черный точильщик ножниц
он сидит одиноко
он смотрит в окно
на безлунную ночь
на темное время
на то, как дышит оно
в руках его ножницы

весь он одет в черное
черные ботинки, черные брюки
сильно поношенная
а местами протертая до дыр
свободная черная рубаха
его черные с проседью волосы
свободно падают на лицо
прикрывая слепые
белые, как молоко коровы, глаза

черный точильщик
пробует лезвия ножниц пальцами
затем, внимательно вслушиваясь
в мелодию острой стали
несколько раз клацает

раз, два, три, четыре, пять

кладет ножницы на стол
подходит к окну и резким движением
широко распахивает его

в тот же миг на точильщика
обрушиваются запахи улицы
запах цветущего под окном каштана
запах весенних трав
запах прокравшейся в тишине ночи
большой бесцветной собаки
запах широкой, протекающей за городом реки
запах пролетевшей в небе птицы
запах нежности из окна снизу
запах ночи

черный точильщик ножниц
втягивает всю эту немыслимую
сотканную из запахов мозаику
улыбается едва заметной
с легким налетом грусти, улыбкой
перевешивается через подоконник
и, оттолкнувшись руками
вниз головой летит
на брусчатый тротуар

спустя мгновение раздается громкий хруст
это череп черного точильщика ножниц
будто яичная скорлупа
раскалывается от удара о камни

его найдут только утром
когда самая ранняя птаха, дворник
станет подметать улицу

почему он сделал это?
станут спрашивать друг друга люди
да кто ж его знает, - будут отвечать одни.
другие только разведут руками.
а третьи скажут, что
он никогда не дружил с головой…

в это утро, утро смерти точильщика
из окна, что в доме напротив
не послышится нежное пение
девушки с именем, начинающимся на «с»
не послышится оно ни завтра
ни послезавтра
ни через неделю, ни через месяц, ни через год
ее пение больше не послышится никогда
но вовсе не потому,
что черный точильщик ножниц мертв
о, нет
но потому, что за месяц
до его загадочной смерти
она вышла замуж
и покинула отчий дом
впрочем, люди никогда не свяжут
два этих события
они видят лишь то
что на поверхности

Голубое…
голубое…
голубое…

голубой мир несется сквозь пространство и время…

вот посреди голубого моря возвышаются голубые скалы…
это голубой остров, где в голубом тумане, среди голубых ветвей,
в голубых гнездах спят голубые птицы…

голубой ветер тихонько покачивает голубые деревья…

в высокой голубой траве наперегонки бегают голубые львята,
а грозный голубой вожак, издавая ласковое голубое рычание,
ласкает молодую самку, нежно покусывая ее голубой загривок…

в голубой долине дымит кострами голубая деревня,
в которой живут голубые люди…
голубые пастухи пасут голубых овец…
а их голубые жены носят им голубое молоко и лепешки…

а вот голубой ребенок…
он кусает папу за голубое ухо и смеется…
а голубая мама смотрит на это и улыбается голубой улыбкой…

на голубом песке голубой юноша сжимает в объятьях голубую девушку…
он шепчет ей голубые слова, а она издает голубые вздохи…

а по голубой степи несутся голубые кони…
и от грохота их голубых копыт рождаются голубые молнии…

а вот на голубой горе стоит голубой монастырь,
где его единственный обитатель –
голубой монах - по ночам при свете голубой свечи
изучает голубые письмена…

на краю голубого утеса голубым закатом любуется голубой демон…
лицо его исполнено печали, ведь он полюбил голубую девушку, но та боится его…
и теперь его голубая душа разрывается от голубой тоски…

а голубой воин сражается с голубым чудовищем,
что выползло из мрачной и древней, как сам мир,
голубой бездны…

а вот и голубой бог…
его голубая кожа туго натянута над голубым миром,
словно кожа на барабане…
он смотрит вниз и в его голубом сердце горит голубой огонь –
огонь голубой любви…

я выглядываю в голубое окно и вижу голубые сумерки…
голубая тишина окутала улицы…

стена наконец покрашена…
я беру тряпку и вытираю голубые кляксы…

голубой мир исчез…

Что это? - спрашиваешь голубая ты.
Это конец, - отвечаю голубой я.

Между мной и тобой – бесконечность.
Бездна времени. Тьма расстояний.
Мы – два солнца из разных созвездий,
Две звезды из дальних галактик.

Если б мог я однажды ночью
Вызвать огненный ветер ужасный!
Чтобы сжег он и кожу, и мясо;
Чтобы плоть превратилась в пепел;

Чтобы с тихим и ровным шуршаньем,
Будто листья с ветвей осенних
Неуютной ветреной ночью,
Черной пылью с костей облетела;

Чтобы пыль эта темной птицей
Взмыла в воздух прозрачный полночный;
Чтоб летела быстрее мысли
Выше туч, выше гор, выше неба,

Сквозь печальный космический сумрак,
Мимо дыр прожорливых черных
Много месяцев, год за годом -
На планету твою, колдунья;

Чтоб летела над морем, над лесом,
Над заснеженной белой степью,
Над озерами, над болотом,
К твоему жилищу родному…

И упасть к ногам твоим нежным
На холодную влажную землю;
Мертвым порохом лечь пред тобою,
Стать дорогой твоей и тропою;

Прикоснуться к твоим подошвам;
Зацепиться жалкой пылинкой;
Чтоб ходила по мне, чтоб топтала,
Танцевала колдунские танцы;

Чтобы утром, устав, обессилев,
Ты во сне фантастическом странном
Улетела бы к той планете,
Где остался скелет мой белый…

Ты б веночком украсила череп;
А, стянув с мизинца колечко,
Мне б на палец его надела,
Обручившись со мною на веки;

Прикорнула б к моим коленям;
Улыбнулась счастливой улыбкой;
И забылась глубокими снами…
(сон во сне – бывает ли это?)

А проснувшись в своей постели,
Услыхала бы голос отцовский:
-Где кольцо твое, милая дочка?
-Потеряла, - ответишь смущенно.

_____________________________________


Между мной и тобой – бесконечность.
Бездна времени. Тьма расстояний.
Мы – два солнца из разных созвездий,
Две звезды из дальних галактик…

Мое лицо под маской волосатой –
Сегодня долгожданный маскарад.
Надену ли ее опять когда-то?
Мое лицо под маской волосатой…

Я маску эту нацепил, играя.
Пока я в ней, не смогут опознать
Меня ни братья, ни сестра родная,
Ни тетка, ни отец, ни даже мать.

Какая бесподобная забава!
Трепещет сердце… кругом голова…
За каплей капля в рот течет отрава…
Какая бесподобная забава!

Смогу ли описать я это счастье?
Имен так много у игры моей:
Порок, Бесстыдство, Нежность, Сладострастье…
Смогу ли описать я это счастье?

Сегодня ночью я игрив и весел -
(сверкает в небе лунное кольцо)
Сокровище твоих пушистых чресел,
Как маску, надеваю на лицо!

В ночь перед отъездом мужа она нежна с ним, как никогда: в каждую ласку, в каждый поцелуй она вкладывает столько любви, нежности и страсти, словно завтра он отправится не в короткий трехдневный поход, но на далекую и долгую войну с маврами. Останься! Останься! Останься! Останься! Она умоляет его. Она хватает его за руки: пусть себе живет – она ведь ничего плохого не сделала! Не сделала, так сделает, отвечает он. Смогу ли я спокойно спать, зная, что где-то неподалеку топчет землю приспешница нечистого? А если однажды она украдет нашего ребенка или нашлет порчу? Или напустит мор? Что тогда?

Я уложила девицу рядом с тобой и принялась стягивать с нее одежду. Лисья шубка. Платье зеленого бархата. Нижняя рубаха. Теплые пантолончики. Чулки. Сапожки. Ее тело оказалось белым и чистым. Душистым. Я нюхала его и никак не могла понять, чем оно пахнет… что-то заморское… ничего подобного я никогда в жизни не нюхала… я бы хотела пахнуть так же… а тут живешь в грязи и холоде, как собака, и каждый, кому не лень, норовит обидеть.

Приложив ладонь к ее животу, я ощутила, что в этом чреве зреет новая жизнь. Клубок затягивался все туже. Ты ведь не думаешь, дорогуша, что эта крохотная ящерка внутри твоего живота разжалобит меня? Никогда не могла понять, отчего вы, люди, придаете этому кусочку плоти такое серьезное значение, а женщину, вытравляющую из своего чрева эту занозу, называете детоубийцей… я смотрю на это иначе. По-моему, то, что женщина носит в себе, принадлежит ей одной… ни богу… ни дьяволу… ни кому бы то ни было еще… только она может решать, как этой штучкой распорядиться: вытравить, задушить в ляжках, утопить уже после появления на свет или же дать ему жизнь, взрастить, воспитать. Права женщины на то, что порождает ее нутро, безграничны. Думать иначе – величайшая глупость. Вот я и спрашиваю: ты же не думаешь, что этот крохотный розовый лягушонок остановит меня?

Шубка. Платье. Кольца. Перстни. Браслет и бусы. Все они перекочевали с ее тела на мое. Сапожки немного тесноваты, но это ничего – разносятся. Так, так, так… где-то тут у меня завалялась пудра и губная помада… ага, вот они! Сделав последние несколько штрихов, я извлекла из сундука услужливое зеркальце (я ль на свете всех белее, всех румяней и милее?) И устремила взор вглубь стекла. Из зазеркалья на меня смотрела не просто красавица, но благородная особа. Случилось самое настоящее волшебство: облезлая, потрепанная, блеклая дамочка в одночасье превратилась в яркую, облаченную в меха и бархат модницу!

Она устремляет в окно печальный взгляд, говорит, что у нее дурное предчувствие, что случится что-то очень нехорошее. На что он отвечает, что у женщин всегда дурные предчувствия, а мужчины идут в бой и побеждают. После чего кладет ладонь на еще ровный, но уже таивший в себе зачатки новой жизни живот. Не печалься, душа моя, говорит он, смахивая с ресницы девушки дрожащую слезу, ты и глазом не успеешь моргнуть, как я вновь окажусь в твоих душистых объятьях. Он целует жену во влажную от слез щеку и выходит вон.

Немного покрутившись перед зеркалом (в конце концов, я тоже женщина), я отправилась на прогулку. Хлеставший в лицо ветер и снег ничуть не смущали меня – я представляла себя знатной девицей на выданье, за которой, словно псы за текущей сукой, тащатся молодые маркизы и бароны, а я, задрав нос, прогуливаюсь, не обращая на них ни малейшего внимания. Вся в себе… такая неприступная… такая неотразимая… ни дать, ни взять – королевна… сказать по правде, несмотря на все те лишения, которые я постоянно испытываю, к которым давно уж привыкла, мне нравится моя жизнь. Свобода этого стоит. Но иногда так хочется побыть богатой, пожить в удобстве и роскоши… в окружении слуг и красивых вещей… иногда так хочется… хотя бы чуть-чуть. Что вы сказали, барон? Свидание? Завтра? Ах, нет! Завтра никак не могу – я должна навестить больную тетушку… бедняжка, у нее такая жуткая подагра…

Через час-другой эта забава мне прискучила. Вернувшись в дом, я, точно заботливая паучиха, принялась укутывать ее в свои обноски. Так… теперь застегнуть вот здесь… Прощайте, мои худые стоптанные сапожки! Вы служили мне верой и правдой… что вы говорите? Великоваты? Ничего страшного. А теперь – вуаль… А знаете, милочка, из вас получилась бы очень даже приличная ведьма!

Отъехав от замка на расстояние трех полетов стрелы, он останавливает коня, разворачивается и смотрит на замок. На одной из башен различает крохотный силуэт той, что окружила его нежностью и заботой. В груди же у него так щемит, словно он отлучается не на два-три дня, а на веки вечные. В тот же миг он дает себе клятву, что это будет самая последняя ведьма, которую он отправит на тот свет. Он машет жене рукой, поворачивается к замку спиной и вонзает шпоры в конский бок. Но!

Я бы никогда не прибегла к этой мере, если бы ваш супруг не был столь непреклонным, приговаривала я, подхватив девушку под мышки и подтаскивая к тому месту, где три дня назад сама была на волосок от смерти. Ну, скажите на милость: чем я ему помешала? Нет бы жил себе спокойненько в своем замке… ласкал бы ваше прекрасное тело… преумножал благосостояние да ждал появления на свет ребеночка (дочки, если не ошибаюсь), а то, здасте-пожалуйста, явился не запылился… и что я должна была делать? Как безропотная скотина спокойно стоять и ждать, когда моя бедненькая головка слетит с плеч? Ну да ладно… постойте-ка чуть-чуть одна, а я пока схожу за вашим любезным другом.

В первую же ночь после отъезда мужа, ей снится сон, будто лежит он в какой-то лачуге с лицом, искаженным мукой страдания, а его оголенные до колена ноги черны от покрывших их язв и нарывов, как весенняя грязь. Проснувшись в холодном поту, она покидает постель, одевается, будит самого старого и преданного из слуг и велит ему тайком седлать лошадь. Прихватив с собою лишь наспех собранную суму с провизией, библию и пузырек святой воды, она спешит на помощь возлюбленному супругу. Пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани…

Вернувшись в дом, я облачила тебя в одежды и латы и потащила туда, откуда взяла. Уже на месте вложила в твои ладони меч, покрепче сжала твои пальцы… и, надо сказать, вовремя заметила, что госпожа ниже меня почти на полголовы. Дополнительные хлопоты. Пришлось соорудить небольшой холмик из камней и снега. А уже на него, словно на крохотный эшафот, установить девицу.

Еще раз убедившись, что все в порядке, я стала у тебя за спиной, сказала «отомри!» и уже в третий раз за последние дни прибегла к чародейству – переломила ветку пополам. Хрусть.

В тот же миг твой дремлющий разум проснулся. Ты вздрогнул и тут же увидел то, что и должен был увидеть – стоявшую к тебе спиной ведьму. Ты сделал глубокий вдох – чтобы рубануть на резком, коротком выдохе… как ни в чем не бывало, занес меч за левым плечом… за которым уже стояла смерть… ты не видел, как она поцеловала голубоватое лезвие… как улыбнулась… как сделала тебе «рожки»… о, если б ты знал, чью шею перерубит твой меч!..

С пронзительным свистом меч рассекает холодный осенний воздух. Раздается удар. Лезвие меча входит в нежную плоть, будто в масло. Голова отделяется от плеч и, вращаясь и брызгая кровью, отлетает в сторону. Секунду или две, обезглавленное тело стоит неподвижно, но вот валится на снег и фонтан бьющей из шеи крови делает белое багрово-красным. Какое-то время стопы девушки чуть подрагивают в смертной агонии… но вот и они замирают… и все вокруг становится неподвижным, как будто уснувшим – и небо, и деревья, и воздух, и он сам. Даже ветер, ужаснувшись кровавой сцене, прячется куда-то. Он осеняет себя крестным знамением и начинает шептать слова молитвы. Requiem aeterna dona eis, domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.

Окончив молитву, он ощущает такую страшную усталость, как будто его высосали изнутри и теперь на этом самом месте стоит вовсе не он, но пустая оболочка. Хрупкая скорлупа. Засохшая кожура. Он думает, что стал для таких дел слишком стар, что пора на покой, что ЭТА была последней, и что, как только он разберется с телом, сразу поспешит домой - к милой супруге, к малышке, что трепещет у нее под сердцем.

Он не верит во все эти байки о том, что если убитую ведьму не разрубить на куски, по ночам она станет подниматься из могилы и губить невинные души, мстить за свою смерть – за свою жизнь он повидал достаточно мертвецов, чтобы убедиться: они куда безобиднее живых. Но где-то там, на самом донышке его закованной в панцирь души гнездится крохотное допущение: а вдруг… вдруг встанет… начнет мстить. Ну уж нет, от греха подальше… он хватает обмякшее тело за запястье и, оставляя на снегу затейливый кровавый след, тащит его к самой кромке прибоя.

Почти у самой воды кинжалом распарывает платье и нижнюю рубаху убитой. мертвая плоть оголена. Взор его ненароком падает на темный, покрывающий пах каракуль. Падает. Задерживается. Мимолетная мысль о супруге, о том, как, вернувшись домой, будет приятно поцеловать ее в теплое и пахучее жерло. Он извлекает из-за пояса короткий и острый, как бритва, боевой топор, замахивается… тут же нога девицы, хрустнув перерубленной костью, отделяется от тела.

Ударом в колено он рассекает ногу надвое. То же самое проделывает с другой ногой. Затем отсекает левую руку. Затем – правую. И лишь, перерубив отсеченные руки пополам, отирает со лба редкие капельки пота. Переводя дыхание, окидывает взором плоды своего труда – окровавленные куски расчлененного тела: вот так-то лучше…

Отдышавшись, один за другим он бросает куски плоти в бурлящую черную воду (крабов покорми – хоть какая польза…), омывает топор и меч от крови, и, ухватив меч за лезвие, словно бы навсегда запирая за ведьмой дверь, трижды осеняет морскую пучину крестным знамением. После этого, едва передвигая ноги, идет к месту казни.

Голова лежит в том самом месте, где она и упала на припорошенную снегом землю. Черная, прикрывающая лицо вуаль насквозь пропиталась кровью и, уже успев затвердеть на морозном воздухе, превратилась в какую-то немыслимую безглазую, безротую и безносую маску. Маска безличия.

Орудуя мечом наподобие лопаты, он ковыряет мерзлую землю. Если бы кто-нибудь спросил его, зачем он делает это, вряд ли он сумел бы сказать что-то вразумительное. Впрочем, если бы рядом оказался тот, кто задал этот вопрос, он никогда бы этого не сделал. Но на десяток миль вокруг нет ни души, а потому вопреки правилу он решает похоронить голову по христианскому обычаю.

Углубление готово. Он укладывает голову в ямку (чудовищное семя, что за дерево вырастет из него?) И, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, осторожно, словно с опаской, приподнимает черную вуаль. Надо ли говорить, что из-под вуали на него смотрят остекленевшие глаза той, что еще недавно была его женой?

Его лицо… его надо видеть - такая невообразимая смесь чувств читается на нем. Тут и ужас, и испуг, и боль, и недоверие, и гнев, и ярость, и злоба. Все это мелькает на его лице, перетекает из одного в другое. Нет, бормочет он, качая головой, словно отказываясь верить в то, что видят его глаза. Нет, этого не может быть! И вот, ослабленный, истощенный, он лишается чувств и с глухим звуком валится наземь. Как и подобает любящим супругам - голова к голове.

Примерно через час он приходит в себя. Открывает глаза. С трудом приподнимается. Встает. Его взгляд падает на голову жены. Он поднимает ее и, раскачиваясь из стороны в сторону, точно пьяный корабль, идет куда-то…

Прижимая голову жены к почерневшему сердцу, он долго бродит по кромке прибоя. Девочка моя, бредит он, ты так похожа на маму. Те же глаза. Тот же носик. И волосики темные. Ты, наверное, голодная? Надо тебя покормить. Сударыня, простите, не знаю вашего имени, лопочет он замерзшими синими губами, вы не знаете, где тут можно раздобыть молока? Я должен покормить дочку…

Ты был так вежлив! В прошлый раз, ты ни слова не говоря, шендарахнул меня своим здоровенным кулачищем, схватил за волосы и поволок куда-то… а теперь обращаешься ко мне на «вы», называешь «сударыней»… да, люди меняются, жаль только, что порою слишком поздно.

Я указала рукой в бурливое море. Вон там есть деревня, где недавно одна женщина родила мальчика. Если пойдете прямо, никуда не сворачивая, скоро окажетесь на месте. Спасибо вам, добрая мисс! Ты проследил за моим пальцем, преодолел несколько отделявших тебя от моря шагов, и вошел в ледяную воду.

Какая же ты красивая, говорит он голове, целуя ее в покрытую кровью щеку, когда вырастешь, от женихов не будет отбоя. Мы сошьем тебе синее платье. В нем ты будешь похожа на кусочек летнего неба…

По мере того, как он заходит в море все дальше и дальше, морская пена поднимается все выше и выше. Вот уже она захлестывает его по пояс… по грудь… по шею… и вот достигает его подбородка. Вы не подскажете, где тут живет особа, что недавно родила мальчика? Я хотел бы купить для своей малютки немного молока… - с этими словами он делает еще один шаг, и морская пена смыкается над его головой.

--------------------------------------------------------

Какие черные тучи… какой колючий ветер… холодно… с того момента, как твоя голова мелькнула среди волн, прошел, наверное целый час. Перед глазами все еще стоит твое лицо. Мужественное. Закаленное непогодой и трудностями. Красивое. ты был хорошим любовником, выносливым и неприхотливым… у тебя вкусное семя… Жаль, что все между нами кончилось, так и не успев начаться... Так и не успев начаться… но ты сам во всем виноват.

Я поплотнее запахиваю на груди лисью шубку и иду к дому. Хорошая лошадка… красивая… если бы зима была вдвое дольше, я, не задумываясь, заколола бы и эту. А так… придется отпустить. Я снимаю с нее сбрую, извлекаю удила и сильно хлопаю животное по мощному крупу: беги! Лошадь срывается с места и, стуча о камни подковами, пускается в галоп. Я провожаю ее взглядом, завидуя легкости и задору, с которым она уносится прочь. Мне бы такую легкость…

Ну хватит сожалений. Что там у нас на ужин? Конина. Вареная или жареная? Вареная. Прекрасно! А теперь за дровами…

В краю далеком рыцарь
Дракона одолел.
Летала в небе птица,
И он, как птица, пел:

«огнем горят доспехи,
Ладонь сжимает меч.
Мокрицам на потеху
Башка слетела с плеч…»

Небесный путь молочный
Мерцал над головой.
Тропинкою полночной
Герой скакал домой.

Но вот во тьме приметил
Заветный огонек –
Приветлив он и светел,
Как будто мотылек.

То свечку у окошка
Затеплила жена.
Под сердцем носит крошку,
Но все еще стройна.

Спешит луна укрыться
Скорее в звездный стан.
С женою верной рыцарь
От поцелуев пьян.

Не спуская с ведьмы глаз, чтоб не вздумалось ей выкинуть какой-нибудь дьявольский фокус, он опирается на меч и погружается в раздумья. Почему, думает он, вам, ведьмам и колдунам не живется, как всем? Чем не угодил вам милостивый боже. Чем вас приманивает враг рода человеческого? Какие блага кроме радости чинить зло сулит? Неужели не страшна вам геенна огненная? Неужели не боитесь муки посмертной? Зачем живете в тени рогатого? И с чего все начинается? Кто к кому идет первым? Вы к нему? Или он к вам? У нас есть все, оружие, храмы, богатства, а главное – люди. А у вас? Что есть у вас? Ничего. Обреченная на истребление и вымирание горстка разрозненных одиночек. Нищие, темные, вы верите в вами же выдуманные предрассудки. Люди боятся вас, трепещут перед вами… но на самом деле вы не способны защитить даже себя. На что надеетесь? - ведь вас так мало, так ничтожно мало. А нас так много. И с каждым годом, благодаря таким, как я, вас становится все меньше и меньше, а нас, добрых христиан, все больше и больше. Сколько таких, как ты, я отправил «на покой»? Не сосчитать …

Если бы ты знал, что в тот день твоя судьба переломится как ветка в моих руках, ты держался бы от меня на расстоянии пушечного выстрела. Но ты этого не знал. Как не знал и того, что свой удар я нанесу в тот миг, когда ты будешь ждать меньше всего. Как не знал и того, что небеса и ад уже начали меняться своими местами. Не для всех… для тебя.

Завораживающая картина. Поздняя осень. Почти зима. Морской берег. Унылое серое небо. Холодный рваный ветер. Первый снег припорошил стылую землю. На морском берегу стоят двое – он и она. Он - доблестный рыцарь… белая кость… голубая кровь. Она – невеста дьявола… ведьма… черное сердце… дурной глаз. В его руках – обоюдоострый меч. В ее – не достойная внимания безделица, сухой ивовый прутик (тот самый, что стоял у двери, и который она едва успела схватить). Он – палач. Она – его жертва. Он думает о боге. Она… да кто ж ее разберет… его красивое, мужественное, закаленное походами и войной лицо открыто небу и ветрам. Ее – сокрыто густой черной вуалью. Уродство всегда прячется от людских глаз.

Но на самом деле все это – море, берег, снег и ветер - декорация, которая не имеет никакого значения. Единственное, что по-настоящему важно – что в какой-то момент ведьма говорит: замри! – и ломает ветку пополам.

Отбросив сломанную ветку в сторону, я повернулась к тебе лицом. Подошла. Заглянула в твои усталые серые глаза. Погладила по седеющим волосам. Зря ты так со мной. Видишь, ты и глазом не успел моргнуть, как все перевернулось с ног на голову, и ты сам оказался в полной моей власти. Теперь я могу выпустить из тебя кровь или кишки. При этом ты не издашь ни звука. Не шелохнешься. Не дернешься. Могу вырвать твои глаза и сердце. Могу утопить или отрезать голову, как это собирался сделать ты... Но я предпочитаю кое-что другое… в тебе так много силы и здоровья, а я так голодна…

Он не шелохнулся, ни когда она разжимает его пальцы, чтобы вытащить меч из его рук, ни когда, подхватив под мышки, тащит в свое логово. Он превратился в огромную, закованную в железо куклу. Куклу с горячим бьющимся сердцем. С равномерным, как у спящего, дыханием. С распахнутыми глазами. Куклу, не способную ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни тем более шевелиться. В куклу, чья судьба находится в руках того, кто ею играет. Втащив его в дом, она ставит его поближе к очагу, выходит на улицу, подбирает с земли медвежью шкуру, возвращается, подкидывает в горящий очаг побольше дров, раскидывает шкуру у самого огня, укладывает «куклу» на нее, раздевается и принимается за дело…

После того, как, стянув с тебя доспехи, шерстяную и льняную рубахи, я приспустила твои штаны, моему взору открылось зрелище, от которого внутри у меня все сжалось. Ну, наконец-то! А то в последний раз, года два назад, мне попался один… сам здоровенный детина, а достоинство у него крохотное, как у юнца. Не достоинство, а сплошное недоразумение.

Я не спешила. Я растягивала удовольствие. Я долго рассматривала твоего «зверя». Любовалась. А потом уложила голову тебе на живот и твое «чудовище» оказалось прямо перед моим лицом. С невыразимой нежностью я ласкала его кончиками пальцев, теребила густые заросли в самом низу живота и предавалась мечтам о том, что когда-нибудь и в моей жизни появится тот, а может быть, та, кому я смогу подарить всю нежность моего тела и весь огонь моей изболевшейся от одиночества души.

Никогда тебя не обижу, говорит он девушке, стань же законной моею супругой и матерью для наших детей! А она, глядя в его спокойные, честные, исполненные отеческой нежностью глаза, и ничуть не усомнившись в искренности его слов, соглашается. Через год играют свадьбу. А спустя несколько месяцев, она говорит, что под сердцем у нее зародилась новая жизнь.

Семя мужчины – квинтэссенция мужчины, хочешь понять его душу, выпей его семя… твоя душа мне понравилась, но мы с тобой – смертные враги. И вовсе не потому, что так хочется мне. Это твое решение. И я не собираюсь ничего менять: враги так враги.

Немного отдохнув, я вновь припала губами к твоему «божественному цветку». Как только тот «расцвел» и устремился ввысь, я уселась на тебя верхом, и, раздвинув бедра, безжалостно насадила себя на твой устрашающий розовый «кол»…

Новость о том, что скоро станет отцом, он воспринимает как доброе знамение, означавшее, что там, на небесах, ангелы заметили и оценили его усердие. И теперь, после двадцати лет походной жизни, жизни на лезвии ножа, жизни, полной крестов на могилах убитых товарищей, посылают ему заслуженную награду: он станет отцом.

Всякий раз, когда, исторгнув семя в мое лоно, твой «цветок» опадал, я ложилась рядом и прижималась к тебе разгоряченным телом. Клала голову к тебе на грудь или на плечо, или на живот и наслаждалась твоим теплом, твоим запахом. Запах мужчины. А потом опять приводила твое «оружие» в вертикальное положение и продолжала «скачку»…

У меня не плохой слух, я слышу приближение всадника за пятьсот шагов. Но трудно что-то расслышать, когда сидишь верхом на мужчине, а по твоему телу пробегают горячие волны сладострастия. Но радость плоти так поглотила меня, что я потеряла осторожность и бдительность, и не заметила приближения еще одного гостя. Стук копыт возле дома застал меня врасплох…

В тот же миг я вскакиваю с ложа, бросаюсь к связке ивовых веток и хватаю одну из них. Как только я затаиваюсь в темном углу, дверь распахивается и в дом входит богато одетая особа. Ах! – восклицает она, едва только взор ее падает на тебя и на то «оружие», что торчит из твоего паха. Ах! Представляю, что за мысли проносятся в ее очаровательной головке. Впрочем, удивление ее не было долгим – я говорю заветное «замри» и ломаю ветку пополам. Хрусть!

С того дня, как жена сообщила, что скоро он станет отцом, сердце в его груди стучит особенно радостно. Каждое утро он просыпается и каждый вечер засыпает, предвкушая долгое семейное счастье, для которого он, уж будьте уверены, сделает все, от него зависящее.

С выражением изумления на лице девица замирает как вкопанная. Меня прервали самым беспардонным образом. Злость. Я испытывала самую настоящую злость. Мне хотелось схватить лежавшее на полу полено и расплющить ей лицо… но я сдержалась. В конце концов, она не виновата, что появилась так не кстати. Я решила как следует рассмотреть мою гостью, выяснить, кто она и что ей нужно. Одно было очевидно: ты и она… вы как-то связаны между собой. Но как? Я накинула на плечи плед, обула войлочные башмачки (пол такой холодный!) И принялась за осмотр…

Моей гостьей оказалась миловидная девица лет восемнадцати. Лисья шубка. Бархатное платье. Золотое колечко на безымянном пальце (так ты замужем!) – все в ней выдавало знатную особу. Расстегнув шубку, я заметила на груди у нее медальон. А ну-ка… раскрыв его, я увидела уже знакомое мне лицо… твое лицо! Жена приехала вслед за мужем… забавно. Еще одна неожиданность. Но, скорее, приятная.

Сделав столь неожиданное открытие, я вернулась к любовному ложу и, теперь уже под удивленным взором твоей жены, а теперь и моей соперницы, обняла тебя. Ну как вам эта сцена, госпожа? – вопрошала я, время от временя глядя на нее в то время, как она, словно восковая фигура, стояла в уголке, устремив удивленный взгляд на нас, бесстыдников. Очень скоро плотское желание вновь овладело мной и я вернулась к столь приятному, столь любимому нами, женщинами занятию.

Придаваться с тобой любовной страсти, когда на нас пялится она… о! Это что-то! Никогда бы не подумала, что такая мелочь может внести в любовный акт столько новых красок. Трудно поверить, но мне было неловко и даже стыдно. Такого у меня еще не было. Я ощущала себя бессовестной сучкой, отбивающей чужого кобеля. Судя по тому, как покалывала кожа на лице, я краснела, как молодуха во время смотрин. Смесь смущения и желания отомстить, словно штормовая волна, швырнула меня в пучину неописуемого блаженства. Готова поспорить, что вырвавшийся из моей груди крик, был слышен за версту.

И все бы хорошо, и все бы шло своим чередом, если бы однажды, холодным ноябрьским днем, до него не дошли слухи, что неподалеку, всего лишь день пути, на морском берегу, живет самая настоящая ведьма. Почему я узнаю об этом только теперь? - спрашивает он сердито у слуг. Но те лишь виновато опускают глаза – как тут ответишь? Сказав супруге, что не потерпит подобного соседства, он снимает со стены меч, готовит доспехи и начинает собирать дорожную суму.

Три дня и три ночи я тем только и занималась, что предавалась любовным утехам, спала и ела. Спала. Ела. Занималась любовными утехами. Замкнутый круг. Чтобы утолить возникавший в результате сладострастных игрищ голод, мне пришлось зарезать ее лошадь. Наступившие заморозки оказались как нельзя кстати: благодаря им, я смогу питаться мясом до самой весны. В коем-то веке наступила зима, в которой не будет хлопот связанных с тем, что поесть и где достать. Жаль, что пришлось слить в море всю кровь – времени на то, чтобы наделать кровяной колбасы, совсем не было. Впрочем, одна кровяная «колбаска» была в моем полном распоряжении и я не стеснялась попользоваться ею всласть.

Лишь на четвертый день бесстыдного марафона я ощутила приятную опустошенность. Мне больше ничего не хотелось. Я была сыта и довольна. А это значило, что пришло время задуматься над тем, как закончится наш общий спектакль. Что же мне с вами делать? – думала я, сжимая в ладонях чашку с дымящимся отваром и переводя взгляд то на тебя, то на нее. Отпустить? Ты бы меня не отпустил. Утопить? Слишком просто, даже не интересно. Душа моя просила чего-то эдакого, какой-то немыслимой козни. У представления со столь неожиданным началом и не менее неожиданным продолжением должен быть достойный финал. Постой-ка, ты ведь хотел отрубить мне голову… так почему бы мне… и не успела я договорить фразу до конца, как перед моим мысленным взором возникла заключительная сцена…

Сейчас, когда я смотрю на черные волны, которые беспокойное море гонит к берегу, мне кажется, что все случившееся – всего лишь сон, странный сон, который приснившись однажды, навсегда врезается в память и остается с тобой до конца твоих дней.

Еще я думаю о том, что ты никогда не узнаешь ни моего имени, ни моего возраста. Не узнаешь моих привычек и слабостей. Не узнаешь, о чем я мечтаю перед сном, что я люблю больше всего на свете, а что ненавижу, на что я способна, а чего не сделаю никогда и ни за что. Ничего этого ты уже никогда не узнаешь. Почему? Потому что в тот день, день, когда все началось, ты сделал то, чего не должен был делать никогда и ни за что…

------------------------------------------------------

В тот тоскливый ноябрьский день дул колючий порывистый ветер. Темные тучи клубились над морем. Вот-вот должен был пойти снег. Изнемогая от скуки, я решила прогуляться по морскому берегу. В моей груди теплилась надежда найти что-нибудь из тех редких, но подчас удивительных даров, коими порою балует нас море. В последний раз, например, мне повезло найти башмак с серебряной пряжкой (вот она, украшает мой пояс), а до этого – странную книгу, начало у которой – вот потеха! – в конце, а конец – в начале, страницы которой были испещрены невиданными знаками. Я и раньше слыхала, что на другом краю света есть страна, где книги пишут задом наперед, но думала, что это наглые враки, теперь убедилась: нет, не враки.

Я долго бродила вдоль кромки прибоя, внимательно вглядываясь во все, что попадалось на моем пути, но увы, ничего кроме обломков кораблей и лодок, веток да кое-какого рванья мне найти не удалось. С чувством легкой досады я вернулась в дом, разделась, переобулась и уже собиралась растопить очаг, как вдруг в груди ни с того, ни с сего шевельнулось чувство тревоги. Я насторожилась. Я прикрыла глаза. Я спросила свое сердце: что это? И сердце ответило: незваный гость. Красивый, как бог и опасный, как преисподняя. Берегись!

Я вышла из дому. Ноги мои ноги, ну-ка дайте ответ: с какой стороны ждать гостя? Я закрыла глаза и стала вращаться вокруг своей оси. Круг… еще один… и еще… но вот ноги мои прирастают к земле, словно стволы деревьев – ни шагу в сторону. Я открыла глаза и устремила взор к самому горизонту. Ты придешь оттуда. Ты уже близко. Я знаю. Я чувствую. Глупая чайка взмыла в небо с острого камня. А вот и гость. Всадник.

Это был ты. В руках ты сжимал копье, на самом конце которого трепетала на ветру орифламма белого цвета. Белый… цвет невинности. Цвет чистоты. Цвет легких облаков. Цвет снега. Цвет свадебного платья. Цвет молчания. В твоих руках было копье, на самом конце которого трепетала на ветру орифламма белого цвета. Что это? Знак? Добрый ли?

Свою жизнь он посвятил борьбе за веру Христа. Приняв участие не то в двух, не то в трех крестовых походах, и отправив на небеса не одну сотню еретиков, мавров и колдунов всех мастей, он возвращается в стены родного замка живой и невредимый. Только голова - почти седая, это в сорок-то лет, а некогда горевшие огнем истовой веры глаза стали спокойными и как будто уставшими…

Не зная, что от тебя ожидать, я решила понаблюдать за тобой. Когда ты вошел в мое жилище, я делала то, что сделала бы на моем месте всякая порядочная ведьма – тихонько сидела в уголке и отводила тебе глаза. Ты постучал, но не дождавшись моего «войдите», осторожно открыл дверь. Вошел. Распрямился. Ты оказался даже красивее, чем я ожидала. Слишком красив. Слишком статен. Высокий. Темноволосый. Аккуратная бородка. Закаленное непогодой и трудностями лицо. Ты не из тех, кто, унаследовав фамильный титул, натягивает доспехи и строит из себя героя. Ты настоящий. Тертый калач. Воин. Рыцарь.

Ты извлек из сумы огарок свечи, затеплил от уголька в очаге и стал осматривать мое скромное жилище. Словно искал что-то. Вглядывался. Щурился. Не то… не то… опять не то… когда же взор твой упал на полку с человеческим черепом, ты странно хмыкнул. Хм! Говорят, ведьмы умеют читать в сердцах людей – это чистая правда. Но когда сердце твое замирает от любовного томления… какое уж там? Сейчас я понимаю, что значило твое «хм», но тогда… я словно ослепла, сделалась глупой и доверчивой.

Как я уже сказала, все это время я сидела в темном уголке, тихо наблюдая за тобой. Но ты не видел меня. Из всех колдовских трюков этот - мой любимый. Знал бы ты, как это будоражит – находиться у человека прямо перед глазами и ждать, когда он посмотрит сквозь тебя. Посмотрит, но ничегошеньки не увидит, словно ты – пустое место: воздух или туман, или ночная мгла. В такие мгновения сердце мое радостно екает, а в ногах появляется щекочущая слабость.

Ты вышел. А я еще долго, сидела неподвижно, словно кукла, в темном углу. Нет, я не боялась, что ты вернешься, но мне хотелось как можно дольше наслаждаться возникшим в душе чувством. В груди у меня вместо сердца была трепещущая в силках птичка. Сойка или воробей. Мое истосковавшееся по приключениям сердечко билось бойко и горячо - от опасности, от предвкушения чего-то нового, чего-то, захватывающего дух. Я боялась спугнуть это сладостное ощущение, оно ведь как бабочка или мотылек – чуть шевельнешься и вон он, мельтешит вдалеке. Волнующее ожидание.

Я наслаждалась мыслью о возможности, о том, что может случиться между нами – между мной, недурной и не старой еще женщиной и тобой, красивым и мужественным господином, ведь когда мужчина и женщина оказываются в одном месте, в одно время, между ними может случиться всякое. И если кто-то думает, что ведьма – не женщина и любовное томление ей не ведомо, то он глубоко заблуждается: ничто людское мне не чуждо и любовную тоску я испытываю, как и любое другое, наделенное чутким сердцем существо. А то и острее, ибо нет во мне глупых доводов рассудка. Целомудрие и добродетель для меня - пустой звук. Даже нет – ругательство. Что может быть ужасней, нежели когда женщина отвергает самую прекрасную и самую естественную часть своей натуры? Разве это не предательство?

Мое воображение не на шутку разыгралось. Оно рисовало картины одна смелее другой. На этих картинах мы были любовники. Да-да, любовники! Тебе это кажется невероятным? Но это так. Не враги. Не соперники. Не охотник и дичь. Не палач и жертва, но пылающее в огне страсти, лоснящееся от пота четырехрукое, четырехногое чудище. Стонущее и мяукающее. Царапающее и кусающее само себя. Впрыскивающее и всасывающее само в себя свой собственный любовный сок. Меня ничуть не смущало, что мы совсем не знакомы – вечер у горящего камина, плюс бутылочка вина, плюс неспешная беседа о том, о сем… и вот уже голубки чистят друг другу перышки…

Бабочка томных мыслей была так добра ко мне – просидела на моем челе до утра. Лишь на рассвете я отважилась встать и лечь на кровать. Не раздеваясь. Лишь накинув на ноги шерстяной плед. Когда лицо мое замерзло от холода, я встала, подбросила в очаг дров и разожгла угасший огонь - холод дурной попутчик для страсти. После этого повесила над огнем чайник и достала кувшинчик с медом. Будем пить чай и знакомиться…

Как же мне хотелось, чтобы, проснувшись, ты вошел в дом и сказал: доброе утро, прекрасная незнакомка! Позвольте представиться, меня зовут так-то и так-то. Меня привело к вам такое-то и такое-то дело… а я протянула бы руку и ты прижался к ней холодными еще с мороза губами и тихонько уколол аккуратной бородкой и усиками. А я бы улыбнулась и сделала едва заметный книксен… но, как водится – представляешь одно, а на деле выходит совсем другое.

После целого дня пути, когда он, наконец-то, достигает побережья, начинает смеркаться. Море выглядит грязно-серым, почти черным. Небо заволокло свинцовыми тучами, а ветер хлещет по лицу стервозной девицей, словно пытаясь прогнать его назад, в родовой замок. Вскоре, продвигаясь вправо по берегу, он замечает руины, те самые, неподалеку от которых ( если верить рассказу слуги) живет ведьма. Спустя еще час, натыкается на хижину - небольшую, сложенную из камня постройку с крохотным оконцем. Под серой, покрытой мхом черепицей. Он спешивается, привязывает коня к чахлому деревцу и входит в дом. Он еще не уверен, что это – жилище ведьмы. Он должен убедиться. Что может быть хуже, чем обидеть невинное создание?

Проникающего сквозь крохотное оконце света едва хватает на то, чтобы не наткнуться на грубо сколоченный стол или стул. Слишком темно. Он извлекает из кармана свечу, затепливает ее от тлеющего в очаге уголька и принимается за осмотр. Внутри хибара представляет собой зрелище столь же убогое, как и снаружи: земляной пол, веник у двери, небольшой очаг, пара стульев, паутина по углам, топчан, окованный железом сундук, засохший цветок в горшке у оконца… под самым потолком висят пучки трав… но сколько бы он ни искал, ни на одной из стен так и смог найти ни распятия, ничего другого, хоть отдаленно напоминающего крест. Но и этого мало. И только приметив на одной из полок пожелтевший от времени, блестящий от тысячекратных прикосновений человеческий череп, он окончательно убеждается в том, что жилище это не принадлежит доброму христианину, разве позволит верующий в бога подобное кощунство? Слуга сказал правду. Он выходит на улицу и принимается за костер. Кто знает эту ведьму, когда она вернется домой? Может завтра. Может, послезавтра. Как долго продлится его ожидание, одному богу известно, а коротать время в нечистом месте – об этом не может быть и речи.

К тому времени, когда густая осенняя мгла опускается на землю, в его костре во всю трещит собранный на берегу плавняк. Немного побродив по округе, и, убедившись, что никого поблизости нет, он возвращается к огню и, кутается в верную свою спутницу, медвежью шкуру, которая вот уже столько лет спасает его от ледяных ветров и холодных ночей. Он уверен, что ведьма может появиться в любой момент, а потому внимательно прислушивается к каждому звуку. Однако ничто вокруг не выдает чужого присутствия. Да конь спокоен

В душе у него ненастно. Душа его ноет и болит. И сколько бы он, целуя серебряный крестик, ни молился, легче не становится. Лишь когда он прибегает к последнему, самому надежному и проверенному средству – фляге с добрым вином, внутри как-то самой собой успокаивается и теплеет. В голову приходят мысли о том, как в полумраке супружеской спальни он приподнимет подол бархатного платья и наложит ладонь на теплое и пушистое лоно возлюбленной супруги. Не бойся, душа моя, вот разберусь с этим делом, и тут же домой. Я уже чувствую вкус твоих губ… незаметно для себя самого он погружается в по-походному чуткий сон. В эту ночь выпадает самый первый за эту осень снег.

Несмотря на сладкие грезы перед сном, всю ночь его терзают кошмары. То снится, что он тонет в море крови; то руками раскапывает чью-то могилу. Еще хуже сон, в котором ведьма стягивает с него одежду и, стыдно сказать, ртом припадает к его детородному органу, а потом садится на него, связанного по рукам и ногам, верхом и начинает двигаться вверх-вниз… и тут же, неподалеку стоит его жена и смотрит на это бесстыдство с безучастным лицом… под утро к нему приходит совсем уж отвратительный сон: будто стоит он в своих покоях вместе с женой. Посмотри, говорит девушка, я умею отстегивать голову – с этими словами она, будто рыцарский шлем, снимает голову с плеч и протягивает ему. Закопай меня! - говорит отделенная от тела голова… в этот миг он просыпается. Сердце его стучит, как боевой барабан. А в душе от чудовищного сна остается мерзопакостное послевкусие. Откинув с лица край медвежьей шкуры, он замечает, что из трубы ведьминой хижины идет сизый дымок. Ну наконец-то! Он засовывает за пояс короткий остро отточенный боевой топор, обнажает меч и идет к дому. Ведьма должна умереть.

На самом деле, он не отличается ни злобой, ни жестокостью, как не отличаются этими качествами ни охотники, ни забойщики скота. И уж тем более, никогда не испытывает от убийства заблудших этих существ ни малейшего удовольствия. К истреблению врагов веры христовой он относится, как к неприятной необходимости. Священный долг. Веление сердца. Не более.

Дверь распахнулась в тот самый миг, когда я выкладывала мед на тарелку. Не говоря ни слова, ты приблизился ко мне… молниеносное движение… и вот уже искры сыплются у меня из глаз – закованным в железо кулаком ты ударил меня по голове. В себя я пришла почти сразу, но ты уже тащил меня за волосы прочь из дома. На силу успела схватить стоявший у двери ивовый прутик. Не давая возможности подняться, ты долго тащил меня по снегу, по камням, которые, словно когти чудовища, рвали мою одежду, царапали спину. Но я молчала. Я умею терпеть. Я не растрачивала гнев и ярость впустую. Решающий момент впереди.

В тот миг, когда он, сжимая в ладони густые космы пленницы, пересекает порог ветхого жилища, порыв ледяного ветра бьет ему в грудь, словно пытаясь остановить его, удержать в убогой лачуге. Тревожно хлопает тканью белая орифламма. Испуганно ржет боевой конь. Кажется, что все вокруг, весь мир противится предстоящей казни и кричит во всю глотку: остановись! Одумайся! Поверни назад! Но он остается глух к сомнительным знакам. Ты должен это сделать! – звучит в его голове. Ты должен это сделать! И он делает. Делает уже в который раз. Делает, как умеет, как знает, как привык.

Наконец, ты остановился. Отпустил меня. Не хочешь ли помолиться перед смертью? Хочу. Молись. Я поднялась на ноги, поправила волосы, вуаль, повернулась к тебе спиной. Что ж, раз дело приняло такой оборот, пеняй на себя…