещь. Надо будет по Логике еще почитать. Вообще решил мозг качать. Я и раньше любил философию, но теперь я ее начал хорошо понимать. Хочу приблизиться к познанию мира. Также надо что нибудь из оккульта почитать. Вообще я всегда любил литературу, особенно классическую. Немцы превосходны в этом. Особенно поражают работы Фридриха Ницше. Так Говорил Заратустра и По Ту Сторону Добра И Зла весьма интерессны. Кароче говоря понеслась.
Рубрики:  Я и то что внутри.

Анатоль Франс - Восстание Ангелов.

Понедельник, 14 Декабря 2009 г. 21:02 + в цитатник
ГЛАВА I,

которая в немногих строках излагает историю одной французской семьи с
1789 года до наших дней.

Особняк д'Эпарвье под сенью св. Сульпиция высится своими тремя суровыми
этажами над двором, позеленевшим от моха, с садом, который из года в год
теснят все более высокие, все ближе подступающие к нему здания; но в глубине
два громадных каштана все еще вздымают над ним свои поблекшие вершины. Здесь
с 1825 по 1857 год жил великий человек этой семьи, Александр Бюссар
д'Эпарвье, вице-президент государственного совета при Июльском
правительстве, член Академии моральных и политических наук, автор
трехтомного in octavo "Трактата о гражданских и религиозных
установлениях народов", труда, к сожалению, незаконченного.
Этот прославленный теоретик либеральной монархии оставил наследником
своего рода, своего состояния и своей славы Фульгенция-Адольфа Бюссара
д'Эпарвье, который, сделавшись сенатором при Второй империи, значительно
увеличил свои владения тем, что скупил участки, через которые должен был
пройти проспект Императрицы, а сверх того произнес замечательную речь в
защиту светской власти пап.
У Фульгенция было три сына. Старший, Марк-Александр, поступил на
военную службу и сделал блестящую карьеру: он умел хорошо говорить. Второй,
Гаэтан, не проявил никаких особенных талантов. Он жил большей частью в
деревне, охотился, разводил лошадей, занимался музыкой и живописью. Третий,
Ренэ, с детства был предназначен к юриспруденции, но, будучи в должности
помощника прокурора, подал в отставку, чтобы избежать участия в применении
декретов Ферри о конгрегациях; позднее, когда в правлении президента Фальера
возвратились времена Деция и Диоклетиана, он посвятил все свои знания и все
свое усердие служению гонимой церкви.
Со времени Конкордата 1801 года до последних лет Второй империи все
д'Эпарвье, дабы подать пример, аккуратно посещали церковь. Скептики в душе,
они считали религию средством, которое способствует управлению. Марк и Ренэ
были первыми в роду, проявившими истинное благочестие. Генерал, еще будучи
полковником, посвятил свой полк "Сердцу Иисусову" и исполнял
обряды с таким рвением, которое выделяло его даже среди военных, а ведь
известно, что набожность, дщерь неба, избрала своим любимым местопребыванием
на земле сердца генералов Третьей республики. И вера подчиняется капризам
судьбы. При старом режиме вера была достоянием народа, но отнюдь не
дворянства и не просвещенной буржуазии. Во время Первой империи вся армия
сверху донизу была заражена безбожием. В наши дни народ не верит ни во что.
Буржуазия старается верить, и иногда ей это удается, как удалось Марку и
Ренэ д'Эпарвье, однако брат их, сельский дворянин Гаэтан не достиг этого. Он
был агностиком, - как говорят в спите, чтобы не употреблять неприятного
слова "вольнодумец", - и он открыто объявлял себя агностиком,
вопреки доброму обычаю скрывать такие вещи. В наше время существует столько
способов верить и не верить, что грядущим историкам будет стоить немалого
труда разобраться в этой путанице. Но ведь и мы не лучше разбираемой и
верованиях эпохи Симмаха и Амвросия.
Ревностный христианин, Ренэ д'Эпарвье был глубоко привержен тем
либеральным идеям, которые достались ему от предков как священное наследие.
Вынужденный бороться с республикой, безбожной и якобинской, он тем не менее
считал себя республиканизм. Он требовал независимости и суверенных прав для
церкви во имя свободы. В годы ожесточенных дебатов об отделении церкви от
государства и споров о конфискации церковного имущества соборы епископов и
собрания верующих происходили у него в доме.
И когда в большой зеленой гостиной собирались наиболее влиятельные
вожди католической партии-прелаты, генералы, сенаторы, депутаты, журналисты,
и души всех присутствующих устремлялись с умилительной покорностью или
вынужденным послушанием к Риму, а господин д'Эпарвье, облокотясь на
мраморный выступ камина, противопоставлял гражданскому праву каноническое и
красноречиво изливал свое негодование по поводу ограбления французской
церкви, - два старинных портрета, два лика, неподвижные и немые, озирали на
это злободневное собрание. Направо от камина-портрет работы Давида-Ромэн
Бюссар, землепашец из Эпарвье, в куртке и канифасовых штанах, с лицом
грубым, хитрым, слегка насмешливым, - у него были основания смеяться: старик
положил начало благосостоянию семьи, скупая церковные угодья. Слева -
портрет кисти Жерара - сын этого крестьянина, в парадном мундире, увешанный
орденами, барон Эмиль Бюссар д'Эпарвье, префект империи и первый советник
министра юстиции при Карле X, скончавшийся в 1837 году церковным старостой
своего прихода со стишками из вольтеровской "Девственницы" на
устах.
Ренэ д'Эпарвье в 1888 году женился на Марии-Антуанетте Купель, дочери
барона Купеля, горнозаводчика в Бленвилле (Верхняя Луара); с 1903 года г-жа
д'Эпарвье возглавляет общество христианских матерей. В 1908 году эти
примерные супруги выдали замуж старшую дочь; остальные трое детей - два сына
и дочь - еще жили с ними.
Младший сын - шестилетний Леон - помещался в комнате рядом с
апартаментами матери и сестры Берты. Старший Морис занимал маленький, в две
комнаты, павильон в глубине сада. Молодой человек располагал там полной
свободой, благодаря чему жизнь в семье казалась ему вполне сносной. Это был
довольно красивый юноша, элегантный, без излишней манерности; легкая улыбка,
чуть приподнимавшая один уголок его губ, была не лишена приятности.
В двадцать пять лет Морис обладал мудростью Экклезиаста. Усомнившись в
том, чтобы человек мог получить какую-либо пользу от своих земных трудов, он
никогда не обременял себя ни малейшим усилием. С самых ранних лет этот юный
представитель знатного рода успешно избегал учения и, так и не отведав
университетской премудрости, сумел стать доктором прав и адвокатом судебной
палаты.
Он никого не защищал и не выступал ни в каких процессах. Он ничего не
знал и не хотел ничего знать, сообразуясь в этом со своими природными
способностями, милую ограниченность коих он избегал перегружать, ибо
счастливый инстинкт подсказал ему, что лучше понимать мало, чем понимать
плохо.
По выражению аббата Патуйля, Морис свыше получил блага христианского
воспитания. С детства он видел примеры христианского благочестия у себя
дома, а когда, окончив коллеж, он был зачислен на юридический факультет, он
обрел у родительского очага ученость докторов, добродетель духовных пастырей
и постоянство стойких женщин. Соприкоснувшись с общественной и политической
жизнью во время великого гонения на французскую церковь, он не пропустил ни
одной манифестации католической молодежи; в дни конфискаций он возводил
баррикады у себя в приходе, и вместе со своими приятелями выпряг лошадей
архиепископа, когда того изгнали из дворца. Однако во всех этих
обстоятельствах он проявлял весьма умеренное рвение; никто не видел, чтобы
он красовался в первых рядах этого героического воинства, призывая солдат к
славному неповиновению, или швырял в казначейских чиновников грязью и осыпал
их оскорблениями.
Он выполнял свой долг-и только, а если во время великого паломничества
1911 года он и отличился в Лурде, перенося расслабленных, то существует
подозрение, что делал он это с целью понравиться г-же де ла Вердельер,
которая любит сильных мужчин. Аббат Патуйль, друг семьи и глубокий знаток
души человеческой, понимал, что Мориса отнюдь не привлекает мученический
венец. Он упрекал его в недостатке рвения и драл за уши, называя
бездельником. Во всяком случае, Морис был верующим. Среди заблуждений юности
вера его оставалась нетронутой, ибо он к ней не прикасался. Он никогда не
пытался вникнуть ни в один из ее догматов. Ему не приходило в голову
задумываться над нравственными принципами, господствовавшими в кругу, к
которому он принадлежал. Он принимал их такими, какими они были ему
преподнесены. Поэтому при всех обстоятельствах он выказывал себя вполне
порядочным человеком, что было бы выше его сил, если бы он стал размышлять о
тех основах, на коих зиждутся нравы, Он был вспыльчив, горяч, обладал
чувством чести и тщательно развивал его в себе. Он не был ни тщеславен, ни
заносчив. Как большинство французов, он не любил тратить деньги; если бы
женщины не заставляли его делать им подарки, он сам не стал бы ничего им
дарить. Он полагал, что презирает женщин, а на самом деле обожал их, но
чувственность его была столь непосредственной, что не позволяла ему замечать
это. Единственное, чего никто не угадывал в нем и сам он отнюдь не
подозревал в себе, хотя об этом и можно было догадаться по теплому влажному
сиянию, вспыхивавшему иногда в глубине его красивых светло-карих глаз, -это
то, что он был существо нежное, способное к дружбе; а в общем, в
повседневной жизни он был изрядный повеса.

ГЛАВА II,

в которой читатель найдет полезные сведения об одной библиотеке, где в
скором времени произойдут невероятные события.

Объятый желанием охватить весь круг человеческих знаний и стремясь дать
своему энциклопедическому гению вещественный символ и реальную видимость,
соответствующую своим денежным средствам, барон Александр д'Эпарвье собрал
библиотеку в триста шестьдесят тысяч томов и рукописей, большинство коих
принадлежало ранее бенедиктинцам из Лигюже.
В особом пункте своего завещания он вменял в обязанность наследникам
пополнять после его смерти библиотеку всем, что будет выходить и свет
ценного в области естествознания, социологии, политики, философии и религии.
Он выделил из оставленного им наследства специальные суммы для этой цели и
поручил свою библиотеку заботам старшего сына Фульгенция-Адольфа. И
Фульгенций-Адольф с сыновней рачительностью выполнял последнюю волю своего
знаменитого отца.
После него эта огромная библиотека, стоимость коей превосходила долю
каждого из наследников, осталась неразделенной между тремя сыновьями и двумя
дочерьми сенатора. И Ренэ д'Эпарвье, к которому перешел особняк на улице
Гарансьер, стал хранителем его богатейшего собрания. Сестры его, г-жа
Поле-де-Сен-Фэн и г-жа Кюиссар, неоднократно настаивали на ликвидации этого
громадного и бездоходного имущества, но Ренэ и Гаэтан выкупили долю своих
двух сонаследниц, и библиотека была спасена. Ренэ д'Эпарвье занялся даже ее
пополнением, согласно воле основателя. Однако с каждым годом он сокращал
количество и стоимость новых приобретений, основываясь на том, что плодов
умственного труда в Европе становится все меньше.
Гаэтан, напротив, из собственных средств пополнял библиотеку новыми, на
его взгляд, достойными трудами, выходившими во Франции, а также за границей,
и при этом показал себя не лишенным объективного суждения, хотя братья
считали, что у него нет и крупицы здравого смысла. Благодаря этому
праздному, любознательному человеку книжное собрание барона Александра
кое-как держалось на уровне своего времени.
Библиотека д'Эпарвье еще и сейчас одна из лучших частных библиотек в
Европе по богословию, юриспруденции и истории. Вы можете изучать здесь
физику, или, лучше сказать, физические науки во всех их разветвлениях, а
если вам вздумается, то и метафизику, или метафизические науки, то есть все,
что лежит за пределами физики и не имеет другого названия, ибо невозможно
обозначить каким-нибудь существительным то, что не имеет существа, а являет
собой лишь мечты и иллюзорные представления. Вы можете наслаждаться здесь
философами, которые утверждают, отрицают или разрешают проблему абсолютного,
определяют неопределимое и устанавливают границы безграничного. Все что
угодно можно найти в этой груде писаний и сочинений, священных и нечестивых,
-все, вплоть до самого модного, самого элегантного прагматизма. Иные
библиотеки знамениты более богатым собранием переплетов, которые внушают
почтение своей древностью, славятся своим происхождением, пленяют
атласистостью и оттенками кожи, - они обратились в драгоценность благодаря
искусству золотильщика, который вытиснил на них тончайший узор - виньетки,
завитки, гирлянды, кружева, эмблемы, гербы, - и своим нежным блеском чаруют
ученые взоры; в других библиотеках вы, может быть, найдете больше
манускриптов, которые венецианская, фламандская или туренская кисть украсила
тонкими и живыми миниатюрами. Но ни одна из них не превзойдет эту библиотеку
богатством собранных в ней отличных, солидных изданий старинных и
современных, духовных и светских авторов. В ней можно найти все, что нам
осталось от древних веков, отцов церкви, апологетов и декреталистов, всех
гуманистов Возрождения, всех энциклопедистов, всю философию, всю науку.
Именно это и заставило кардинала Мерлена сказать, когда он соизволил
посетить библиотеку:
- Невозможно найти человека, у которого была бы достаточно крепкая
голова, чтобы вместить всю ученость, собранную на этих полках. К счастью, в
этом нет никакой необходимости.
Когда монсиньор Кашпо был викарием в Пираже, он там часто занимался и
нередко говаривал:
- Здесь достаточно пищи, чтобы вскормить не одного Фому Аквинского и не
одного Ария, если бы только умы человеческие не утратили былого рвения к
добру и злу.
Рукописи, бесспорно, составляют главное богатство этого колоссального
собрания. Среди них особенного внимания заслуживают неизданные письма
Гассенди, отца Мерсенна, Паскаля, которые проливают новый свет на
мировоззрение XVII века. Необходимо также отметить древнееврейские писания,
талмуды, ученые сочинения раввинов, печатные или рукописные, арамейские и
самаритянские тексты на бараньей коже или дощечках сикоморы, -словом, все те
драгоценные древние экземпляры, которые были собраны в Египте и Сирии
знаменитым Моисеем Динским и куплены Александром д'Эпарвье за бесценок,
когда в 1836 году ученый гебраист умер в Париже от старости и нищеты.
Библиотека д'Эпарвье занимала третий этаж старого особняка. Труды,
представлявшие второстепенный интерес, как, например, произведения
протестантской экзегетики XIX и XX веков, приобретенные Гаэтаном д'Эпарвье,
были запрятаны непереплетенными в глубоких недрах мансарды. Каталог с
дополнениями составлял по меньшей мере 18 томов in folio. Каталог этот
включал все новые приобретения, и библиотека содержалась в образцовом
порядке. В 1895 году г-н Жюльен Сарьетт, архивариус-палеограф, человек
бедный и скромный, живший уроками, сделался по рекомендации епископа
Агрского воспитателем юного Мориса и почти с того же времени - хранителем
библиотеки д'Эпарвье. Одаренный способностью к методическому труду и упорным
терпением, Сарьетт сам разнес по отделам все части этого огромного целого.
Выработанная и применяемая им система была столь сложна, шифры, которые он
ставил на книгах, состояли из такого количества больших и малых латинских и
греческих букв, арабских и римских цифр с одной, двумя и тремя звездочками
да еще с разными знаками, которыми в арифметике обозначаются степени и
корни, что для изучения всего этого надо было потратить больше времени и
труда, чем для изучения полного курса алгебры; а так как не нашлось никого,
кто бы согласился посвятить уразумению этих темных символов время, которое с
большей пользой можно было бы. употребить на открытие законов чисел, то один
только г-н Сарьетт и был способен разбираться в своих классификациях, и
отыскать без его помощи нужную книгу среди трехсот шестидесяти тысяч
вверенных ему томов стало раз и навсегда невозможным. Таков был результат
его стараний. И это не только не огорчало его, а, наоборот, доставляло ему
живейшее удовольствие.
Г-н Сарьетт любил свою библиотеку. Он любил ее ревнивой любовью. Каждый
день с семи часов утра он уже сидел там за большим столом красного дерева,
уткнувшись в каталог. Карточки, исписанные его рукой, наполняли стоявшую
возле него монументальную картотеку, на которой красовался гипсовый бюст
Александра д'Эпарвье с развевающимися волосами и вдохновенным взором, с
маленькими, как у Шатобриана, бачками у самых ушей, с полураскрытым ртом и
оголенной грудью. Ровно в полдень г-н Сарьетт отправлялся завтракать в кафе
"Четырех епископов". Кафе это находилось на узкой и темной улице
Канетт; некогда его посещали Бодлэр, Теодор де Банвиль, Шарль Асселино, Лун
Менар и некий испанский гранд, который перевел на язык конквистадоров
"Тайны Парижа". И утки, которые так славно плещутся на старой
каменной вывеске, - благодаря им улица и получила свое название,
-приветствовали г-на Сарьетта. Он возвращался оттуда ровно без четверти час
и не выходил из библиотеки до семи, когда он опять отправлялся к
"Четырем епископам" и усаживался за свой скромный обед,
неизменно завершавшийся черносливом. Каждый вечер после обеда сюда
заглядывал его приятель Мишель Гинардон, которого все звали папаша Гинардон.
Это был художник-декоратор, реставратор картин, работавший в церквах. Он
являлся к "Четырем епископам" со своего чердака на улице
Принцессы выпить кофе с ликером и сыграть с приятелем в домино. Рослый,
кряжистый, полный жизненных сил, папаша Гинардон был так древен, что это
даже трудно себе представить: он знавал Шенавара. Свирепый блюститель
целомудрия, он неустанно обличал распутство современных язычников, пересыпая
свою речь самыми чудовищными непристойностями. Он любил поговорить. Сарьетт
с удовольствием слушал его. Папаша Гинардон с увлечением рассказывал своему
приятелю о часовне Ангелов в церкви св. Сульпиция; там начала местами
лупиться живопись, и он собирался ее реставрировать, когда на это будет
милость божья, потому что, с тех пор как церковь отделилась от государства,
храмы сделались достоянием одного господа бога и никто не желает тратить
денег даже на самый неотложный ремонт. Но папаша Гинардон не гнался за
деньгами.
- Михаил - мой покровитель, - говорил он, - а к часовне святых Ангелов
у меня особое пристрастие.
Сыграв партию в домино, они поднимались - крошечный Сарьетт и крепкий,
как дуб, косматый, как лев, громадный, как св. Христофор, папаша Гинардон -
и, беседуя, шли рядом через площадь св. Сульпиция, и ночь спускалась над
ними, когда тихая, когда ненастная. Сарьетт обычно отправлялся прямо к себе
домой, к великому огорчению художника, который любил побродить и поболтать
ночью.
На следующий день, ровно в семь, Сарьетт уже сидел у себя в библиотеке,
уткнувшись в каталог. Когда кто-нибудь входил в библиотеку, Сарьетт из-за
своего письменного стола устремлял на посетителя взор Медузы, заранее
ужасаясь тому, что у него сейчас, попросят книгу. Он рад был бы обратить в
камень этим взглядом не только чиновников, политиков, прелатов, которые,
пользуясь дружескими отношениями с хозяином, приходили попросить нужную
книгу, но даже и благодетеля библиотеки г-на Гаэтана, который иногда брал
какую-нибудь старенькую, легкомысленную или нечестивую книжицу на случай,
если в деревне зарядит дождь, и г-жу Ренэ д'Эпарвье, когда она приходила за
книгами для больных своего госпиталя, и самого г-на Ренэ д'Эпарвье, хотя он
обычно довольствовался "Гражданским кодексом" и Даллозом.
Всякий, кто уносил с собой самую ничтожную книжонку, раздирал Сарьетту душу.
Чтобы отказать в выдаче книги даже тем, кто имел на нее больше всего прав,
он выдумывал тысячи предлогов, иногда удачных, а большей частью совсем
неудачных, не останавливался даже перед тем, чтобы оклеветать самого себя,
подвергнуть сомнению свою бдительность, и уверял, что книга пропала,
затерялась, хотя за несколько секунд до того он ласкал ее взглядом и
прижимал к сердцу. И когда ему все-таки, несмотря ни на что, приходилось
выдать книгу, он раз двадцать брал ее из рук посетителя, прежде чем вручить
окончательно.
Он беспрестанно дрожал от страха, как бы не пропало что-либо из
доверенных ему сокровищ. Он хранил триста шестьдесят тысяч томов, и у него
вечно было триста шестьдесят тысяч поводов для беспокойства. Ночью он иногда
просыпался с жалобным воплем, в холодном поту, ибо ему снилась черная дыра
на одной из библиотечных полок.
Ему казалось чудовищным, беззаконным и непоправимым, чтобы книга
покидала свою полку. Его благородная скупость приводила в отчаяние г-на Ренэ
д'Эпарвье, который не ценил достоинств своего образцового библиотекаря и
считал его старым маньяком. Сарьетт понятия не имел об этой
несправедливости, но он не побоялся бы самой жестокой немилости, вынес бы
бесчестье, оскорбление, лишь бы сохранить в неприкосновении свое сокровище.
Благодаря его упорству, бдительности и рвению или, чтобы выразить все одним
словом, благодаря его страсти библиотека д'Эпарвье под его опекой не
потеряла ни одного листа в течение шестнадцати лет, которые истекли 9
сентября 1912 года.

ГЛАВА III,

которая вводит читателя в область таинственного.

В этот день, в семь часов вечера, расставив, как всегда, на полках те
книги, которые были сняты с них, и удостоверившись, что все остается в
полном порядке, он вышел из библиотеки и запер за собой дверь, два раза
повернув ключ в замке.
Он пообедал по обыкновению в кафе "Четырех епископов",
прочел газету "Ла Круа" и к десяти часам вернулся в свою
маленькую квартирку на улице Регар. Этот чистый сердцем человек не испытывал
ни тревоги, ни предчувствия. Он спокойно спал в эту ночь. Ровно в семь часов
на следующее утро он вошел в переднюю библиотеки, снял по обыкновению новый
сюртук и надел старый, Висевший в стенном шкафу над умывальником, затем
прошел в рабочий кабинет, где в продолжение шестнадцати лет он шесть дней в
неделю обрабатывал свой каталог под вдохновенным взором Александра
д'Эпарвье, и, намереваясь произвести, как всегда, осмотр помещения,
проследовал оттуда в первый, самый большой зал, где "Теология" и
"Религия" хранились в громадных шкафах, увенчанных гипсовыми,
под бронзу, бюстами древних поэтов и ораторов. В оконных нишах стояли два
огромных глобуса, изображавших землю и небо. Но едва только Сарьетт вступил
туда, он остановился как вкопанный, не смея усомниться в том, что видит, и в
то же время не веря собственным глазам. На синем сукне стола кое-как, кучей,
были свалены книги, -одни раскрыты, текстом вверх, другие перевернутые вверх
корешками. Несколько in quarto беспорядочно громоздились друг на дружку
неустойчивой кипой; два греческих лексикона лежали, втиснутые один в другой,
образуя единое существо, более чудовищное, чем человеческие пары
божественного Платона. Один in folio с золотым обрезом валялся раскрытый,
выставляя наружу три безобразно загнутых листа.
Выйдя через несколько секунд из своего оцепенения, библиотекарь
приблизился к столу и увидел в этой хаотической груде свои драгоценнейшие
еврейские, греческие и латинские библии, уникальный талмуд, печатные и
рукописные трактаты раввинов, арамейские и самаритянские тексты,
синагогальные свитки, короче говоря, - редчайшие памятники Израиля,
сваленные в кучу, брошенные и растерзанные. Г-н Сарьетт очутился перед лицом
чего-то что было невозможно понять и чему он все же пытался найти
объяснение. С какой радостью ухватился бы он за мысль, что виновником этого
чудовищного беспорядка был г-н Гаэтан, человек беспринципный, пользовавшийся
своими пагубными приношениями в библиотеку для того, чтобы брать из нее
книги охапками, когда он бывал в Париже. Но г-н Гаэтан в это время
путешествовал по Италии. После нескольких секунд размышления Сарьетт
предположил, что, может быть, поздно вечером г-н Ренэ д'Эпарвье взял ключи у
своего камердинера Ипполита, который вот уже двадцать пять лет убирал
комнаты третьего этажа и мансарду. Правда, г-н Ренэ д'Эпарвье никогда не
работал по ночам и не знал древнееврейского языка, но, может быть, думал г-н
Сарьетт, может быть, он привел или распорядился проводить в эту залу
какого-нибудь священника или монаха Иерусалимского ордена, остановившегося
проездом в Париже, какого-нибудь ученого ориенталиста, занимающегося
толкованием священных текстов. Затем у г-на Сарьетта мелькнула мысль: не
аббат ли Патуйль, который отличался такой любознательностью и имел
обыкновение загибать страницы, набросился на все эти библейские тексты и
талмуды, объятый внезапным стремлением постигнуть душу Сима? На секунду он
подумал, что, может быть, сам старый камердинер Ипполит, который четверть
века подметал и убирал библиотеку, слишком долго отравлялся этой ученой
пылью и вот нынешней ночью, снедаемый любопытством, вздумал портить себе
глаза, губить разум и душу, пытаясь при лунном свете разгадать эти
непонятные знаки. Г-н Сарьетт дошел даже до того, что заподозрил юного
Мориса. Он мог, вернувшись из клуба или из какого-нибудь собрания
националистов, повытаскивать с полок и свалить в кучу эти еврейские книги
просто из ненависти к древнему Иакову и его новому потомству, так как этот
отпрыск благородного рода заявлял, что он антисемит, и поддерживал
знакомство только с теми евреями, которые, как и он, были антисемитами.
Конечно, такое подозрение трудно было допустить, но взбудораженный ум
Сарьетта, не находя ничего, на чем можно было бы остановиться, блуждал среди
самых невероятных предположений. Горя нетерпением узнать правду, ревностный
хранитель книг позвал камердинера.
Ипполит ничего не знал. Швейцар, когда его спросили, не мог дать
никаких объяснений. Никто из слуг не слышал ничего подозрительного. Сарьетт
спустился в кабинет г-на Ренэ д'Эпарвье; тог встретил его в халате и ночном
колпаке и, выслушав его рассказ с видом серьезного человека, которому
надоедают со всякой чепухой, проводил его со словами, в которых сквозила
жестокая жалость;
- Не огорчайтесь так, мой милый Сарьетт, будьте уверены, что книги
лежат сегодня утром там же, где вы их вчера оставили.
Г-н Сарьетт раз двадцать начинал сызнова опрашивать слуг, ничего не
добился и расстроился до такой степени, что не мог спать. На следующий день,
в семь часов утра, войдя в залу Бюстов и Глобусов, он нашел все в полном
порядке и вздохнул с облегчением. Вдруг сердце у него заколотилось с
неистовой силой, - на мраморной доске камина он увидел раскрытый,
непереплетенный томик in octavo новейшего издания с вложенным в него
самшитовым ножом, которым были разрезаны страницы. Это была диссертация,
тема которой заключалась в сопоставлении двух текстов книги Бытия. Некогда
г-н Сарьетт отправил ее на чердак, и с тех пор ее ни разу не извлекали
оттуда, ибо никто из знакомых г-на д'Эпарвье не интересовался вопросом о
том, какая часть этой первой из священных книг приходится на долю
толкователя-монотеиста и какая на долю толкователя-политеиста. На этой книге
стоял значок . И вот тут-то
г-ну Сарьетту внезапно открылась горькая истина, что никакая самая ученая
нумерация не поможет найти книгу, если ее нет на месте.
Так в течение целого месяца на столе каждый день с утра громоздились
целые груды книг. Латинские и греческие тексты валялись вперемежку с
древнееврейскими. Сарьетт задавал себе вопрос, не является ли эти ночные
разгромы делом злоумышленников, которые проникают сюда с чердака, через
слуховое окно, чтобы похитить редкие и ценные издания. Но никаких следов
взлома нигде не было видно, и, несмотря на самые тщательные розыски, он ни
разу не обнаружил ни малейшей пропажи. Сарьетт совершенно потерял голову, и
его стала преследовать мысль, что, может быть, это какая-нибудь обезьяна из
соседнего дома лазает с крыши через камин и орудует здесь, имитируя ученые
занятия. "Обезьяны, - рассуждал он, - очень искусно подражают
действиям человека". Так как нравы этих животных были известны ему
главным образом по картинам Ватто и Шардена, он воображал, что в искусстве
повторять чьи-нибудь жесты или передразнивать кого-нибудь они подобны
Арлекинам, Скарамушам, Церлинам и Докторам итальянской комедии; он
представлял их себе то с палитрой и кистями, то со ступкой в руке за
приготовлением снадобий, то склоненными над горном за изучением старинной
книги по алхимии. И когда в одно злосчастное утро он увидел большую
чернильную кляксу на странице III тома многоязычной Библии в голубом
сафьяновом переплете, с гербом графа Мирабо, он уже не сомневался больше,
что виновницей этого злодеяния была обезьяна. Она пыталась "делать
заметки" и опрокинула чернильницу. Очевидно, это была обезьяна
какого-нибудь ученого,
Обуянный этой мыслью, Сарьетт тщательно изучил топографию квартала, для
того чтобы точно представить себе расположение домов, среди которых
возвышался особняк д'Эпарвье. Затем прошел по всем четырем прилегающим
улицам и в каждом подъезде спрашивал, нет ли в доме обезьяны. Он обращался с
этим вопросом к привратникам и привратницам, к прачкам, служанкам, к
сапожнику, к торговке фруктами, к стекольщику, к газетчикам, к священнику, к
переплетчику, к двум полицейским, к детям, и ему пришлось столкнуться с
различием характеров и многообразием человеческих настроений в одном и том
же народе, ибо ответы, которые он получал на свои вопросы, были весьма
различны: они были иногда суровые, иногда ласковые, грубые и учтивые,
простодушные к иронические, многословные и короткие и даже немые, - только о
животном, которое он разыскивал, не было ни слуху ни духу. Но вот однажды
под аркой одного старого дома на улице Сервандони веснушчатая рыжая
девчонка, сидевшая в каморке привратника, сказала ему:
- Да, у нас есть обезьяна у господина Ордоно, хотите посмотреть?
И без дальних разговоров она повела старика в глубину двора, к сараю.
Там, на согревшейся соломе, на рваной подстилке, сидела, дрожа, молодая
макака, охваченная цепью поперек туловища. Она была ростом с пятилетнего
ребенка. Ее посиневшая мордочка, морщинистый лоб, тонкие губы выражали
смертельную тоску. Она подняла на посетителя все еще живой взгляд своих
желтых зрачков. Потом маленькой сухой ручкой схватила морковку, поднесла ко
рту и тут же отшвырнула прочь. Поглядев несколько мгновений на пришедших,
пленница отвернулась, как если бы она не ждала ничего больше ни от людей, ни
от жизни. Скорчившись, обхватив колено рукой, она сидела, не двигаясь, но
время от времени сухой кашель сотрясал ее грудь.
- Это Эдгар, - сказала девочка.- Вы знаете, он продается! Но старый
книголюб, который пришел сюда, объятый гневом и негодованием, ожидая
встретить насмешливого врага, коварное чудовище, ненавистника книг, теперь
стоял растерянный, подавленный, огорченный перед этим- маленьким зверьком, у
которого не было ни сил, ни радости, ни желаний. Поняв свою ошибку,
растроганный этим почти человеческим лицом, еще более очеловеченным печалью
и страданиями, он опустил голову и сказал:
- Простите.

ГЛАВА IV,

которая в своей внушительной краткости выносит нас за пределы
осязаемого мира.

Прошло два месяца; безобразия с книгами не прекращались, и г-н Сарьетт
начал подумывать о франкмасонах. Газеты, которые он читал, были полны их
преступлениями. Аббат Патуйль считал их способными на самые черные
злодейства и утверждал, что они, вкупе с евреями, замышляют полное
разрушение христианского мира.
Они достигли теперь вершины своего могущества, они господствовали во
всех крупных государственных органах, командовали палатами, у них было пять
своих людей в министерстве, они занимали Елисейский дворец, они уже
отправили на тот свет одного президента за его патриотизм и затем помогли
исчезнуть виновникам и свидетелям своего гнусного злодеяния. Не проходило
дня без того, чтобы Париж с ужасом не узнавал о каком-нибудь новом
таинственном убийстве, подготовленном в Ложах. Все это были факты, не
допускавшие сомнения. Но каким образом преступники проникали в библиотеку?
Сарьетт не мог себе этого представить. И что им там было нужно и почему они
привязались к раннему христианству и к эпохе возникновения церкви? Какие
нечестивые замыслы были у них? Глубокий мрак покрывал эти чудовищные
махинации. Честный католик, архивист, чувствуя на себе бдительное око сынов
Хирама, заболел от страха.
Едва оправившись, он решил провести ночь в том самом месте, где
совершались столь загадочные происшествия, чтобы застигнуть врасплох
коварных и опасных гостей. Это было большое испытание для его робкого
мужества.
Будучи человеком слабого сложения и беспокойного характера, Сарьетт,
естественно, не отличался храбростью. Восьмого января, в девять часов
вечера, когда город засыпал под снежным бураном, он жарко растопил камин в
зале, украшенном бюстами древних поэтов и мудрецов, и устроился в кресле
перед огнем, закутав колени пледом. На столике перед ним стояла лампа, чашка
черного кофе и лежал револьвер, взятый у юного Мориса. Он попытался было
читать газету "Ла Круа", но строчки плясали у него перед
глазами. Тогда он стал пристально смотреть прямо перед собой и, не видя
ничего, кроме мглы, и не слыша ничего, кроме ветра, уснул.
Когда он проснулся, огонь в камине уже погас, догоревшая лампа
распространяла едкую вонь; мрак вокруг него был полон каких-то молочно-белых
отсветов и фосфоресцирующих вспышек. Ему показалось, будто на столе что-то
шевелится. Ужас и холод пронизали его до мозга костей, но, поддерживаемый
решимостью, которая была сильнее страха, он встал, подошел к столу и провел
рукой по сукну. Ничего не было видно, даже отсветы исчезли, но он нащупал
пальцами раскрытый фолиант. Он попробовал было закрыть его, но книга не
слушалась и, вдруг подскочив, трижды больно ударила неосторожного
библиотекаря по голове. Сарьетт упал без сознания.
С этого дня дела пошли еще хуже. Книги целыми грудами исчезали с полок,
и теперь их уже не всегда удавалось водворить на место; они пропадали.
Сарьетт каждый день обнаруживал все новые и новые пропажи. Болландисты были
разрознены, не хватало тридцати томов экзегетики. Сарьетт стал не похож на
себя. Лицо у него сморщилось в кулачок и пожелтело, как лимон, шея
вытянулась, плечи опустились, одежда висела на нем, как на вешалке, он
перестал есть и в кафе "Четырех епископов" сидел, опустив
голову, и смотрел тупыми, ничего не видящими глазами на блюдце, где в мутном
соку плавал чернослив. Он не слышал, когда папаша Гинардон сообщил ему, что
принимается наконец за реставрацию росписей Делакруа в церкви св. Сульпиция.
На тревожные заявления своего несчастного хранителя г-н Ренэ д'Эпарвье
сухо отвечал:
- Книги просто затерялись где-нибудь, - они не пропали. Ищите
хорошенько, господин Сарьетт, ищите получше, и вы их найдете. А за спиной
старика он говорил тихонько:
- Этот бедняга Сарьетт плохо кончит.
- Мне кажется, - заключал аббат Патуйль, - у него что-то с головой не в
порядке.

ГЛАВА V,

где часовня Ангелов в церкви св. Сульпиция дает пищу для размышлений об
искусстве и богословии.

Часовня св. Ангелов, которая находится справа от входа в церковь св.
Сульпиция, была закрыта дощатой загородкой. Аббат Патуйль, г-н Гаэтан, его
племянник Морис и г-н Сарьетт вошли гуськом через дверцу, проделанную а
загородке, и увидели папашу Гинардона на верхней ступеньке лестницы,
приставленной к "Илиодору". Старый художник, вооруженный
всяческими составами и инструментами, замазывал беловатой пастой трещину,
рассекавшую первосвященника Онию. Зефирина, любимая модель Поля Бодри,
Зефирина, которая наделила своими белокурыми волосами и перламутровыми
плечами стольких Магдалин, Маргарит, Сильфид и Ундин; Зефирина, которая, как
поговаривали, была возлюбленной императора Наполеона III, стояла внизу у
лестницы, взлохмаченная, с землистым лицом, с воспаленными глазами, с
украшенным обильной растительностью подбородком, и казалась еще древнее, чем
папаша Гинардон, с которым она прожила больше полувека. Она принесла в
корзинке завтрак художнику.
Несмотря на то, что сквозь решетчатое окно, стекла которого были
оправлены свинцом, сбоку проникал холодный свет, краски Делакруа сверкали, а
тела людей и ангелов соперничали в блеске с красной лоснящейся рожей папаши
Гинардона, видневшейся из-за колонны храма. Эта стенная роспись в часовне
Ангелов, которая вызвала такие насмешки и глумления, когда появилась, ныне
вошла в классическую традицию и обрела бессмертие шедевров Рубенса и
Тинторетто.
Старик Гинардон, обросший бородой, косматый, был подобен Времени,
стирающему работу Гения. Гаэтан в испуге вскрикнул:
- Осторожней, господин Гинардон, осторожней, не скоблите так.
Художник сказал спокойно:
- Не бойтесь, господин д'Эпарвье. Я не пишу в этой манере, Мое
искусство выше. Я работаю в духе Чимабуэ, Джотто, Беато Анджелико. Я не
подражатель Делакруа. Слишком уж здесь много противоречий и контрастов, нет
впечатления подлинной святости. Шенавар, правда, говорил, что христианство
любит пестроту, но Шенавар был проходимец, нехристь без стыда и совести...
Смотрите, господин д'Эпарвье, я шпаклюю щель, подклеиваю отставшие кусочки,
и только... Эти повреждения вызваны оседанием стены или, что еще вероятнее,
небольшим колебанием почвы; они охватывают очень небольшую площадь. Эта
живопись масляными и восковыми красками по очень сухой грунтовке оказалась
более прочной, чем можно было думать. Я видел Делакруа за этой работой.
Стремительный, но неуверенный, он писал лихорадочно, счищал то и дело, клал
слишком много краски. Его мощная рука писала иной раз с детской неловкостью.
Это написано с мастерством гения и неопытностью школяра. Просто чудо, что
все это еще держится.
Старик замолчал и снова принялся заделывать трещину.
- Как много в этой композиции классического и традиционного, - заметил
Гаэтан.- Когда-то в ней видели только поражающее новаторство. А теперь мы
находим в ней бессчетные следы старых итальянских образцов.
- Я могу позволить себе роскошь быть справедливым, я располагаю для
этого всеми возможностями, - отозвался старик с высоты своего горделивого
помоста.- Делакруа жил во времена нечестия и богохульства. Этот живописец
упадка был не лишен гордости и величия. Он был лучше своей эпохи, но ему
недоставало веры, простосердечия, чистоты. Чтобы видеть и писать ангелов,
ему недоставало ангельской добродетели, которой дышат примитивы, той высшей
добродетели целомудрия, которую я с божьей помощью всегда старался
соблюдать.
- Молчи, Мишель, ты тоже свинья, как и все.
Это восклицание вырвалось у Зефирины, снедаемой ревностью, потому что
еще сегодня утром она видела, как ее любовник обнимал на лестнице дочку
булочницы, юную Октавию, грязную, но сияющую, словно Рембрандтова невеста. В
давно минувшие дни прекрасной юности Зефирина была без памяти влюблена в
своего Мишеля, и любовь еще не угасла в ее сердце.
Папаша Гинардон принял это лестное оскорбление с еле скрытой улыбкой и
возвел очи к небу, где архангел Михаил, грозный под своим лазурным панцирем
и алым шлемом, возносился в сиянии славы.
Между тем аббат Патуйль, заслонясь шляпой от резкого света, льющегося
из окна, и прищурив глаза, рассматривал по очереди: Илиодора, бичуемого
ангелами, святого Михаила, победителя демонов, и Иакова, который борется с
ангелом.
- Все это очень хорошо, - пробормотал он наконец, - но почему живописец
изобразил на этих стенах только гневных ангелов? Сколько я ни разглядываю
эту роспись, я вижу здесь только глашатаев небесного гнева, вершителей
божественного мщения. Бог хочет, чтобы его боялись, но он хочет также, чтобы
его любили. Как отрадно было бы увидеть на этих стенах вестников милосердия
и мира. Как хотелось бы, например, узреть здесь Серафима, который очистил
уста пророка; святого Рафаила, сошедшего вернуть зрение престарелому Товию;
Гавриила, возвещающего Марии тайну святого зачатия; ангела, который
разрешает от уз святого Петра; херувимов, которые уносят преставившуюся
святую Екатерину на вершину Синая, я всего лучше было бы созерцать здесь
ангелов-хранителей, которых бог дает всем людям, крещенным во имя его. У
всякого из нас есть свой ангел, он сопутствует каждому нашему шагу, утешает
и поддерживает нас. Какое счастье было бы любоваться здесь, в часовне, этими
небесными духами, полными очарования, этими восхитительными образами.
- Ах, господин аббат, всякому свое, - ответил Гаэтан.- Делакруа был не
из кротких. Старик Энгр был до известной степени прав, говоря, что живопись
этого великого человека попахивает серой. Присмотритесь-ка к этим ангелам, -
какая великолепная и мрачная красота, а эти гордые и свирепые андрогины, эти
жестокие отроки, заносящие над Илиодором карающие бичи! И этот таинственный
борец, который разит патриарха в бедро.
- Тсс, - сказал аббат Патуйль, - этот ангел в Библии не похож на
других; если это ангел, то ангел созидания, предвечный сын божий. Я
удивляюсь, как достопочтенный кюре святого Сульпиция, который поручил
господину Эжену Делакруа роспись этой часовни, не осведомил его, что
символическая борьба патриарха с тем, кто не пожелал открыть свое имя,
происходила глубокой ночью и что здесь не место этому сюжету, ибо он
касается воплощения Иисуса Христа. Лучшие живописцы могут впасть в
заблуждение, если не позаботятся получить от авторитетных духовных лиц
указания по вопросам христианской иконографии. Каноны христианского
искусства составляют предмет многочисленных исследований, которые вам,
конечно, известны, господин Сарьетт.
Сарьетт водил по сторонам ничего не видящими глазами. Это было на
третье утро после ночного происшествия в библиотеке. Однако, услышав вопрос
почтенного аббата, он напряг свою память и ответил:
- По этому вопросу полезно почитать Молануса "De historia
sacrarum imaginum et picturarum", издание Ноэля Пако, Лувен, 1771 год,
или кардинала Федерико Борромео "De pictura sacra"; можно также
заглянуть в иконографию Дидрона, но этим последним трудом следует
пользоваться с осторожностью.
Сказав это, Сарьетт снова погрузился молчание. Он думал о своей
расхищенной библиотеке.
- С другой стороны, - продолжал аббат Патуйль, -уж если в этой часовне
надо было показать примеры ангельского гнева, следует только похвалить
живописца за то, что он, по примеру Рафаэля, изобразил небесных посланцев,
карающих Илиодора. Илиодор, которого сирийский царь Селевк послал похитить
сокровища храма, был повержен ангелом, явившимся ему в золотых доспехах на
роскошно убранном коне. Два других ангела стали бичевать Илиодора лозами. Он
пал на землю, как это изображает здесь господин Делакруа, и был окутан
мраком. Было бы справедливо и полезно показать эту историю в качестве
примера республиканским комиссарам полиции и нечестивым казначейским
агентам. Илиодоры никогда не переведутся, но пусть знают, что всякий раз,
как они наложат руку на достояние церкви, которое есть достояние бедных,
ангелы будут бичевать и ослеплять их. Мне бы хотелось, чтобы эту картину
или, пожалуй, более высокое творение Рафаэля на эту же тему напечатали
небольшим форматом в красках и раздавали школьникам в виде награды.
- Дядя, - сказал, зевнув, юный Морис, - по-моему, эти штуки просто
уродливы. Матисс или Метценже мне нравятся куда больше.
Никто не слышал его слов, и папаша Гинардон продолжал вещать со своей
лестницы:
- Только мастерам примитива дано было узреть небо. Истинную красоту в
искусстве можно найти только между XIII и XV веками. Античность, распутная
античность, которая с XVI века снова подчиняет умы своему пагубному влиянию,
внушает поэтам и живописцам преступные мысли, непристойные образы,
чудовищную разнузданность, всяческое бесстыдство. Все живописцы Возрождения
были бесстыдниками, не исключая Микель Анджело.
Но тут, видя, что Гаэтан собирается уходить, папаша Гинардон сделал
умильное лица и тихонько зашептал ему:
- Господин Гаэтан, если вас не пугает взобраться на пятый этаж,
загляните как-нибудь в мою каморку. Есть у меня две-три небольших картинки,
которые я хотел бы сбыть с рук. Вам они, наверно, понравятся. Написано
хорошо, смело, по-настоящему. Кстати, я показал бы вам одну маленькую штучку
Бодуэна, до того аппетитную, смачную, что прямо слюнки текут.
На этом они распрощались, и Гаэтан вышел. Сходя с паперти и поворачивая
на улицу Принцессы, он обнаружил рядом с собой Сарьетта и ухватился за него,
как ухватился бы за любое человеческое существо, дерево, фонарный столб,
собаку или даже собственную тень, чтобы высказать свое негодование по поводу
эстетических теорий старого художника.
- Этакую дичь несет этот папаша Гинардон со своим христианским
искусством и примитивами! Да ведь все небесные образы художников взяты на
земле: бог, дева Мария, ангелы, святые угодники и угодницы, свет, облака.
Ведь когда старик Энгр расписывал витражи часовни в Др?, он сделал
карандашом с натуры прекрасный, тончайший набросок нагой женщины, который
среди многих рисунков можно видеть в музее Бонна в Байонне. А внизу листа
папаша Энгр записал для себя, чтоб не забыть: "Мадемуазель Сесиль,
замечательные ноги и бедра". А чтоб сделать из мадемуазель Сесиль
святую, он напялил на нее платье, мантию, покрывало, и этим постыдно
изуродовал ее, потому что никакие лионские и генуэзские ткани не сравнятся с
живой, юной тканью, окрашенной чистой кровью в розовый цвет, и самая
роскошная драпировка ничто по сравнению с линиями прекрасного тела. Да
всякая одежда в конце концов незаслуженный срам и худшее из унижений для
цветущей и желанной плоти.
Гаэтан ступил не глядя в замерзшую канавку на улице Гарансьер и
продолжал:
- Этот папаша Гинардон-вредный идиот, он поносит античность, святую
античность, те времена, когда боги были добры. Он превозносит эпоху, когда и
живописцам и скульпторам приходилось всему учиться заново. На самом деле
христианство было враждебно искусству, потому что оно порицало изучение
нагого тела. Искусство есть воспроизведение природы, а самая что ни на есть
подлинная природа - это человеческое тело, это нагота.
- Позвольте, позвольте, - забормотал Сарьетт, - существует красота
духовная и, так сказать, внутренняя, и христианское искусство, начиная с Фра
Анджелико до Ипполита Фландрена...
Но Гаэтан ничего не слушал и продолжал говорить, обращаясь со своей
страстной речью к камням старой улицы и к снеговым облакам, которые
проплывали над его головой.
- Нельзя говорить о примитивах как о чем-то едином, потому что они
совершенно различны. Этот старый болван валит всех в одну кучу. Чимабуэ -
испорченный византиец; в Джотто угадывается могучий талант, но рисовать он
не умеет и, словно ребенок, приставляет одну и ту же голову всем своим
персонажам; итальянские примитивы полны радости и изящества, потому что они
итальянцы; у венецианцев есть инстинкт краски. Но все эти замечательные
ремесленники больше разукрашивают и золотят, а не пишут. У вашего Беато
Анджелико, на мой вкус, слишком нежное сердце и палитра. Ну, а что касается
фламандцев, то это уж совсем другое; они набили руку, и по блеску мастерства
их можно поставить рядом с китайскими лакировщиками. Техника у братьев
Ван-Эйк просто чудесная, а все-таки в "Поклонении агнцу" я не
вижу никакой таинственности, ни того очарования, о котором столько говорят.
Все это написано с неумолимым совершенством, но все так грубо по чувству и
беспощадно уродливо! Мемлинг, может быть, трогателен, но у него все какие-то
тщедушные и калеки, и под всеми этими богатыми, тяжелыми, неуклюжими
одеяниями его дев и мучениц чувствуются убогие тела. Я не ждал, пока Рожьер
ван дер Вейден переименовался в Рожэ де ла Патюр и превратился во француза,
чтобы предпочесть его Мемлингу. Этот Рожьер, или Рожэ, уже не столь наивен,
но зато он более мрачен, и уверенность его мазка только подчеркивает на его
полотнах убожество форм. Что за странное извращение восхищаться этими
постными фигурами, когда на свете существует живопись Леонардо, Тициана,
Корреджо, Веласкеса, Рубенса, Рембрандта, Пуссена и Прюдона. Ну, право же в
этом есть какой-то садизм!
Между тем аббат Патуйль и Морис д'Эпарвье медленно шагали позади эстета
и библиотекаря. Аббат Патуйль, обычно не склонный вести богословские беседы
с мирянами и даже с духовными лицами, на этот раз, увлекшись интересной
темой, рассказывал юному Морису о святом служении ангелов-хранителей,
которых г-н Делакруа, к сожалению, не включил в свои росписи. И чтобы лучше
выразить свою мысль об этом возвышенном предмете, аббат Патуйль заимствовал
у Боссюэ обороты, выражения и целые фразы, которые он в свое время вызубрил
наизусть для своих проповедей, ибо он был весьма привержен к традиции.
- Да, дитя мое, господь приставил к каждому из нас духа-покровителя.
Они приходят к нам с его дарами и относят ему наши молитвы. Это их
назначение. Ежечасно, ежеминутно они готовы прийти к нам на помощь, эти
ревностные, неутомимые хранители, эти неусыпные стражи.
- Да, да, это замечательно, господин аббат, - поддакнул Морис,
обдумывая в то же время, что бы ему поудачнее сочинить и, растрогав мать
выудить у нее некоторую сумму денег, в которой он чрезвычайно нуждался.

ГЛАВА VI,

где Сарьетт находит свои сокровища,

На следующее утро г-н Сарьетт ворвался без стука в кабинет г-на Ренэ
д'Эпарвье. Он вздымал руки к небу; редкие волосы у него на голове стояли
дыбом; глаза округлились от ужаса. Едва ворочая языком, он сообщил о великом
несчастье: древнейший манускрипт Иосифа Флавия, шестьдесят томов различного
формата, бесценное сокровище - "Лукреций" с гербом Филиппа
Вандомского, великого приора Франции, и собственноручными пометками
Вольтера, рукопись Ришара Симона и переписка Гассенди с Габриэлем Нодэ - сто
тридцать восемь неизданных писем - все исчезло. На этот раз хозяин
библиотеки встревожился не на шутку. Он поспешна Поднялся в залу Философов и
Сфер и тут собственными глазами убедился в размерах опустошения. На полках
там я сям или пустые места. Он принялся шарить наугад, открыл несколько
стенных шкафов, нашел там метелки, тряпки и огнетушители, разгреб лопаткой
уголь в камине, встряхнул парадный сюртук Сарьетта, висящий в умывальной, и
в унынии воззрился снова на пустое место, оставшееся от писем Гассенди.
Целых полвека весь ученый мир громогласно требовал опубликования этой
переписки. Г-н Ренэ д'Эпарвье оставался глух к этому единодушному призыву,
не решаясь ни взять на себя столь трудную задачу, ни доверить ее кому-либо
другому. Обнаружив в этих письмах большую смелость мысли и множество мест,
чересчур вольных для благочестия XX века, он предпочел оставить эти страницы
неизданными, но он чувствовал ответственность за это драгоценное
достояние-перед своей родиной и перед всем культурным человечеством.
- Как могли вы допустить, чтоб у вас похитили это сокровище?- строго
спросил он у Сарьетта.
- Как я мог допустить, чтобы у меня похитили это сокровище? - повторил
несчастный библиотекарь.- Если б мне рассекли грудь, сударь, то увидели бы,
что этот вопрос врезан в моем сердце.
Нимало не тронутый столь сильным выражением, г-н д'Эпарвье продолжал,
сдерживая гнев:
- И вы не находите ровно ничего, что могло бы вас навести на след
похитителя, господин Сарьетт? У вас нет никаких подозрений? Ни малейшего
представления о том, как это могло случиться? Вы ничего не видели, не
слышали, не замечали? Ничего не знаете? Согласитесь, что это невероятно.
Подумайте, господин Сарьетт, подумайте о последствиях этой неслыханной
кражи, совершившейся у вас на глазах. Бесценный документ истории
человеческой мысли исчезает бесследно. Кто его украл? С какой целью? Кому
это понадобилось? Похитившие его, разумеется, прекрасно знают, что сбыть с
рук этот документ здесь, во Франции, невозможно. Они продадут его в Америку
или в Германию. Германия охотится за такими литературными памятниками. Если
переписка Гассенди с Габриэлем Нодэ попадет в Берлин и немецкие ученые
опубликуют ее, - какое это будет несчастье, я бы сказал даже, какой скандал!
Господин Сарьетт, вы подумали об этом?
Под тяжестью этих обвинений, тем более жестоких, что он и сам, не
переставая винил себя, Сарьетт стоял неподвижно и тупо молчал.
А г-н д'Эпарвье продолжал осыпать его горькими упреками:
- И вы не пытаетесь ничего предпринять? Вы не прилагаете никаких
стараний, чтоб найти это неоценимое сокровище? Ищите, господин Сарьетт, не
сидите сложа руки. Постарайтесь придумать что-нибудь, дело стоит того.
И, бросив ледяной взгляд на своего библиотекаря, г-н д'Эпарвье
удалился.
Г-н Сарьетт снова принялся искать пропавшие книги и рукописи; он искал
их повсюду; там, где искал их уж сотни раз, и там где они никак не могли
находиться, - в ведре с углем, под кожаным сиденьем своего кресла. Когда
часы пробили двенадцать, он машинально пошел вниз. Внизу, на лестнице, он
встретил своего бывшего воспитанника Мориса и молча поздоровался. Перед
глазами его словно стояло облако, и он смутно видел людей и окружающие
предметы.
Удрученный хранитель библиотеки уже выходил в вестибюль, когда Морис
окликнул его:
- Да, кстати, господин Сарьетт, я чуть было не забыл: велите-ка забрать
старые книги, которые свалили у меня в павильоне.
- Какие книги, Морис?
- Право, не могу сказать, господин Сарьетт, какое-то старье на
древнееврейском и еще целая куча старых бумаг, прямо завалено все. У меня в
передней комнате повернуться негде.
- Кто же это принес?
- А черт их знает.
И молодой человек быстро прошел в столовую, так как завтракать звали
уже несколько минут тому назад.
Сарьетт бросился в павильон. Морис сказал правду: на столах, на
стульях, на полу валялось не меньше сотни томов. При виде этого зрелища,
полный удивления и смятения, не помня себя от восторга и страха, радуясь,
что он нашел свое исчезнувшее сокровище, страшась, как бы не потерять его
снова, ошеломленный этой неожиданностью, старый книжник то лепетал как
ребенок, то хрипло вскрикивал, как сумасшедший. Он узнал свои
древнееврейские библии, свои старые талмуды, древнейший манускрипт Иосифа
Флавия, письма Гассенди к Габриэлю Нодэ и величайшую свою драгоценность -
"Лукреция" с гербом великого приора Франции и собственноручными
пометками Вольтера. Он смеялся, он плакал, он бросался целовать сафьян,
телячью кожу, пергамент, веленевые страницы и деревянные переплеты,
изукрашенные гвоздиками, И по мере того как камердинер Ипполит переносил
книги, охапку за охапкой, в библиотеку, Сарьетт трясущимися руками
благоговейно расставлял их по местам.

ГЛАВА VII,

весьма любопытная и мораль коей, я надеюсь, придется по вкусу
большинству читателей, ибо ее можно выразить следующим горестным
восклицанием: "Куда ты влечешь меня, о мысль!"; недаром всеми
признается сия истина, что мыслить вредно и подлинная мудрость заключается,
в том, чтобы ни о чем не размышлять.

Благоговейными руками Сарьетта все книги снова были собраны вместе, но
это счастливое объединение их длилось недолго:
В следующую же ночь опять исчезло двадцать томов, и среди них
"Лукреций" приора Вандомского. На протяжении одной недели
древние тексты Ветхого и Нового завета, греческие и еврейские снова
переместились в павильон, и в течение всего месяца, каждую ночь, покидая
свои полки, они таинственно направлялись по тому же пути. Некоторые же книги
исчезали неизвестно куда. Выслушав рассказ об этих непостижимых событиях,
г-н Ренэ д'Эпарвье безо всякого сочувствия сказал своему библиотекарю
- Все это очень странно, мой бедный Сарьетт, поистине чрезвычайно
странно.
А когда Сарьетт посоветовал подать жалобу или уведомить комиссара
полиции, г-н д'Эпарвье воскликнул:
- Что вы предлагаете, господин Сарьетт? Предать гласности наши семейные
секреты? Поднять шум? Вы понимаете, что говорите? У меня есть враги, и я
горжусь этим. Я полагаю, что я заслуг жил их ненависть, а вот на что я мог
бы пожаловаться, так это на бешеные нападки сторонников моей же партии, ярых
роялистов. Я готов признать, что они, быть может, прекрасные католики, но
весьма недостойные христиане... Короче говоря, за мной следят, шпионят,
наблюдают, а вы предлагаете мне выдать на поношение газетчикам смехотворную
загадку, нелепейшее происшествие, в котором мы с вами играем довольно-таки
жалкую роль. Вы что, хотите сделать меня посмешищем?
В результате этой беседы решено было переменить все замки в библиотеке.
Обсудили все в подробностях, позвали рабочих. В течение шести недель особняк
д'Эпарвье с утра до вечера оглашался стуком молотков, скрипением сверл,
скрежетом напильников. В зале Философов и Сфер зажигались паяльные лампы, и
запах бензина вызывал тошноту у обитателей особняка. Старые, мирные,
послушные замки сменились в дверях и шкафах новыми, прихотливыми и упрямыми.
Это были запоры сложного устройства, висячие замки с шифром,
предохранительные засовы, болты, цепи, электрические сигнализаторы. Вся эта
железная механика наводила страх. Металлические скобы сверкали, затворы
скрипели. Чтобы открыть какую-нибудь дверь, какой-нибудь шкаф или ящик,
нужно было знать особый шифр, известный только г-ну Сарьетту. Голова его
была набита причудливыми словами, огромными цифрами, он путался в этой
тайнописи, в этих квадратных, кубических, треугольных числах. Сам он уже
больше не мог открыть ни одной двери, ни шкафа, но каждое утро он находил их
широко распахнутыми, а книги перепутанными, разбросанными, расхищенными.
Однажды ночью полицейский подобрал в сточной канаве на улице Сервандони
брошюру Соломона Рейнака о тождестве Вараввы и Иисуса.
Так как на ней стояла печать библиотеки д'Эпарвье, он принес ее
владельцу.
Г-н Ренэ д'Эпарвье, даже не соблаговолив поставить в известность г-на
Сарьетта, решил обратиться к одному из своих друзей, человеку,
заслуживающему доверия, г-ну дез'Обель, который в качестве советника
судебной палаты расследовал несколько серьезных дел. Это был маленький
кругленький человечек с очень красной физиономией и очень большой лысиной.
Его гладкий череп напоминал биллиардный шар. Как-то раз утром он явился в
библиотеку, прикинувшись библиофилом, но тотчас же обнаружилось, что в
книгах он ничего не смыслит. В то время как бюсты древних философов ровным
кругом отражались на его лысине, он задавал г-ну Сарьетту коварные вопросы,
а тот смущался и краснел, ибо нет ничего легче, как смутить невинность. С
этой минуты г-н дез'Обель проникся сильным подозрением, что именно Сарьетт и
является виновником всех этих краж, о которых сам же вопит. И он решил
тотчас же приступить к поискам сообщников. Что касается мотивов
преступления, - этим он не интересовался: мотивы всегда найдутся. Г-н
дез'Обель предложил г-ну Ренэ д'Эпарвье учредить секретное наблюдение за
особняком с помощью агента из префектуры.
- Я позабочусь, - сказал он, - чтобы вам дали Миньона, - прекрасный
работник, внимательный, осторожный.
На следующий день с шести часов утра Миньон уже прогуливался перед
особняком д'Эпарвье, Втянув голову в плечи, выпустив напомаженные кудерьки
из-под узких полей котелка, эта весьма примечательная фигура с ускользающим
взглядом, с огромными, густочерными усами, с гигантскими ручищами и
ножищами, мерно прохаживалась взад и вперед от ближайшей из колонн с
бараньими головами, украшающих особняк де ла Сордьер, до конца улицы
Гарансьер, к абсиде церкви св. Сульпиция и к часовне Богородицы. С этого дня
нельзя было ни выйти из особняка д'Эпарвье, ни войти туда, не почувствовав,
что следят за каждым вашим движением и даже за вашими мыслями. Миньон был
необыкновенным существом, наделенным свойствами, в которых природа
отказывает другим людям. Он не ел и не спал: в любой час дня и ночи, в
ненастье, в ливень, его можно было видеть перед особняком, и никого не
щадили радиолучи его взоров. Каждый чувствовал себя пронизанным насквозь, до
мозга костей, не только оголенным, а много хуже - скелетом. Это было делом
одной секунды; агент даже не останавливался, а проходил мимо, продолжая свою
бесконечную прогулку. Положение стало невыносимым. Юный Морис угрожал, что
не вернется под родительский кров, пока будет продолжаться это
просвечивание. Его мать и сестра Берта жаловались на этот пронизывающий
взгляд, оскорблявший их целомудренную стыдливость. Мадемуазель Капораль,
гувернантка маленького Леона Д'Эпарвье, страдала от неизъяснимого смущения.
Раздраженный Г-н Ренэ д'Эпарвье не переступал порога своего дома, не
надвинув предварительно шляпу на глаза, чтобы избегнуть этих прощупывающих
лучей, и всякий раз проклинал старика Сарьетта - источник и причину всего
зла. Свои, близкие люди, аббат Патуйль и дядя Гаэтан, заходили теперь реже.
Гости прекратили обычные визиты, поставщики перестали доставлять продукты,
фуры больших магазинов не решались останавливаться у ворот. Но самую сильную
неурядицу вызвала эта слежка среди прислуги. Камердинер не решаясь под
бдительным оком полиции навещать жену сапожника, когда она после обеда
хозяйничала у себя дома одна, заявил, что служить в этом доме невыносимо, и
попросил расчета.
Одиль. горничная г-жи д'Эпарвье, обычно, уложив спать свою госпожу,
впускала к себе в мансарду Октава, самого красивого при-казчика, из
соседнего книжного магазина, а теперь, не рискуя принимать его, загрустила,
стала раздражительной, нервной; причесывая свою госпожу, дергала ее за
волосы, говорила дерзости и, наконец, начала делать глазки юному Морису.
Кухарка, мадам Мальгуар, женщина серьезная, лет пятидесяти, которую перестал
посещать Огюст, приказчик из винной лавки на улице Сервандони, были не в
состоянии перенести лишение, столь тяжкое для ее темперамента, и сошла с
ума: подала своим хозяевам на обед сырого кролика и объявила, что к ней
сватается сам папа. Наконец, после двух месяцев сверхчеловеческого усердия,
противного всем известным законам органической жизни и необходимым условиям
существования животного мира, агент Миньон, не обнаружив ничего
противозаконного, прекратил свою службу и без единого слова удалился,
отказавшись от всякой мзды. А книги в библиотеке продолжали плясать вовсю.
- Отлично, - сказал г-н дез'Обель, - раз никто не входит и не выходит,
следовательно, злоумышленник обретается в доме.
Этот чиновник полагал, что можно разыскать преступника без всяких
допросов и обысков. В условленный день, в полночь, он велел густо усыпать
тальком пол в библиотеке, ступени лестницы, вестибюль, аллею, ведущую к
павильону Мориса, и переднюю павильона. На следующее утро г-н дез'Обель с
фотографом из префектуры, в сопровождении г-на Ренэ д'Эпарвье и г-на
Сарьетта, явились снимать отпечатки следов. В саду ничего не ока

Ошибки.

Воскресенье, 13 Декабря 2009 г. 00:04 + в цитатник
Да, я любитель носить маски, но иногда это до добра не доводит. Люди со временем начинают забывать твое истинное лицо. Как жаль. Все равно весьма забавно когда обстоятельства выходят из под контроля, в виде болезни. Точнее жесткого кашля. И обламываются покатушки. Пока ты лечил друга, шаманил ему лекарства и разные полоскания, и себе за одно. Всю ночь не мог заснуть, ворочился и кашлял, не мог заснуть. Потом зашел к чуваку с которым должны были ехать. И на тебе. Типо выметайся из моего дома, ты променял меня на наркоту. Не фига себе заявление. Я постарался объяснить как все вышло. Нет слушать ничего не хочу. Окей. Развернулся и ушел. Недопонимание и маски приводят к таким ситуациям. Притом чувак со мной тока долбил. Вообще меня ужасно плохо знает. При том долбит больше меня намного и бухает к тому же. Блин я его понимаю. Стыдно стало что иногда и правда выгляжу конченым. Особенно когда настроение плохое. Надеюсь все это разрулиться без истерик, выяснений отношени и так далее. Кароче дерьмо получаеться.
Рубрики:  Я и то что внутри.


Поиск сообщений в Даамиен_рай_Маалас
Страницы: 25 ... 22 21 [20] 19 18 ..
.. 1 Календарь