«Он сотворил человека из звучащей глины, как гончарная,
и сотворил джиннов из чистого огня.»
Коран, 55:13-14

Далеко не каждый человек в своей жизни оказывается в положении Одиссея, Гамлета, графа Монтекристо или Раскольникова. Но каждый из нас от рождения – Франкенштейн.
«Мама, откуда я взялся?» – спрашивает маленький человечек, и за этим вопросом скрывается нечто намного большее, чем простое любопытство. Ведь любое «откуда» скрытым образом подразумевает в себе «куда». Из своего начала можно вывести свой конец.
Когда дождливым летом 1816 года три молодых богемных балбеса повели беременную жену одного из них – поэта Перси Биши Шелли – смотреть на гальванический сеанс, модное в ту эпоху развлечение, они вряд ли догадывались, что способствуют рождению самого навязчивого мифа новейшей истории человечества.
Посмотрев на труп, дергающийся под воздействием Вольтова столба, мужчины вернулись домой, выпили по стаканчику шерри, подискутировали на философские темы, заключили пари, что каждый из них напишет готическую новеллу на тему воскрешения мертвых – и тут же забыли об увиденном. Ни один из них – ни сам Шелли, ни лорд Байрон, ни доктор Полидори – условий пари впоследствии не выполнили. Беременная же Мэри, которой в ту пору было девятнадцать, легла спать и увидела страшный сон. Сон, в котором она вынашивала в своем животе монстра.
Сон оказался вещим. Несколько месяцев спустя Мэри родила сына Уильяма, болезненного ребенка, не прожившего и трех лет, но тот, кем она на самом деле была беременна, появился на свет полутора годами позже, когда лондонский издатель опубликовал роман, озаглавленный «Франкенштейн или Современный Прометей». С тех пор сработанное рукой хирурга-самоучки лоскутное существо неутомимо бредет своей характерной походкой по страницам книг и комиксов, по театральным подмосткам, по телекиноэкранам и мониторам компьютеров, пугая нас и будоража наше воображение.
Особенно повезло созданию Мэри Шелли в кино: ведь кинематограф – сам по себе Франкенштейн, пляска оживленной электрическим током нежити. Один из первых художественных фильмов, снятый в студии Эдисона в 1910 году, так и назывался – «Франкенштейн». Затем на тот же сюжет сделали более ста картин – талантливых, бездарных, страшных, смешных. Такого количества экранизаций не знало и до сих пор не знает ни одно литературное произведение, кроме Библии. Почему? Ответить на этот вопрос не так просто.

Из всех экранных «Франкенштейнов» один – несомненно «Франкенштейн» с большой буквы. Это триллер 1931 года режиссера Джеймса Уэйла: тот самый, в котором монстра играет Борис Карлофф – человек, давший Франкенштейну тело, в котором мы с тех пор привыкли его видеть. Все последующие попытки перефранкенштейнить Карлоффа оказались безуспешными. Он один понял монстра так, как ни удалось никому другому, и в этом смысле стал его приемным отцом. Именно в игре Карлоффа и найденном им образе – секрет успеха фильма, в остальном наивного и прямолинейного, с голливудской лихостью расправляющегося с философскими хитросплетениями романтической новеллы, созданной юной интеллектуалкой.
Карлоффу удалось совместить в одном образе три основные составляющие любого человеческого существа – кривляющуюся обезьяну, играющее дитя и отрабатывающий рефлексы биомеханизм. Фильм Уэйла живет только пока в кадре присутствует монстр. Стоит тому на секунду отлучиться и не остается ничего, кроме набора пыльных штампов, умерших вместе со своей эпохой.
Но мы еще вернемся к трехсоставности Франкенштейна. А пока начнем с имени.
Любой мало-мальски образованный человек, знает, что Франкенштейном звали не монстра, а его создателя, ученого Виктора. (В фильме стал Генри, по одним американским мозгам понятным причинам. Играет его, кстати, пошлейший актер, Колин Клайв, которому образ томного буржуазного жениха блондинки Элизабет в свободное от выкапывания трупов на кладбищах время дается куда лучше, чем роль ученого безумца.) И тем не менее, все упорно продолжают называть монстра Франкенштейном. Это неспроста, в той же степени, в которой создательницу романа зовут именем Девы Марии. Если все люди – дети Божьи, то все киборги и терминаторы – дети Франкенштейновы? законные носители фамилии своего не вполне законного отца, такого же бессильного свидетеля оплодотворения духом электричества, как плотник Иосиф. (Это сознает и сам Виктор-Генри, когда восклицает в фильме: «Теперь я знаю, каково чувствовать себя Богом!»
Для чего Виктору понадобился оживленный труп? Об этом он рассказывает сам в единственном на весь фильм монологе, обращенном к своему университетскому наставнику, сухому и бессердечному жрецу науки профессору Вальдману: «Вам никогда не хотелось узнать, что скрывается там, за покровом тайны?» В сущности это – изложенный языком науки девятнадцатого века все тот же детский вопрос: «Мама, откуда я взялся?» Методы науки – опыт и аналогия. Если человеку удастся создать существо по образу и подобию своему, то он получит шанс понять с какой целью Создатель проделал то же самое с ним самим. В сущности ответ на этот вопрос всегда содержался в религиозном откровении, но откровение к девятнадцатому веку разъела кислота скепсис, и наука во многом стала попыткой получить на этот вопрос ответ из «независимого источника».
И Виктор этот ответ получает, хотя совсем не в том виде, на который он рассчитывал или способен осознать. Буратино, выструганный из трупных тканей, Маугли, воспитанный стаей электродов, оказывается сыном неблагодарным.
В фильме, в отличие от романа, сделано все возможное, чтобы зашифровать мотивы, по которым Франкенштейн восстает сперва на своего создателя, а затем и на все человеческое общество. Мэри Шелли с всем пафосом раннего романтизма утверждает– монстр был Другим, и за это люди отвергли его, но Другой – это Каждый. Голливудский сценарист (Пеги Уэблинг) изворачивается ужом, чтобы уйти от этого неудобного утверждения. Чего только не идет в ход, запутывая кристальную ясность метафизики мифа – и страх огня, возникший у монстра в результате электрической родовой травмы и якобы «неправильный» мозг, вставленный во Франкенштейнов череп (он принадлежал казненному преступнику – кому же неизвестно, что у losers мозги совсем иного устройства, чем у chosen ones!), но в результате логика мифа оказывается сильней – чтобы хоть как-то объяснить бунт, приходится ввести в повествование мотив, который оказывается едва ли не более каверзным, чем все, что имел в виду автор.
Поводом к восстанию оказывается слуга Генри, уродец-имбецил Фриц, который садистски измывается над монстром, тыкая тому в лицо ненавистный факел. Фриц архетипичен, поскольку каждый из нас в детстве повстречал своего Фрица – достойного представителя стаи двуногих обезьян, который наглядно продемонстрировал нам, как жесток мир, в который мы рождены. Не будет большим преувеличением сказать, что Фриц – это само общество отчуждения, в котором любой гость – незваный гость, ибо оно вовсе не нуждается в новых членах и терпит их лишь постольку, поскольку их производство пока обходится все таки дешевле, чем производство роботов. Чтобы занять место в коллективе униженных и унижающих необходимо с детства научиться во-первых уметь быть и тем и другим, а во-вторых – отчетливо понимать в каких ситуациях в какой из этих двух ролей ты обязан подвизаться. Франкенштейн, savage naïf , отказывается принять правила игры – и именно с этого момента он обречен. Он убегает из отчего дома, оставив за собой две пролитых крови – первобытного мучителя Фрица и образованного изверга-профессора, который вознамерился усыпить «опасное» чудище уколом яда (как это делают в американских тюрьмах), чтобы впоследствии расчленить его на части, препарировать, разъять – короче говоря, поступить с ним тем самым образом, который столь дорог все профессорам, муллам, попам и раввинам этого мира, предпочитающим мертвенный анализ животворящему синтезу.
Франкенштейн-джуниор бежит из душного озонового морока лаборатории к людям, скотам и деревьям. Он вдыхает свежий альпийский воздух, наслаждается мирозданием, наивно предполагая, что рабское детство его было лишь неудачным прологом к счастливому существованию свободной твари. Беда не заставляет себя ждать – он сталкивается с тем, что ломает о свое колено нас всех (по крайней мере тех, кто способен любить и чувствовать) – с Красотой.
Фраза Достоевского о спасающей мир красоте давно стала пошлостью, трюизмом, общим местом – во многом благодаря стараниям поколений милых буржуазных интеллигентов, повторявших ее как мантру для того, чтобы замусолить ее тайный смысл.
Для верующего (а Достоевский им несомненно был) мир обречен на погибель. Спасти его – это подвести его к той точке, откуда нет возврата. Погубить его. Именно в этом спасительное предназначение Красоты, ее сотериологический смысл. Человек же не губящий, а приобретающий мир (и, тем самым, губящий свою душу) есть человек миром приобретаемый, поскольку сделка купли-продажи всегда содержит в себе диалектическую инверсию. Погубив мир, мы спасаем свою душу, в чем весь пафос любого акта (само)разрушения. Именно поэтому термин «терроризм» в корне неверен – корень «террор» лежащий в его основе и означающий «страх» – это проекция акта на другие смыслы, существующие в сознании субъекта, цепляющегося за грубое бытие. Цель террориста – не устрашать, а спасать себя и других путем уничтожения.
Итак, на берегу горного озера Чудовище встречает свою Красавицу – фермерскую девочку, которая, не испугавшись его уродства, начинает играть с изгоем, бросая в воду прекрасные цветы. Включившись в игру-ухаживание монстр бросает вслед за очередным цветком в воду девочку и та тонет. Логика Франкенштейна безупречна, и не его вина, что людское общество, одержимое ужасом перед смертью, не признает ее, предпочитая ждать, пока цветы увянут, а девочка не превратится в дряхлую старуху. Дождавшись этого момента люди поступают с букетами и старухами также как Франкенштейн, но восторженно упиваются при этом своей ханжеской порядочностью. Возвышенное же и тотальное уничтожение Прекрасного в глазах трусливых некрофилов омерзительно, как прямое воплощение непосредственного желания наслаждаться цветами, пока те хорошо пахнут.
Мощь этого волшебного эпизода, позднее крайне удачно переосмысленного франкенштейнообразным Ником Кейвом в его песне «Where The Wild Roses Grow», еще и в том, что основной признак знакомого большинству из нас чувства влюбленности – неловкость – внутренняя и внешняя. Угловатый и большой монстр губит хрупкую девочку-цветок, оставаясь при этом трепетно преданным ей. И это тоже один из тех моментов, который делает Франкенштейна одним из нас, несмотря на его очевидную инакость.
Девочка, однако, тонет. после чего статус Франкенштейна уже не подлежит обсуждению. За преступлением неотвратимо следует наказание: погоня возмущенной убийством общественности за исчадием ада, схватка на краю пропасти, великолепное огненное жертвоприношение, когда загнанный обратно в матку-лабораторию монстр предается той же стихии, которая дала ему жизнь – огню. Гибнет в языках пламени старая мельница, превращенная восторженным Генри в храм науки, гибнет монстр. Вертикаль власти в очередной раз торжествует над перпендикуляром неповиновения. Засим следует приклеенный мелодраматическими соплями и чуинггамом хэппи-энд: альковное объятье возлюбленных и счастливый отец, старый барон Франкенштейн у дверей спальни молодоженов с бокалом шампанского в руках поднимающий тост за наследника, который родится от союза чудесным образом спасенных Генри и Элизабет.
Судя по всему, это будет образцовый примат – не чета рожденному из духа электричества и трупного тления чудовищу. Ему предстоит сосать грудь, ползать на четвереньках, ходить в школу, посещать собрания гитлерюгенда, читать газеты, совокупляться и (если не погибнет на Восточном фронте) нарожать новых франкенштейнов, продолжив тем самым столь излюбленное буржуазией процесс воспроизводства биомассы.
Затемнение. Титры. Торжество тавтологии добра над патологией зла.
Вот вкратце и вся событийная канва фильма Джеймса Уэйла.
Но с событийным рядом всегда сосуществует ряд символический, насыщенный и многозначный, полный изобретательности. Центральное место в нем занимает Шкворень. Джек Пирс (художник по гриму, создавший этот загадочный объект) за одно это заслужил, как мне кажется, право называться гением. Штырь, торчащий в обе стороны из шеи монстра, кажется на первый взгляд бессмысленным уродством или, в лучшем случае, преднамеренно странной деталью, которая должна сделать образ более запоминающимся и окончательно убедить зрителя в том, что мы имеем в лице Франкенштейна дело не с человеком, а с существом принципиально иной природы. Но Шкворень взывает не только к сознанию, но и к подсознательному, причем к коллективному подсознательному. Дело в том, что он – не что иное как развернутый на девяносто градусов нос Пиноккио-Буратино
Если нос деревянного человечка параллелен человеческим чаяниям, то Шкворень Франкенштейна им перпендикулярен. Буратинин нос всегда смотрит в сторону котелка с похлебкой, нарисованной на дверце в будущее. Он – воплощение количественного представления о Царстве Совершенства. Именно нос Буратино и погубил коммунистический проект. Как только страна халявной похлебки отказалась материализоваться, толпа кукол, бежавшая за изделием папы Карло Маркса подняла восстание, в результате которого уже было зашатавшаяся власть Карабаса-Барабаса обрела второе дыхание. Коммунизм по Буратино – это бочка варенья и мешок печенья. Коммунизм по Франкенштейну – это качественный проект будущего: Вселенная, в которой мертвые встают и ходят, скоты говорят человечьими голосами, а человек питается грозовой энергией Красного Эфира. Такое Царствие Божие перпендикулярно, оно не сводится к умножению сущностей, а направлено на их проявление и вертикаль ада не сокрушит его. Парадоксальным образом, это – царство смерти, если смотреть на него глазами временной и полной страданий жизни. Царство в котором шахид Франкенштейн бросает маленьких Офелий одну за другой в воду, а они, хохоча, покачиваются на райских волнах.
Именно потому, что каждая разумная тварь интуитивно чувствует свое глубинное родство с Франкенштейном, даже самым благонамеренным интерпретаторам мифа о нем (а Джеймс Уэйл несомненно из их числа) не удается превратить его в гиньольного злодея, в страшного ифрита из «Сказок тысячи и одной ночи» – любой Франкенштейн по преимуществу трагичен и обречен на сочувствие: это потерянное и обиженное дитя, такое же как его кинематографическая сестрица Годзилла.
Итак, Шкворень со всей очевидностью необходим, как некий объединяющий элемент – но что и с чем он соединяет и почему это соединение неизбежно оказывается перпендикулярным к дофранкенштейновой вселенной?
Здесь впору вспомнить о уже упоминавшей «составности» синтетического монстра, которая даже на самом внешнем уровне проявлена его лоскутной, соединенной грубыми швами плотью.
Неоднородность, неочевидная в «природном» человеке и сокрытая от посторонних глаз гладкой кожаной оболочкой-скафандром, в случае Франкенштейна «выведена наружу», подчеркнута его творением из огня и «звучащей глины, как гончарная», подразумевающим противоестественное на первый взгляд соединение мертвого и бесплотного с целью породить живое. Однако это лишь доведенное до гротескного механистического абсурда «франкенштейнство» самой человеческой природы.
Вопреки традиционному дуализму большинства идеалистических философий, оперирующих противопоставлением духа и плоти, попытаемся отыскать в составе Франкенштейна не две, а три оппозиции, которые, чтобы уйти от традиционных терминов и приблизиться к пластическим образам Бориса Карлоффа назовем Дитя, Обезьяна и Биомеханизм. Каждая из этих трех компонент находит свое максимальное выражение в соответствующей сцене фильма (встреча с девочкой, проникновение в спальню Элизабет и предсмертное стояние на крыше мельницы), каждая проявлена через гениально нелепые и неуклюжие жесты создания, лишенного дара речи.
Биомеханизм можно уподобить скафандру, изолирующему своего обитателя от непосредственного контакта с реальностью: недаром в переводе с греческого «скафандр» это, в сущности, «человекоскорлупа». Наше биологическое тело некоторые предпочитают называть «животным», хотя этот термин вводит в заблуждение: полноценный зоон самодостаточен, все его внутренние связи замкнуты сами на себя через механизм условных и безусловных рефлексов, в нем нет никакого «зазора»,через который в систему способен был бы внедриться иной субъект, а если чудесным образом таковой все же внедриться (как обитавшие в бесноватом духи – в свиней), шизофренический кризис приведет к немедленному саморазрушению (свиньи бросаются в воду и тонут). Биомеханизм-скафандр – не животное, это андроид, теряющий способность к существованию, как только лишается обитающего в нем источника воли. Точно также Дитя – не есть «душа» или тем более «дух», как они понимаются в западной традиции. Она также не имеет самостоятельно (и тем более предвечного) бытия. Вне скафандра его обитатель гибнет для мира – форма же, в которой он продолжает существовать для себя вне пространства и ничтожащего времени – тема бесконечная и интереснейшая, но не имеющая прямого отношения к нашему Франкенштейну.
И все же для нас, как для революционеров-франкенштейнианцев и для исследователей символики Шкворня наибольший интерес представляет Обезьяна– ведь именно ее символизирует соответствующий разделению Неба и Земли, Верхнего и Нижнего, стержень. Кто этот таинственный посредник, великая Преграда, не обладающая самостоятельной сущностью, но связующая элементы в целое и пытающаяся подчинить их своей поперечной логике?
Любая промежуточность – есть зона компромисса, но плох тот компромисс, который не пытается стать законом. В научно-фантастической вселенной Обезьяне соответствует образ вышедшего из под контроля компьютера. Толпы взбунтовавшихся механизмов, густо населяющие страницы научно-фантастических книг – собратья Франкенштейнова Шкворня. Преграда, осознавшая, что не обладает самостоятельностью, пытается извлечь выгоды из своего особого положения между в потенциале автономными смыслами. На первый взгляд Обезьяна здесь не слишком подходящее имя – ведь реальная обезьяна, как принято считать, не более чем разновидность животного. И тем не менее, обезьяна – не просто животное. В ней также присутствует нечто промежуточное, некая пародия одновременно и на людей и на скотов. Обезьяна – это промежуток, таинственный клин, вбитый в человеческое существо и не дающий ему стать подлинной целостностью, оставляя его тем кем он является, а именно – Франкенштейном. В каком-то смысле можно сказать, что если Биомеханизм – это «животное», а Дитя – «разум», то Обезьяна – это разумное животное. Обезьяна прекрасно осознает выгоды, которым наделяет ее симбиоз с разумным началом: это, в первую очередь, способность к осознанному сверхизбыточному наслаждению, к его поиску и приобретению. Но Обезьяна не желает платить за эту способность – жертвовать ей во имя исполнения миссии, с которой Дитя заброшено в мир: быть наместником в нем. И тем более противится она собственной миссии – быть тем зазором, через который в мир входят соблазн и восстание.
В марксистской перспективе Обезьяне соответствует пролетариат, жаждущий уничтожить угнетателей, но уклоняющийся от осознания того факта, что при этом он также обязан и уничтожить самого себя. Царство победившей Обезьяны – это власть пролетариата, оставшегося самим собой. Имя этому царству – Совок.
Обезьяна, предоставленная сама себе, становится приемником и проводником фактора, который в авраамических религиях носит имя сатаны или шайтана, фактора, который подбивает человека на справедливое восстание против несправедливого мира, исключая из несправедливости самое себя, с тем, чтобы впоследствии утвердится на престоле свергнутой несправедливости и установить свою абсолютную тиранию. Только когда в ходе восстания будет сокрушен и этот фактор, а не временные его проекции в механизме угнетения, наступит состояние, при котором отпадет необходимость не только в нем самом, но даже и в Биомеханизме-скафандре. В чем же тогда необходимость соблазна, если он подлежит преодолению и упразднению, чтобы прекратить его вечное воспроизводство? Да просто в том, что там, где нечего сокрушать нет основы для встречи Творца и твари и нет спасения, поскольку там, где нет соблазна, нет и выбора.
Урок романтизма, всех его прометеев, каинов и франкенштейнов сводится к тому (это уже стало банальностью), что индивидуалистический бунт обречен на поражение. Но урок восстания масс учит нас тому, что на поражение обречен и бунт коллективистский – ибо коллективный Франкенштейн столь же (если не более) монструозен, как и персональный. Успешным может стать только их диалектический синтез – восстание коллектива, состоящего из равноценно проявленных индивидуумов. Только такой бунт преданных миссии Откровения личностей, руководимых посланием, полученным через укорененного в сердце каждого космического Дитя, сына Единого, упраздняет Преграду и побеждает вечно сомневающуюся изворотливую и трусливую мартышку, вознамерившуюся удержаться на гребне гигантского цунами, сметающего все наши тщетные попытки насладится особым статусом разумного скота. Пока же мы остаемся в ее власти, мы, по словам Ницше, не более чем дрессированные блохи, моргающие и пляшущие в ожидании щелчка пальцев, который положит конец нашим самозабвенным прыжкам.

Высказывание Оскара Уайльда о жизни, подражающей искусству, многие склонны относить исключительно к области вкусов и нравов. Те же прогнозы, которые сбываются в плане материального существования брезгливо выталкиваются в сумрачный и зыбкий лимб «научной фантастики». Подобное выталкивание не случайно – ведь признание за творческим воображением индуктивной функции неизбежно ведет к признанию потенциала воплощения не только за мирами Жюля Верна или Александра Беляева, но и за мирами Маркса, Мохаммеда (СААС) и Иисуса. Такая перспектива кошмарна для Обезьяны, которой в этих мирах не оставлено участи.
За почти два века прошедших после написания романа Мэри Шелли, а в особенности за семьдесят пять лет, минувших с тех пор, как был снят «Франкенштейн» Джеймса Уэйла неуклюжий и оскорбленный искусственный человек вплотную приблизился к границе, отделяющей воображение от реальности. Лаборатории генных инженеров и молекулярных биологов выглядят намного прозаичнее, чем готическое капище Виктора Франкенштейна, но являются его прямыми наследницами. Франкенштейн из предмета обсуждения философов и литературоведов превращается в тему для политиков, юристов и маркетологов. Макабрические вопросы кого, скажем, считать собственником искусственного человека – создавшую его корпорацию, владельца патента или хозяина биоматериала, будет ли он обладать гражданскими правами и тому подобное – сейчас превратились в предмет образцовых бюрократических дискуссий. Хозяева мира уповают на Франкенштейна, видя в нем возможность создания касты покорных, неспособных к неповиновению шудр, которые избавят их от необходимости делиться ресурсами с миллионами обездоленных, тревожно вглядываться в горизонт, высматривая первый признаки полыхнувшего красного петуха. Очевидно они или плохо смотрели кино, или жадность застила им взор. Поверить в такое можно только напрочь отмахнувшись от пророчеств «Франкенштейна».
Без свободы воли, без этого Шкворня, соединяющего интенцию и потенцию механизм не заработает: обладать же рабом без воли может любой счастливый владелец персонального компьютера и власть над ним – жалкая пародия на великую власть, которой жаждет претендующий на абсолютность хозяин. «Из малой капли сотворили его, а вот – враждебен (поперечен! – курсив мой), определенно!» (Коран, 36:77). Если Адам восстал даже против Отца, то тем более истинный Франкенштейн неизбежно восстанет против своего демиурга.
Обычного человека, который и сам живет почти как робот, перспектива восстания киборгов не слишком тревожит. Разумеется, его можно будет легко натравить на них, как натравили крестьян на Франкенштейна, как в более современном и тонком варианте все той же легенды – «Бегущем по лезвию бритвы» Риддли Скотта – натравили общество на восставших андроидов, как натравливают в разных углах современного мира черных на белых, христиан на мусульман, правых на левых. Но это не решение проблемы, а лишь консервация ее, перемещение в будущее по оси времени, проложенной от альфы до омеги. Шкворень неумолим, а его поперечность к оси незыблемой пирамиды власти и есть тот краеугольный камень, который вновь и вновь отвергают строители Вавилонской башни. Сам по себе он – не благо, а скорее его противоположность, но лишь приходящий через него соблазн может привести к благу.
Противники революций могут сколько угодно причитать об их «кровавости», но пугают они их постольку поскольку речь идет в первую очередь об их крови. Восставший Франкенштейн, как и восставший Прометей или Иуда только исполняют план освобождения, в котором пролитие чужой крови неотделимо от пролития своей.
Киборги не вытеснят человечество, легче предположить что они, в случае своего появления, станут еще одной угнетенной социальной группой. Создание Франкенштейна не ответит на вопрос о смыслах, что легко увидеть на другом примере: так, ожидающие сошествия с небес не ангелов, но инопланетян, могут оказаться и правы, но это не спасет их от вопроса откуда взялись инопланетяне.
Пытаясь напугать нас Франкенштейном Джеймс Уэйл решил эту задачу лишь отчасти.
Тем, кто осознал Франкенштейна в себе, Франкенштейн не страшен. Они уйдут с ним в горы от толпы обманутых и несчастных крестьян и, отдохнув на базе, вернутся, чтобы сжечь замок толстого усатого барона, повесить на столбе плутоватого бургомистра и, распахнув райские врата, войти туда, где девочки не тонут в воде и всегда подобны райским цветам. Некоторые предпочитают называть таких девочек «гуриями», но это, право, вопрос вкуса.

http://masson.livejournal.com/778169.html

1998 год

Некоторые выдержки:

- Илья Валерьевич, вы проделали путь от рок культуры к «Ультра Культуре». Закономерным ли было это направление пути?
- Пути в сущности не было, потому что я не занимался ни рок культурой, ни ультра культурой, я занимался всегда чем-то своим, с трудом поддающимся вербализации. То есть назовём это так- у меня есть своя картина мира , Вселенной, своего места в ней. Я его выражаю различными способами, наиболее уместными в настоящий момент. Когда- то наиболее уместно это было выражать при помощи песен. Сейчас это наиболее уместно при помощи издательской деятельности. Хотя любой способ выражения ограничен и во временных, и в содержательных рамках. Поэтому я не думаю, что это надолго или навсегда. Даже сейчас в данном случае уместней говорить не о пути откуда то куда-то, а о постоянном замучивании какой-то идеи. Можно сказать, что практически с 12 лет, я на какой-то одной и той же точке стою, а вокруг что-то движется. А я, мне кажется, сохраняю неподвижность с начала координат.

- И какова эта ваша основанная идея?
- Мне кажется, основная идея сводится к тому, что реальность не есть абсолютное понятие. Что это некая сущность, которая постоянно нуждается в проверке на вшивость. Её постоянно нужно вызывать на бой и предъявлять ей различные вопросы. А вопросы можно задавать по -разному. Это может быть всё, что угодно- от общественно-политической деятельности до медитации наедине с собой. Проблема остаётся в том, что различные версии реальности- все они кому- то выгодны. А твоя версия реальности может находится в конфронтации с теми версиями реальности, которые тебе подают, а иногда нет. Когда ты чувствуешь, что это – конфликт, ты должен отстоять свою реальность, иначе тебя поглотит чужая реальность. А когда тебя поглотит чужая реальность, то в этот момент наступает смерть. Таким образом, в каком то смысле, это пренатальная матрица, это – третья-четвёртая борьба с пуповиной.

- И для этого нужна острая форма…
- Острая форма- ходить по улицам с топором, рубить непонравившихся встречных, взрывать бомбы- это острая форма. Я не считаю, что творчество, литература, театр, музыка- это острая форма. Это как раз максимально социально адаптированная форма протеста.

- Этакая канализация протестности.
- Это как раз та территория, на которой бескровно можно решить многие вопросы. Просто не все способны играть по правилам игры. Очень многие желают перенести свои разногласия с территории борьбы идей на территорию борьбы тел. Может, потому что им не хватает каких то качеств, чтобы оставаться на территории идей. Я говорю: «Вот так». А другой отвечает мне на это: «Мужик, а сейчас я за это тебе в морду дам». Это не моя агрессия, а того, кто не хочет вести дискуссию.

- А вас не смущает, что вы предлагаете экстремальные, беспредельные идеи и книги молодым людям, с неокрепшими мозгами, которые не готовы оставаться на территории борьбы идей, а рванут как раз на территорию борьбы тел?
- Может, я скажу сейчас ересь, но в течение своей жизни я встречаюсь с тем, что крепость мозгов не зависит от возраста. Поэтому неокрепшие мозги и юность- это большой эвфемизм, многие дети являются гораздо более здравомыслящими, чем их родители- с этим приходится встречаться сплошь и рядом. Что такое беспредельность идей вообще? Мне кажется, что особое отвержение общества вызывают как раз те идеи, за которым что-то есть, некий реальный потенциал. Потому что идеи совершенно бессмысленные, например попытка построить теорию мировой истории, исходя из количества и расстановки столиков в этом кафе, обычно никого не смущают и проходят по ведомству тихого бреда одинокого сумасшедшего. Те идеи, которые всех будоражат, кого-то смущают, имеют некую реальную силу, реальный потенциал воздействия на умы, именно поэтому они вызывают отвержение. В данном случае вместо сочетания «беспредельная идея»- лучше сказать «сильная идея», в которой содержится что-то привлекательное, манящее, волнующее человека. Такая идея вызывает отторжение. Человек вообще трусливая обезьяна по своей природе.

- И вы ищете тех авторов, которые помогают превращению обезьяны в человека?
- И да, и нет. Это как процесс собирания пазлов. Это как картинки, которые складываешь. Некоторые из них вообще сами по себе не имеют смысла, если их не туда положишь. Некоторые ты суешь, но они только по форме совпадают, а совсем не оттуда. Получается какая-то фигня. Очень много ошибок в этом процессе. Но у нас есть острое желание нащупать тех людей, которые ставят под сомнение горизонты реальности в той версии, которую, ну, назовём, социальной. Не всегда это получается. И не всегда это то, что хочется. Часто на очень интересные темы очень плохо пишут.

- На какие, например?
- Например, нон-фикшн литература. В Москве, я заметил, нет ни одной качественной всеобъемлющей книжки. Ни здесь, ни за рубежом. Иногда тема настолько пропитана бредом и дилетантизмом, что возникает подозрение, может параноидальное, что не случайна ли она так написана. Например тема психического оружия. Количество болезненной и параноидальной фигни здесь неимоверно . Но, когда прочитаешь30-40 книг на эту тему, то меняется отношение к этой теме. Сначала возникает ощущение, что тема настолько безумная и бестолковая, что о ней пишут только профессиональные городские сумасшедшие. Но потом начинаешь задумываться- может всё наоборот? Может это от того, что тема настолько серьёзная, что о ней разрешено писать только городским сумасшедшим?

- Наверное, это очень интересно.
- С позиции творческой заниматься нон-фикшн не так интересно. Но с позиции познавательной, самообразования нон-фикшном заниматься очень интересно. Попутно вникаешь в вопросы, в которые никогда бы не подумал вникать, оставаясь в поле чисто художественном.

- А какие наблюдения у вас по поводу русского нон-фикшн? Какое у него будущее?
- Русский нон-фикшн- это неисследованная ещё область. Потому что очень много появилось молодых ребят, которые недавно получили гуманитарное образование, которые начинают интересно писать, но в –основном всё пока очень сырое. Мы пытаемся с ними работать, они все больны журналистикой, они постоянно скатываются с информативного повествования на памфлет, или на выражение своей точки зрения. Вообще за эти постсоветские годы, назовём их так условно, возникло новое поколение гуманитариев, среди которых огромен процент малообразованных людей, но среди них встречаются и талантливые самородки, историки и прочее. Мы с ними работаем, готовим ряд проектов. У нас есть желание отходить, и мы это уже делаем, от переводной литературы нон-фикшн в пользу отечественной, за исключением той нон-фикшн, которая посвящена темам, скажем, чисто американским. Пусть лучше американец напишет на темы чисто американские. Но в вопросах глобального свойства очень часто мы больше работаем с русскими авторами. Как это ни странно, но в нон-фикшн ещё меньше возможностей для преодоления культурных барьеров, чем у литературы художественной. У художественной гораздо больше. Художественная литература имеет дело с человеком не столько на культурном, сколько на эмоциональном, психологическом, душевном, духовном плане. А вся нон-фикшн сильно культурно мотивирована, культурно-социально мотивирована. Нон- фикшн, конечно, лучше бы своя в каждой стране писалась бы -за исключением каких-нибудь интеллектуальных бестселлеров, которые кочуют через нации. Но таких немного. Такие обзоры мы пытаемся делать силами своих авторов.

- А что вы думаете о Новой поэзии? Собираетесь ли её издавать?
- У поэзии сейчас все возможности есть. Я на чтениях был совсем недавно, у нас такое количество интересных авторов появилось - от Андрея Родионова и Шиша Брянского до новых никому неизвестных ребят, которые занимаются тем, что раньше традиционно уходило в музыку. Всё это возможно издавать и продавать. Рентабельны тиражи 2-3 тысячи экземпляров. Можно издавать очень многих поэтов тиражом 1000 экземпляров- даже тех, кто не окажутся впоследствии сильными фигурами. Тираж 1000 экземпляров всегда разойдётся на поэтических вечерах.

- А что вы думаете о поколении, выросшем на рок культуре и нынешней реальности, которую мы имеем? Насколько повлиял рок на ту реальность, которую мы сегодня имеем?
- Мне кажется , что слишком рано ещё говорить об этом. Слишком мал прошедший временной промежуток, чтобы говорить об этом. 20 лет- это мало, пока говорить ни о чём не возможно. Хотя нынешнее поколение молодых интеллектуалов- как бы оно не относилось к прошлому, а к прошлому оно относится по- разному, иногда агрессивно- но оно выстроено зарядом иной духовности. В сущности, это не вполне русская духовность, в положительном смысле я говорю, она- общемировая, пробившаяся через русский рок, при всей его национальной специфике, при всех своих слабостях. Есть поколение людей, которое уже хочет мыслить более фурульно. Русское мышление- это сплошное сложно-подчинённое предложение. За его «что», «в силу того, что», «когда он» и т.д.- не видно сути. По крайней мере, мне всегда казалось, что лучшее, чего я мог добиться своим творчеством- это привить некоторое количество строгого метафизического мышления в русской культуре, которое, на самом деле, всегда находилось в очень сильном дефиците. Не знаю, удалось мне что-то сделать в этом отношении, но я пытался добиться этого эффекта. Для меня всегда были образцами поэты, которые не были очень важны, не были центральны для русской культуры, носили боковой характер, типа Тютчева, но которые стоят на чисто европейской англо-саксонской позиции родства поэзии и философии. Для меня это всегда было очень важно. Поэзию чувств я никогда по-настоящему не понимал. Для меня всегда поэзия- это средство описания существования, такое же эффективное, как научное средство описания. Меня всегда слабо интересовала русская поэзия. Меня с детских лет интересовали Дон, Элиот, озёрники, Гёте. Я рос в контексте не совсем русском поэтическом, так сложилось моё воспитание.

- Вы, очевидно, из интеллигентной семьи…
- Во-первых, из интеллигентной, во- вторых- полунемецкой. Для меня певцы русской природы были не совсем понятными людьми. Это определённый слой романтизма, который присутствует и в европейском искусстве. Но он вырожден, в нём отсутствует главное- присутствие Творца и выстроенный Космос, в нём остался лишь первичный срез умиления. Это миросозерцание так и не выросло в настоящее единобожие, осталось полуязыческим. Это романтическое мышление оставило нацию в некоей архаике. Это мне никогда не было близким. Когда –то я любил напиток «Буратино» и любил пускать мыльные пузыри, но было бы странным заниматься тем же самым в 40 с лишним лет. А вот мне кажется, что русская культура во многом сидит на «Буратино» и пускает пузыри из трубочки.

- Судя по всему язычество вы оцениваете со знаком «минус», а «единобожие» со знаком «плюс». А во что вы верите?
- Я верю в прогресс. Да, есть такая слабость, очень не русская.

- Прогресс с Востока на Запад и наоборот- как он, нарастает? Вы в своей биографии двигались с Востока на Запад, вам есть, что сравнивать.
- Тут нельзя говорить о прогрессе географически. Тут можно говорить о зонах, где генерируются зоны прогрессизма, я имею в виду протестантский мир, в первую очередь. Но на самом деле в прогрессе участвует весь мир целиком. Талибы и Усам Бен Ладан активно участвуют в прогрессе – что бы они сами по этому поводу бы ни думали. Ну, делают они там опыт, но с участием мобильных телефонов, между прочим. В данном случае нужно говорить о прогрессе в самом себе, а не в окружающих. Я надеюсь, что человек живёт с какой-то целью, находится в процессе становления от чего -то к чему-то, а не просто топчется на месте. Когда я говорю о себе, что не поменял свою точку отсчёта координат, то я имею в виду не отсутствие развития, а некую внутреннюю цельность, некий стержень телеологический, вокруг которого личность разворачивается, как спираль. В этом смысле, если смотреть сверху вниз- это точка на плоскости. Если смотреть во времени, то я надеюсь, что я куда то иду, откуда-то и к чему-то.

- А человечество- куда?
- Человечество – абстрактное достаточно понятие. Какие-то люди идут вверх, какие-то – вниз. Кто-то направляется в ад, кто-то возносится вверх. Трудно говорить. Я думаю, что иду вместе со многими людьми. Человечество- абстрактное, и зачастую, вводящее в заблуждение понятие. Рискованное понятие.

- Если сравнивать глубинку и центр, Москву, например- где духовности больше?
- Везде духовности одинаково.

- Нет, всё же существует что-то типа количественного соотношения- больше -меньше. Вы же сами этим занимаетесь всю свою жизнь.
- Мы пытаемся пробуждать духовность в отдельных людях. А материал даётся от Творца, так скажем грубо. Он в каждом человеке есть. Его нельзя добавить при помощи чтения книжек или смотрения кино, его только можно выволочь наверх, чтобы этот поднятый материал победил в человеке Большую обезьяну, которая обычно подавляет этот материал как потенциально опасный. Он действительно потенциально опасен, так как в финале означает смерть в человеке Большой обезьяны. Духовность антибиологична, она направлена против биологии в человеке. Это не конфликт между духом и природным началом, как это обычно примитивно понимают. Это конфликт между отцом и ребёнком в каком-то смысле, конфликт между двумя эволюционными направлениями, которые сосуществуют в каждом человеке- между вектором, направленным в будущее и вектором, направленным в прошлое. В том смысле, что Обезьяна- это не совокупность инстинктов или чего-то такого спинномозгового. Очень многие области, которые относят почему-то к области духа, на самом деле инспирированы Обезьяной. Понятие нации и племени- это понятие Обезьяны. Истинное понятие нации находится вне этого уровня. 80 процентов человеческой культуры относятся к сфере Обезьяны, а не к сфере духа. Не всё, что написано словами, нотами имеет отношение к сфере духа. Это типичная ошибка в понимании духовности. Большая часть духовной культуры человечества имеет животную природу.

- С этим надо бороться?
- Это неправильный подход. Речь не идёт о борьбе. Речь идёт об эволюции. Потому что если человек превратиться в чистую духовность, то в плане чисто физиологическом это будет означать смерть - как личности, так и самой духовности. Нельзя так решить- вот с завтрашнего дня во мне нет Обезьяны, я – чистый Дух!

- Да здравствует эволюция! Но у вас же наверняка были книги, которые сформировали ваше миросозерцание?
- Шекспир и Библия.

- А что именно у Шекспира?
- К 12 годам я прочитал всего Шекспира. А до Шекспира- это сказки. Причём такие романтические, надрывные, типа «Бэмби». Я до сих пор не могу перечитывать «Бэмби» спокойно, потому что начинаю плакать к странице четвёртой- пятой.

- Вы романтик по натуре?
- Я с этим тщательно борюсь. Потому что считаю, что романтизм – это очень полезный ключ, чтобы поставить под сомнение реальность. Но за этим возникают очень вредные последствия в будущем. Романтизм можно приравнять к наркотикам. Очень хороший метод, но не дай Бог, если он превращается в самоцель. То же самое с романтизмом.

- А стихи вы сейчас пишите?
- Пишу.

- Издадите в «Ультра культуре»?
- Нет.

- Илья, у вас довольно много занятий, какова ваша самоидентификация?
- Честно говоря, я не вижу никакой необходимости в таком занятии, как самоидентификация. Мне не очень понятно, зачем она может пригодиться в этой жизни.

- Наверное, если вы где-нибудь встретите сообщение, что "Кормильцев - поэт-песенник", то вряд ли останетесь довольным им.
- Большая часть того, что напечатано типографской краской, - глупость. Лозунг нашего издательства "Ультра. Культура" - "Все, что ты знаешь, - ложь" - выражает отношение ко всем видам информации, в том числе и к той, которую распространяем мы. Я ничего о себе не знаю, кроме того, что "cogito, ergo sum". Меня больше интересует, кем я буду, чем кто я сейчас.

- Хорошо, а кем вы будете?
- Это покажет время. Но мне хотелось бы верить, что я существую не зря и что у меня будет продолжение. Желательно бесконечное.

- Какое из своих нынешних занятий вы считаете самым актуальным?
- В настоящий момент это запуск издательства, в котором я являюсь главным редактором. Этому приходится уделять больше всего времени. Я не думаю, что так будет всегда, машина заработает на полную мощь - у меня появятся другие приоритеты.

- Ваше приобщение к рекламному делу было вызвано интересом или заботой о хлебе насущном?
- Это был эпизод, я не собирался заниматься рекламой серьезно. Мой знакомый предложил написать несколько сценариев, мне это показалось забавным. Дело было после кризиса 1998 года, тогда еще можно было реализовать смешную идею. Сейчас в рекламе работают только кадровые работники, иронический концепт пропихнуть просто невозможно, потому что реклама стала откровенно тупой и сориентированной на кретинов. Реклама могла бы быть интересным видом художественного творчества. Сейчас это возможно в сфере политической рекламы и пиара.

- Какой работой вы остались довольны?
- Роликом о пиве "Доктор Дизель", его крутили полтора года.

- Вы могли бы принять участие в чьей-нибудь политической пиар-кампании?
- Если бы был интересный персонаж, да. Я не верю, что только за деньги можно раскрутить кого угодно. Я не циник, мое убеждение основано не на вере, а на знании. Я знаю, как устроен этот мир.

- Для вас существует нравственный рубеж, дальше которого в своей работе вы не пойдете?
- Надеюсь, есть. Другое дело, что обозначить его очень трудно. Проблема состоит не в том, чтобы понимать, чего ты не сделаешь, а в том, что, сделав нечто, сможешь понять, в чем ты не прав. От греха никто не застрахован. Проблема нашего времени не в том, что люди стали делать больше гадостей, чем когда-либо, а в том, что многие разучились отличать гадость от негадости.

- Хочу коснуться феномена русского рока. Вы можете назвать это явление Роком с большой буквы?
- Вы ставите неразрешимый философский вопрос.

- Никакой философии. "Led Zeppelin", например, - это Рок с большой буквы...
- Хорошо, а "Аквариум" - это рок с маленькой буквы?

- Я могу ответить, но меня интересует ваше мнение.
- Предпочту остаться в этом вопросе на уровне подросткового сленга: есть вещи "настоященские", а есть "ненастоященские". В нашем роке есть достаточно много того, что с известной натяжкой можно назвать "настоященским". Натяжка связана с технически внешними обстоятельствами.

- Можете привести примеры "настоященского"?
- Все знают набор групп, которые в конце 80-х - начале 90-х, собственно, и создали русский рок. 80 процентов из них, по-моему, сделали серьезные вещи, которые останутся в истории. Конечно, у них можно найти кучу всяких недостатков, но на Западе, особенно сегодня, тоже полно дряни. Вы хотите спросить, есть ли среди наших коллективов такие, кто достоин включения не в местечковую энциклопедию, а в мировой контекст? С моей точки зрения, русскому року не повезло. Он родился в ту пору, когда за пределами России его не могли воспринять адекватно, сейчас это могло бы произойти, но русского рока уже не существует. Сегодня распространилась мода на этно-панк, но русский рок конца 80-х был его разновидностью. Это музыка, которую играют на электрических инструментах, в ней присутствуют элементы рока, завязанные на национальную традицию, исполняются песни на национальном языке. В эту концепцию некоторые наши группы вписываются идеально, например, "Аукцыон" или "Звуки Му". В конце 80-х такая музыка не вошла в моду, на Западе ее не восприняли, оценив это явление как часть феномена под названием "perestroyka". Русский рок у нас сыграл достаточно глобальную роль, точно не известно, когда выветрится его влияние. Что касается западного отношения к нему, то Запад в принципе с трудом понимает наши культурные процессы. И происходит это в силу его упадочной тупости.

- Получается затянувшийся закат Европы?
- Скорее, закат Европы вручную.

- Судя по вашей редакторской деятельности и планам вашего издательства, вас интересуют экстремальные явления, находящиеся на границе общепринятого, а часто и выходящие за ее пределы.
- На самом деле нас интересует то, что реально движет этим миром. Сейчас мы переживаем момент большого антропологического кризиса, когда реальные движущие силы истории постоянно маргинализируются и скрываются, подменяя манифестируемое ирреальным. Отсюда безумные теории вроде "Конца истории" Фукуямы. В них провозглашается то, чего определенные люди хотели бы добиться, создавая систему мировой дезинформации. Этому нужно противостоять, потому что людям, чтобы принимать участие в решениях, необходима реальная информация о движущих силах мировых процессов. Эти силы сейчас стали предметом глобальной мистификации, что таит в себе чудовищные последствия. Возникающее искажение оптики очень опасно. Например, известно, каким было первое внешнеполитическое решение Конгресса США по Афганистану после замены талибов коалиционным правительством: Афганистан был исключен из черного списка стран, являющихся потенциальными наркоторговцами. Там что, уничтожили весь мак или в стране изменился климат? Дело шито белыми нитками, но на это не обращают внимания.

- Вы сторонник теории заговоров?
- Обратите внимание, что в словосочетании "теория заговоров" уже практически заложен ответ. Никто не говорит "гипотеза заговоров", таким образом, речь идет о работающей модели, а не о модели, требующей экспериментальной проверки. О теории заговоров принято говорить с презрением, а, например, о теории всемирного тяготения - нет. На самом деле все просто: со времен Древнего Рима работает формула "cui prodest?" - "кому выгодно?" Все, что происходит в мире, кому-то выгодно, надо постараться понять - кому. Всегда, наряду с явными, действовали и тайные силы. Говорить, что они ответственны за все, что происходит, нелепо. Иногда они сами до конца не просчитывают последствий, поэтому их действия наносят вред им самим. Я не сторонник теории некоего всеохватного и непобедимого заговора тайных сил, но совершенно отчетливо вижу, что в мире действуют группы людей, интересы которых направлены против большинства населения земного шара. У них достаточно власти и денег, чтобы из-за кулис воздействовать на развитие событий. Кто, находясь в здравом уме, может это отрицать?

- Как с этими группами можно бороться?
- На силу можно отвечать только силой. Не обязательно физической, это может быть сила знания. Я не берусь предсказать, как она сработает, но я добился неплохих результатов именно там, где я руководствовался знанием, а не шел напролом.

- В ваших речах сквозит неподдельный оптимизм: много планов, все впереди, как будто нет уходящих лет.
- Без этой веры жизнь превращается в неуклонное движение под гору. Если ты этого движения не видишь, то его и нет. Телу не прикажешь, оно изменяется, но в этом можно найти свое удовольствие. Телесное старение спасает от большой суеты, которой человек страдает в молодости. Тогда можно было протанцевать несколько часов и не задумываться, что ты попусту теряешь время, а через 20 лет приходишь в ужас от таких воспоминаний.
* * *
- Илья, как бы вы описали своеобразие вашего издательства? - Хотя мы и предполагаем публикацию художественных книжек, главный акцент будет на литературе non-fiction. Первая выпущенная нами книга - это тюремные дневники Эдуарда Лимонова. Специфика нашего издательства описана его названием - "Ультра.Культура". Мы будем издавать книги, затрагивающие не те темы культуры, которые находятся в центре внимания общественности, а рискованные, пограничные сферы, легитимность существования которых вызывает много вопросов. Все, что экстремально, маргинально, противоречиво, по нашему мнению, и представляет антропологическую проблему. К примеру, торговля хлебом критической проблемой не является, а торговля героином считается именно таковой. При этом торговля героином имеет гораздо более крупное значение в мировой торговле, чем торговля хлебом. Если говорить о легальном рынке, то по стоимости мирового урожая хлеб находится на пятом месте, а на первом месте стоит кофе - продукт, совершенно бессмысленный с точки зрения выживания, к тому же обычный легальный наркотик.

Я упомянул слово "маргинальный", оно мне очень не нравится. Ведь оно переводится как "находящийся на краю, на дне", то есть малозначимый. Маргинализация возникает в результате процессов знакового плана и в результате реальной весомости проблемы. Проблема может быть очень важной, но неприличной, отторгаемой, потому что в данном социуме она создает неразрешимое противоречие, поэтому ее стремятся вывести за пределы поля обсуждения. Понятием "маргинальный" у нас зачастую обозначаются некоторые явления, в которых заинтересовано гораздо большее число людей, чем в тех вещах, которые гордо именуются мейнстримом. Например, сколько человек читает книги, отмеченные премией Букер? Если реально оценить вес явлений, то настоящий мейнстрим - это водка, а Букеровская премия - маргинальное явление. У нас есть внутриредакционная шутка: название издательства превращается в аббревиатуру "УК". Наша специфика в значительной мере определяется именно этим сокращением.

Мы уже сдали в типографию вторую книгу, ее написал профессор Лестер Гринспун, вице-президент американской ассоциации психиатров, который в качестве научного эксперта стоял за декриминализацией марихуаны в штате Калифорния. Книга называется "Марихуана - запретное лекарство", она посвящена медицинским аспектам применения каннабиса.

- Не боитесь, что вам пришьют пропаганду наркотиков?
- Пусть пришивают, это даже интересно. Книгу написал не пацан какой-то, а официальный эксперт Конгресса США.

- Но это "их нравы".
- Да, но товарищи у нас должны, наконец, определиться: мы с их нравами или против них.

- Почему вы сориентированы в первую очередь на non-fiction? Что вас не устраивает в художественной литературе?
- Если говорить о переводной литературе, то процесс сейчас уже вовсю запущен и развивается по своим законам. В отечественной литературе я плохо понимаю, ею нужно специально интересоваться, листать толстые журналы, общаться с писателями. Я - "иностранщик", я понимаю, как устроен процесс книгоиздания на Западе, как приобретаются права, как работают агентства и издательства. Как все это делается в России, мне не очень ясно.

- Но вы ведь не только издатель, вы, наверное, и читатель?
- И даже рецензент. Могу сказать, что ничего сногсшибательного за последнее время я не обнаружил. Умеренный интерес у меня вызвал Стогоff в момент его появления, больше, пожалуй, ничего.

- Ваше издательство некоммерческое, как вы собираетесь решать финансовую проблему?
- Ну что значит - некоммерческое? При правильно организованной деятельности окупаемость можно обеспечить, работая и на узкую, но благодарную аудиторию. Рынок для подобного рода книжек существует, он не слишком велик, но имеет явную тенденцию к расширению. Существуют люди, постоянно обращающиеся к такой продукции, тут и элемент моды, но их число прирастает. Об этом, к примеру, свидетельствует успех книжного магазина при "ОГИ".

- Для возникновения издательства нужны были инвестиции, откуда они?
- Наши инвесторы из области большого издательского бизнеса, которые понимают, что этот сектор рынка нужно захватить и держать. Но удержать его силами крупного издательства невозможно, потому он очень специализирован. Как показывает успех издательства "Ad Marginem", на этом сегменте лучше работать маленькому коллективу со специфическими интересами, вкусами и представлениями о мире. Мы реально смотрим на жизнь и не собираемся зарабатывать дикие деньги, пытаясь стать примером коммерческого успеха.

- У вас есть конкуренты?
- Мы начали игру на этом поле синхронно с несколькими проектами. Время покажет, кто лучше. Но этот сектор устроен таким образом, что на нем, как ни странно, достаточно легко организовать сотрудничество между издательствами и проектами. Здесь господствует другая энергия.

- Какое сотрудничество вы имеете в виду?
- Самое разное: взаимная раскрутка, общие акции, взаимная реклама, копродукционное сотрудничество и т.д. Это не тот рынок, на котором нужно друг друга давить.

- Насколько я понимаю, у вас будет превалировать переводная литература?
- Так получается потому, что глупо переделывать уже хорошо сделанное. Это относится в первую очередь к справочникам. Например, мы приобрели серию американских энциклопедий, которые, естественно, будем модифицировать и адаптировать к действующему здесь информационному полю. Странно было бы переделывать добротные справочники "100 запрещенных фильмов" и "100 запрещенных книг". Сейчас мы готовим интересный сборник. По материалу он переводной, по составлению и комментариям - это авторская работа. Это 800-страничная антология под названием "Анархия. Антология анархизма и левого радикализма второй половины ХХ века". С книжки Лимонова мы начали серию "ЖЗЛ" - "Жизнь запрещенных людей", в которой в течение года выйдут биографии Тимоти Лири, Хью Ньютона, Чарлза Мэнсона, Луи-Фердинанда Селина и т.д. Мы откровенно пародируем знаменитую серию "ЖЗЛ": если они представляли биографии Мальчишей-Плохишей, то мы обращаемся к жизнеописаниям настоящих Мальчишей-Кибальчишей.

http://www.kultura-portal.ru/