«Никакого волнения, никаких капризов, проговорил м-сье Пьер (палач). – Прежде всего нам надо снять рубашечку….

Теперь я попрошу тебя лечь.

- Сам,сам, сказал Цинцинат и ничком лег, как ему показывали, но тотчас закрыл руками затылок.

- Вот глупыш, - сказал сверху м-сье Пьер, - как же я смогу…(да, давайте. Потом сразу ведро). И вообще – почему такое сжатие мускулов, не нужно никакого напряжения. Совсем свободно. Руки, пожалуйста, убери…(давайте). Совсем свободно. И считай вслух.

- До десяти, - сказал Цинцинат.

- Не понимаю, дружок? – как бы переспросил м-сье Пьер и тихо добавил, уже начиная стонать:

- Отступите, господа, маленько. 

[more=Далее>>]

- До десяти, - повторил Цинцинат, раскинув руки.

- Я еще ничего не делаю, - произнес м-сье Пьер с посторонним сиплым усилием, и уже побежала тень по доскам, когда громко и твердо Цинцинат стал считать: один Цинцинат считал, а другой  Цинцинат уже перестал слушать звон удалявшегося ненужного счета – и с не испытанной дотоле ясностью, сперва даже болезненной по внезапности своего наплыва, но потом преисполнившей веселием все его естество,  - подумал: «Зачем я тут? Отчего так лежу?» - и, задав себе этот простой вопрос, он отвечал тем, что привстал и осмотрелся.

Кругом было странное замешательство. Сквозь поясницу еще вращавшегося палача просвечивали перила. Скрюченный на ступеньке, блевал бледный библиотекарь. Зрители были совсем, совсем, прозрачны, и уже никуда не годились, и все подавались куда-то, шарахаясь, только задние нарисованные ряды оставались на месте. Цинцинат медленно спустился с помоста и пошел по зыбкому сору. Его догнал во много раз уменьшившийся Роман, он же Родриг.

- Что вы делаете! – хрипел он, прыгая. – Нельзя, нельзя! Это нечестно по отношению к нему, ко всем…Вернитесь, ложитесь, - ведь вы лежали, все было готово, все было кончено!

Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Последней промчалась в черной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку. Свалившиеся деревья лежали плашмя, без всякого рельефа, а еще оставшиеся стоять, тоже плоские, с боковой тенью по стволу для иллюзии круглоты, едва держались ветвями за рвущиеся сетки неба. Все расползлось. Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил пыль, тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши, летела сухая мгла; и Цинцинат пошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему.»

Владимир Набоков «Приглашение на казнь».

Ну что я скажу…

 До чего ж мы все, Синепупенки, генетически, неправдоподобно, доверчивы!

Ведь вот я, глыба, казалось бы,  - матерый человечище, сердцевед и жизнелюб, сперва, бегло прочтя описание  этой сцены, уверовал было, что бедолаге Цинцинату действительно удалось счастливым образом избежать смертной казни. И лишь со второго, третьего раза до меня дошло, что весь этот оптимистичный финал побега  – лишь видение отрубленной главы, катящейся с помоста…

Мерзавец, этот Набоков! Главное, ухитрился же, мать его, всучить мне эти строки  ни раньше, ни позже того часа, когда я, на ночь глядя, отправился по бушующим волнам навстречу рыбалке и штормовому предупреждению!