сегодня ночью мне приснился страшный сон, про концлагерь..... утром я ещё помнила подробности....голые тела, насилие,автоматчиков.... Потом , через пару часов сон улетучился... осталось только сильное переживание, как будто я сама там была...... вдруг читаю в интернете: 27 ЯНВАРЯ1945 ГОДА БЫЛ ОСВОБОЖДЕН КОНЦЕНТРАЦИОННЫЙ ЛАГЕРЬ "ОСВЕНЦИМ", В НЕМ ЗА ГОДЫ ВОЙНЫ, БЫЛО УНИЧТОЖЕННО 1 МЛН. 200 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК... Значит, всё-таки, душа существет?!...Она туда летала? Если я родилась в 1963 году, может быть, я из тех?... Сожжёных?...


Девушка из Освенцима (N 74233)
Рассказ из "Черной книги"

18 января мы услышали вдруг свистки по лагерной улице и крики: "Блокшперре!" Выходить из блоков было запрещено. Всего шесть дней прошло со времени нашего прибытия в Освенцим. Никто не объяснял нам в чем дело, но по лицам начальниц мы поняли, что должно произойти что-то нехорошее. Построили нас, подсчитали и повели в "сауну". Там велели раздеться, и мы проходили перед Гесслером и врачом. Некоторых, в том числе и мою мать, записали. Вернувшись, мы узнали, что эта сортировка означала "селекцию". Это было самое страшное слово в лагере: оно означало, что люди, сегодня еще живые, обречены на сожжение. Каково же было мое состояние! Я знала, что теряю мать, и не в силах была помочь ей. Мать утешала меня, говоря, что свой век она уже прожила и что ей жалко лишь нас, детей. Она знала, что та же участь ожидает и нас Два дня после селекции обреченных держали в блоке, кормили как и нас, а 20 января пришли за ними и забрали в специальный блок смерти (блок А 25 а). Там собрали несчастных со всех блоков и на машинах отвезли в крематорий. Во время вечернего "аппеля" не хватало в нашем блоке многих. Пламя в небе и дым говорили о том, что в этот день, 20 января, сожгли многих невинных несчастных людей; в их числе была и моя мать. Единственным моим утешением было то, что и я погибну, а они избавлены уже от страдания.

Свидетельство польской акушерки пани Станиславы Лещинской, бывшей узницы Освенцима

«Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг. Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, с множеством щелей, прогрызенных крысами.
Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные нары, на которых размещались на грязных соломенных матрасах по три или по четыре женщины. Солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали на почти голых не струганных досках, к тому же с сучками, впивавшимися в тело.
Посередине, вдоль барака, тянулась печь, сложенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь изредка. Поэтому донимал холод: мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки.
О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут.

В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама. Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле считали, что, оказывая помощь представителям другой национальности, они «унижают» звание германского врача, поэтому взывать к их помощи для меня было исключено. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными.
О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга. Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации.
Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который можно было достать простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, и они служили пеленками для малыша. Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле.
До мая 1943 года все дети, родившиеся в освенцимском лагере, были зверским способом умерщвлены: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено совершать то, для чего она была более пригодна. Она была назначена старостой барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После родов младенца уносили в комнату этих женщин, где детский крик обрывался и до рожениц доносился плеск воды, а потом… роженица могла увидеть тельце своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами.
В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной.

Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака.
Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости.
Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогло, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди... Ее губы беззвучно шевелились, — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил... она не могла издать ни звука, — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы.
У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, кто уже никогда не сможет рассказать миру о причиненном им зле. И если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против зародившейся жизни, то я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка».

Из показаний 20-летней узницы лагеря Татьяны Самсоновой

В лагерь «Биркенау» нас привезли 24 мая 1944 года, в эшелоне нас было 800 человек только русских и белорусов. Кроме того, вместе с нами прибыло три эшелона евреев из Венгрии. Все эти 4 эшелона немцы останавливали около крематория. Сначала я не знала, что это крематорий, а полагала, что это какая-то фабрика, т.к. я увидела из труб валил дым, пылало пламя. Всех нас из эшелонов выгрузили. Всех евреев из этих трех эшелонов, сколько их там было не знаю, но во всяком случае не менее двух с половиной тысяч, немцы отправили в крематорий и там сожгли. Нас всех русских отобрали и почему-то не стали сжигать.


Из воспоминаний бывшего узника Освенцима Шломо Венезия

Две самые большие газовые камеры были расчитаны на 1450 человек, но эсэсовцы загоняли туда по 1600 - 1700 человек. Они шли за заключенными и били их палками. Задние толкали впередиидущих. В результате в камеры попадало столько узников, что даже после смерти они оставались стоять. Падать было некуда.


Один человек, выживший в нацистских лагерях, на вопрос, почему пережитое не озлобило его, ответил: "Я научился дружбе в Освенциме. Когда я замерзал под порывами ветра, другие закрывали меня своими телами; им нечего было предложить мне, кроме своих тел".
Эрнст Люстиг



Для всех, кого депортировали, в том числе и для меня, каждый день полон воспоминаний о Шоа. Самым страшным в памяти до сих пор остается чувство унижения: оно намного сильнее, чем воспоминания об избиениях, изнеможении, голоде, холоде или усталости. Нас лишили имен и опознавали лишь по номеру, вытатуированному на руке. Еще нас преследуют воспоминания о тех, с кем нас безжалостно разлучили по приезде в лагерь, и кого, как нам рассказали позднее, прямиком отправили в газовые камеры.
Меня, мою мать и сестру депортировали в Освенцим в апреле 1944 года. После недельного пребывания в Дранси, транзитном лагере для французских евреев, нас всех запихнули на три ужасных дня в запломбированные вагоны для скота, почти без пищи и воды, не сообщая о пункте назначения. Моего отца и брата депортировали в Каунас (Литва) в эшелоне из 850 мужчин, из которых выжило лишь порядка 20 человек. Мы до сих пор не знаем о судьбе погибших, в том числе моего отца и брата.
Мы прибыли в Освенцим посреди ночи. Все было устроено так, чтобы до смерти запугать нас: ослепляющие прожектора, лай эсесовских собак, одетые как каторжники заключенные, которые вытаскивали нас из вагонов.
Доктор Менгеле, главный в СС специалист по отбору, самолично решал, кого вести в лагерь, а кого сразу же отправлять в газовые камеры. Это было чудо, что всех нас - меня, мать и сестру, - впустили в лагерь.
Мы работали более 12 часов в день на тяжелых земляных работах, которые, как оказалось, были большей частью бесполезными. Нас почти не кормили. Но все же наша судьба была еще не самой худшей. Летом 1944 года из Венгрии прибыли 435 000 евреев. Сразу после того, как они покинули поезд, большинство из них отправили в газовую камеру. Те из нас, кто знал, что их ждет, были охвачены ужасом. Я до сих пор помню выражение их лиц, тех женщин с детьми на руках, те толпы людей, которые не подозревали о своей судьбе. Это самое ужасное из всего того, чему я стала свидетелем в Освенциме.
12:16
Мне, моей матери и сестре повезло, что в июле нас отправили в небольшой лагерь, где условия труда и дисциплина были не такими суровыми. А вечером 18 января 1945 года мы покинули лагерь. Нас заставили идти свыше 70 км под эсэсовскими ружьями. Два дня мы провели в ожидании в огромном лагере в Глейвице, затем же нас набили в открытые вагоны, в которых повезли через Чехословакию, Австрию и Германию, чтобы в конечном итоге доставить в лагерь Берген-Белсен. Добралась лишь половина из нас, остальные погибли от холода и голода. В Берген-Белсене не было ни отборов, ни газовых камер. Зато сыпной тиф, холод и голод всего лишь за несколько месяцев уничтожили десятки тысяч депортированных в этот лагерь.
В конце концов, 15 апреля нас освободили британские войска. Я до сих пор вижу объятые ужасом лица солдат, которые, глядя со своих танков, обнаружили тела, брошенные друг на друга вдоль дороги, а также шатающихся скелетов, в которых мы превратились. Мы не кричали от радости, было лишь молчание и слезы. Я думала о своей матери, которая месяцем раньше погибла от истощения и тифа. В течение последовавших за нашим освобождением недель еще многие умерли из-за нехватки медицинской помощи.
Когда мы с сестрой вернулись домой во Францию, уже несколько месяцев как страна была освобождена. Никто не хотел слышать или говорить о депортациях, о том, что мы видели и пережили. Что касается тех евреев, которые не подвергались депортации, т.е. трех четвертей евреев, живших в то время во Франции, то большинству из них было невыносимо слушать нас. Другие же предпочитали вообще ничего не знать. Действительно, мы даже не подозревали, насколько жутко звучали наши рассказы. Поэтому приходилось говорить о лагерях между собой, т.е. теми из нас, кто был депортирован. Даже сегодня эти воспоминания постоянно подпитывают наш дух и, я бы даже сказала, наши беседы, потому что, как ни странно, когда мы говорим о лагерях, нам приходится смеяться, чтобы не расплакаться.
Шоа – это не только то, что произошло в Освенциме. Эта трагедия залила кровью весь европейский континент. Процесс обесчеловечивания порождает нескончаемый поток размышлений о совести и достоинстве людей, напоминая нам о том, что худшее всегда возможно.