Фестиваль "Старый Новый Рок", при поддержке Фонда Ельцина, представляет фильм"Зря ты новых песен..." (памяти Ильи Кормильцева), из истории Свердловского рок-клуба. Авторы - Олег Ракович и Александр Рожков.

+ 47 страниц

Комментарий:

Илья Кормильцев хорошо известен большинству наших левых читателей. Как поэт, автор прекрасных текстов раннего «Наутилуса». Как переводчик, автор переводов наиболее интересных образцов современной зарубежной книги, в частности, отлично сделанного перевода «На игле» Ирвина Уэлша. Как основатель и руководитель издательства «Ультра.Культура» осуществившего прорыв в издательстве прогрессивной литературы. Степень его культурного влияния на формирование нового поколения российской левой весьма велика. В интервью communist.ru Илья Кормильцев говорит о недавнем контрреволюционном прошлом погибшего советского рока и перспективе новой культуры социального протеста.


- Илья, музыка и стихи «Наутилуса» конца восьмидесятых годов: были ли они революционными, носили ли они революционный характер?

Стоя на материалистических позициях, – на историко-материалистических позициях, – скажем, что революционное – это ведь функция момента и функция восприятия. А не объективная функция данного произведения. Сейчас, когда мы смотрим пьесу Ордонье – такая ветхая фигня, – очень трудно понять, почему она когда-то поднимала массы Франции на революцию. То есть, все определяется в контексте. Вообще, не существует какой-то безразмерной революционности, которая присуща тексту, музыке, художественному произведению «во все времена», навсегда. И не может быть, естественно, – она всегда конкретно историческая. Вот можно сказать, что в конкретно-исторический момент эти произведения были отчасти революционные, поскольку содержали в себе некий критический социальный потенциал, хотя он не был их главным содержанием. Это было художественное творчество, решались художественные задачи – но преломившись в определенном историческом, политическом моменте оно могло иметь и имело революционный потенциал. Другое дело, что этот революционный потенциал был скорее эмоциональный, чем осмысленный или осознанный. В силу этого, его интерпретация, как и все настроения того времени, получилась не очень точной в социально-политическом смысле, в результате чего и произошло все то, что мы имеем сейчас на настоящий момент. Мысль моя сводится к тому, что существует искусство ангажированное – осознанно ангажированное искусство, в котором высказаны конкретные призывы социального характера, и искусство настроения, которое передает дух эпохи. «Музыка революции», как называл это Блок. И если со вторым – с музыкой революции – было все в порядке, то со первым, – так сказать, руководящими и направляющими идеями, – было скудновато. В тот момент удалось взять вверх демо-либеральной «интертрепации», которая была выпестована диссидентской средой 60-70-х годов. Эта идея оказалась доминирующей, и она интерпретировала нашу «музыку революции» в своей тональности. Хотя мне кажется, что исходно, контекст раннего российского, советского рока был скорее левым, чем правым – по объектам критики.

- Мы удачно вошли в плоскость следующего вопроса. Музыкальный протест против советской «системы» – имел ли он левые «нотки» Сочетались ли они с общим правым курсом социально-политических изменений?

Я давно хочу сам написать по этой теме. У меня есть идея написать статью – я бы назвал ее как знаменитый маклареновский фильм про панк, – «Великое рок-н-ролльное надувательство», часть вторая. Потому, что я знаю конкретно некоторые детали механики. Как, – какими именно журналистскими и идеологическими кругами, – рок-н-ролл интерпретировался в качестве молодежного протеста против «командно-административной системы» и поворачивался, выворачивался в правую сторону. Кто занимался это интерпретацией конкретно – у меня собрана целая библиография статей, как зарождалась идея, что нужно интерпретировать это в рамках общего перестроечного вектора, как это все разворачивали… Мы были молоды и наивны. Наша позиция левой критики была во многом стихийной и не базировалась на каких-то особых знаниях. Поэтому эта интерпретация, честно скажу, – я хорошо знаю музыкальные круги, в которых вращался, – всем очень не нравилась. Все ехидно отшучивались по поводу журналистских попыток истолковать рок-н-ролл так, как он истолковывался. По этому поводу есть достаточно много комментариев и интервью известных представителей рок-движения, комментариев в самих песнях. Все это прекрасно понимали, но у артиста крайне ограниченная возможность воздействия, потому что государственная идеологическая монополия на СМИ элегантно сменилась на другую монополию.

- Музыканты тех лет – осознавали ли они перспективу коммерциализации музыки, как неизбежное следствие падения социализма – со всеми ее результатами? Что ждали они от капитализма, и насколько оправдались их ожидания?

Там было несколько периодов отношения к этому вопросу. К тому же, люди разные, и все интерпретировали его с разных позиций. С позиции полной солидаризации с происходящими процессами почти никто не выступал – из даровитых людей. Может быть, какие-то конъюнктурные бездарности пытались играть в эту игру.. но их имена смыло дождем с облаков, никто их больше не знает. Все относились очень настороженно к свалившейся популярности, в этом чувствовалось некоторое лукавство. До конца же никто не мог понять эту перспективу за отсутствием конкретно-исторического опыта – никто не жил в этих условиях. Но паника была – чувствовалось, что времена естественности, истины уходят. Правда, в силу противоречивости всех процессов, эти времена растянулись. Я думаю что период рок-н-ролльной агонии продолжался с 88-го по 96-й год. Было много разных моментов. Я сам от яростной критики происходящего, но с позиций не столько левых, а крайне-традиционалистских – не русско-традиционалистских, а европейских, а ля Ортега-и-Гассет, – восходил к пониманию всего этого. Думаю, это что не противоречило, в какой-то степени, левым позициям, поскольку надо различать между народом сознательным и толпой. Происходящее я расценивал, как выпускание на свободу слепой, ведомой демагогами и идиотами, толпы, и в конце восьмидесятых годов выступал с антидемократических позиций – но, скорее, традиционалистских, выдержанных в духе консерватизма, не левых. Я понимал, кто придет. У меня в то время были очень странные антигуманистические проекты, которые я пытался рассказать журналистам, но это вылетало из интервью. Я предлагал воспользоваться моментом, пока все можно чтобы очень жестко поступить со всеми находящимися в заключении ворами в законе и лицами, осужденными за экономические преступления. Я предлагал убрать их физически, и лишь затем преступать к ослаблению государственных рамок. На меня смотрели как на сумасшедшего – еще и потому, что я никогда не был стихийным демократом. Так получилось, что я всегда был сторонником определенного элитаризма, что сочеталось при этом с левыми понятиями о свободе и самоорганизации – на самом деле, понятия очень сочетаемые в определенной исторической перспективе. Нельзя идентифицировать социального человека, который прошел определенную школу, у которого мозги замутнены определенными концепциями с представителем «народа», как у нас все время говорят. Я всю жизнь не любил быдло. И никогда не считал, что это противоречит демократии и симпатии к безгосударственным концепциям развития.

- Илья, в чем разница между маем 68-го и августом 91-го?

Разница колоссальная, конечно. Май 68-го был движением, которое было структурированным, несмотря на всю его внешнюю вольницу, за которым стояла деятельная школа левых, маоистских и троцкистских организаций, действовавших в университетах Нанта, Парижа, Страсбурга. За которым стояли рабочие организации, развитое рабочее движение. Это было восстание авангарда – авангарда общества. 91-й – это был бег толпы. Все поняли, что они не хотят жить так, как раньше, и этот единственный порыв двигал всеми. И у всех были очень разные представления о том, как надо жить дальше. В то время, как несмотря на кажущийся абсурдизм некоторых требований 68-го года, особенно у студенческих организаций – это все-таки была осознанная философская школа, за которой стояли первые головы Европы. Здесь же было стихийное бегство к Белому дому, чтобы не дай бог не было того, что было. Причем, под «было» ведь имелись в виду последние десять лет – начиная с 81-го по 91-й год. Вряд ли кто-то хотел, чтобы никогда не было так, как в 65-м, условно говоря, или 29-м. Все ассоциировали это с последними годами, со всей этой сумятицей – то, против чего они восставали. Это было восстание против смутного времени. А в общем у народа было такое чувство, что сейчас все получат «п*зды», кто успел наговориться.

- Чем обуславливалось огромное общественное значение, влияние рок-музыки конца 80-х и отчего оно оказалось напрочь утраченным сегодня?

Отвечу парадоксом: наверное потому, что оно имело такое влияние в предыдущее десятилетие. Вообще, там слилось несколько внутренних музыкальных и социальных процессов. Внутренние процессы состояли в том, что в период с 91-го по 93-й годы младшее поколение рок-групп, которые не успели начать самостоятельно зарабатывать деньги, встроиться в новую систему, которые не были в обойме исполнителей шоу-бизнеса, – они вымерли. То есть, самое интересное поколение, следующая генерация… Куча всего. «Инструкция по выживанию», «Апрельские марши» – разное, от элитных до панковских групп. Они все исчезли. Их люди начали выживать, зарабатывать себе деньги. Остался десяток, два десятка толковых коллективов, которые встроились в эстрадный шоу-бизнес, и которые поэтому могли продолжать заниматься профессиональной музыкой. И новое воспроизводство началось буквально вот недавно, несколько лет назад. Потому что даже все, внешне кажущиеся новыми коллективы, типа «Мумми Троля» или «Сплина» – это на самом деле старые перцы. Немножко, на одну четверть генерации помоложе, которые всплыли позднее. Наследования не получилась – потому, что была резкая коммерциализация всего этого. Люди, которые раньше могли где-то работать и потом заниматься музыкой, они все сразу стали только где-то работать. Я знаю сотни забросивших музыку интересных музыкантов из той эпохи. Они были не как мы, 59-го, 62-го, 64-гогода рождения, а 68-го, 69-го, 70-го, 71-го года рождения, – вот это поколение. Они, в общем-то, все сгинули с этой сцены. Они остались только в истории: были такие группы, очень интересные. Много кто уехал… В общем, социальные процессы. Экономический кризис схлестнул и подрезал основание пирамиды – остались только монстры.

Это первая часть. Вторая – то, что рок-н-ролл связали с этой идеологией, с перестройкой, тоже оказало ему медвежью услугу. То есть, он начал уходить в прошлое вместе с социально-культурной эпохой, с которой его связали, которой он как бы принадлежал. Вторая попытка, то, что Лагутенко потом обозвал «роко-попсом», – попытка построить аидеологичный рок-н-ролл, который занимается чисто развлечением, по линиям западного шоу-бизнеса – она была попыткой выйти из этой ситуации. Отвязаться от навязчивой идеи, что это должно быть постоянно связно с протестом, причем совершенно определенного типа. Наконец, я думаю, внутренний потенциал развития какого-то жанра всегда исчерпывается. Поэтому мы и говорим, что нет революционных видов искусства. Есть только социально-исторический момент, контекст.

- Если говорить об этом «утонувшем поколении». Вис из Sixtynine этих же годов рождения, он как раз был одним из тех, кому невозможно было всплыть. Мы слышали громадный пласт очень хороших текстов и роковой музыки старой группы Vis Vitalis. Это все не вышло, их всех законопатили, как в подлодку и всплыли они только сегодня. Уже в другом, адекватном моменту стиле, с социальной злостью…

- Утонуло множество. Множество интересных журналов, возникших в перестройку… Это не только музыки касалось. Был экономический удар, который оставил только то, что было обречено на безусловное выживание – то есть, снабжение и шоу-бизнес самого массового пошиба. Тогда же, в начале девяностых, все заполонило второе поколение ресторанной эстрады, очень мощной. Будущий «русский шансон», блатняк. Спирт-»Рояль», импортная колбаса из непонятного мяса. Пошла колониальная экономика и колониальная культура.

- Вы оказывали поддержку проекту Sixtynine. Что вы видите в текстах этой группы?

- Я вижу то, что мне нравится. Вижу энергию, вижу мышление, критическое, критико-аналитическое мышление, сильную лирическую эмоцию. Ясный взгляд на происходящее вокруг. То есть, то, что меня всегда интересует – искусство, которое дает оценку реальности. Я не люблю и никогда не любил игры в слова ради самих слов.

- Культура социального протеста – какое будущее имеет она в России? Возможен ли ее союз с политическими движениями левого, антиглобалистского толка?

- Я считаю, что возможен. Я считаю, что будущее имеется. Потому что мировой социальный кризис назревает, и не только в России. Кризис более глобализированного характера – думаю, он будет более глобальным, чем кризис 29-го года. Он будет более системным, связанным в том числе с нехваткой ресурсов. Кризис далеко ушедшей в спекулятивную сторону мировой экономики. Будут страшные потрясения. Невиданные мятежи. Естественно, это все будет сопровождаться неким искусством. Россия в данном случае может опять оказаться на переднем фланге, хотя есть и противоположный вариант, что она наоборот превратится в заповедник и один из столпов мирового порядка. Такой потенциал тоже есть. Сейчас мы стоим на перепутье. Очень много зависит от различных факторов, осуществление которых пока трудно предсказать.

- Вы ощущаете себя участником некой культурной борьбы? Каковы могут быть ее конечные цели?

-Я убрал бы отсюда слово «культурная». Я всю жизнь ощущаю себя участником борьбы. Я бы не сказал, что она культурная, поскольку это слово имеет для меня отрицательное значение

-Некультурная борьба.

-Да, некультурная борьба. Культура, по своему определению есть нечто общепринятое. Ничто. В моей терминологии культура противопоставлена искусству. Некое отправление, воспроизведение, с общественным статус-кво, консолидирующее это общество. Скорее, борьба с культурой… Я думаю, всякий человек, обладающий базисным уровнем сознанием, не может не ощущать себя участником борьбы – не обманывая себя, не впадая в состояние духовной смерти. Конечная цель борьбы – это свобода. Которая в данном случае есть познанная необходимость. А познанная необходимость для человека, в моей философии, это преодоление человеческого в человеке. Преодоление не в деструктивном смысле уничтожения человека, а в смысле выхода на новый этап диалектического развития.

Спрашивали: А.Манчук, Д.Якушев

В гостях у передачи Илья Кормильцев
Обзор Екатеринбургских музыкальных новинок
Битрейт 320, длительность передачи 00:45:26
Кассета для оцифровки предоставлена Екатериной Хромовой

---->http://snc-rakurs.livejournal.com/137334.html

судьи встанут, встанут,
судьи мертвы.
белые, белые мантии
даст им снег.
встанут судьи в париках прошлогодней травы,
заслышав скрип наших чёрных, чёрных телег.

чтобы вершить приговор, судьи не взяли мечи;
мы едем на суд через бор, сами себе палачи.
чтобы вершить приговор, судьи не взяли мечи;
мы едем на суд через бор, сами себе палачи.

судьи сядут в кружок
у развилки дорог,
мимо промчимся мы —
тени, тени во мгле.
тронут судьи каждого ольховым прутом,
сзади поставят перстами на стылой земле.

чтобы вершить приговор, мы едем на плахи свои
сквозь заколдованный бор, сами себе палачи.
чтобы вершить приговор, мы едем на плахи свои
сквозь заколдованный бор, сами себе палачи.

с Ильей Кормильцевым

Уже наверно мало кто помнит, как на заре развития интернета, группа энтузиастов и поклонников русского рока тусовалась на IRC канале #aquarium.ru. Это было покруче фейсбука. Честно говоря, я уже и сам про все это забыл. Но недавно, разгребая завалы старых файлов, нашел полный транскрипт беседы с Ильей Кормильцевым 15 Августа 1999 года. В непринужденной беседе упоминаются Бутусов, Умецкий, Гребенщиков, Кинчев, Шевчук, Сакмаров, Настя, Инна Желанная, Кобзон и Путин. Дюша тоже присутствует в чате. Задержался после предышествовавшей беседы с ним и Ляпиным. Помимо самого Кормильцева под псевдонимом в чате присутствуют завсегдатаи:

MOPO3OB - это я (на момент чата в Москве)
Sergey - это Сергей Варюшкин из Тольятти
Gupta_Vidya - это Виталий из Израиля

Кто скрывается за прочими псевдонимами уже покрыто мраком тайны
отсель:
http://morozoff.livejournal.com/170169.html

(перепост от 06.01.2008 г...

Илья Кормильцев, манифест Ультракультуры....)

и далее по стрелке --->http://www.ultraculture.net/

Любое качество диалектично. Берем виртуальность - возможность создания новой альтернативной реальности. Реальность можно творить. Творить нельзя реальное. Реальное не создано человеком, реальность же создается именно им, это то, что люди договорились воспринимать. Виртуальность дает возможность творить реальность, не имеющую материального адеквата, которая живет по законам, предписанным фантазией и желанием ее творца и не ограничена законами, присущими реальному. Потому что то, что создается из материальных элементов, как минимум подчиняется законам физики. Если посмотреть, как летает все и перемещается в компьютерной графике – оно же никаким законам физики не подчиняется! Оно подчиняется только законам воображения. Это минус, потому что открывает новый фронт манипуляции, про которую еще в 60-е годы замечательный какой-то итальянский фантаст, имени сейчас не помню, написал рассказ «Онирофильм» - о людях, которые сидят в коробках и смотрят фильм, который воспринимают как реально проживаемое сновидение. Такой прототип «Матрицы». И весь смысл жизни для них – заработать, чтобы из этой коробки вообще никогда не выбираться, чтобы достаточно денег было на счету, чтобы человек постоянно пребывал в этой иллюзии. То есть это новый инструмент могущественный манипуляций. Потому что вот взять, к примеру, крестьянина, который живет в традиционном обществе. Ему нельзя сказать, что репа это не репа морковь это не морковь, что сеять надо зимой, а отдыхать летом. Законы сотворенного мира, законы реального, для него проступают постоянно. Он их, конечно, превращает в законы реальности, на этом построена мифология, появляются предания, заветы и т.д. Но то, что человек при этом близок к реальному, создает для манипуляций довольно четкий предел. У манипуляции образной, в виртуальном пространстве, пределов манипуляции гораздо меньше. Однако плюс виртуальности – в том, что человек может создавать свою собственную реальность. Сидит перед компьютером девятиклассник и в флэш-графике создает свою новую реальность, в которой он корректирует то, что ему не нравится в этом мире, где побеждает какой-то герой правильный, допустим. Это новая ступень творчества. Люди понимают, что они могут создать мир, хотя бы в виртуальности, таким, каким им хочется, а не таким, каким его кто-то навязывает или предписывает.

Я думаю, всякий человек, обладающий базисным уровнем сознания, не может не ощущать себя участником борьбы - не обманывая себя, не впадая в состояние духовной смерти. Конечная цель борьбы - это свобода. Которая в данном случае есть познанная необходимость. А познанная необходимость для человека, в моей философии, это преодоление человеческого в человеке. Преодоление не в деструктивном смысле уничтожения человека, а в смысле выхода на новый этап диалектического развития.

Но мысль, что все можно изменить какой-то революцией, восстанием, это глупость. Потому что поле боя в конечном счете – сам человек. Должен быть изменен сам человек

…эти процессы все ближе подводят человека к той черте, когда он вынужден будет реформировать самого себя. А это очень важный аспект. Я думаю в эволюции. Он непосредственно связан с осуществлением метафизических задач истории Космоса. В этом смысле я придерживаюсь предположений о том, что в рамках человека как он есть глобальные противоречия и глобальные конфликты, проблема бытия не будут разрешены. То есть человек - только определенный этап в эволюции некоего процесса, который мы называем духом, сознанием, как угодно. А что такого, собственно, ценного в человеке? С возрастом все чаще задумываешься: а так ли совершенно твое тело? Человек как форма существования не обладает никакой идеальностью. Идеальностью обладает человеческий дух.

Главным во всём мире было крушение Великих Проектов Модерна, в результате которых человечество утратило родовой смысл существования. В результате этого мир сейчас – жалкое ничтожное место, внутренне готовое к своей гибели и тайно осознающее ее заслуженность. В России сила этого удара и его острота была наибольшей, но ни один регион (за исключением, возможно, Латинской Америки) не остался незатронутым. Средний человек не изменился внутренне, но утратил необходимость тяготиться своим состоянием. Впрочем, это только начало – всё самое интересное еще впереди.

Полная капитализация всей сферы человеческой деятельности, превращение всего в товар при требовании постоянной экспансии — бессмысленны и невозможны. Даже вещи не могут до конца превращаться в товар. Товар, в понятиях капитализма, — это не изделие, не предмет и не ценность даже; товар — это способ приращивать капитал. Товар интересен до тех пор, пока его можно произвести и продать. Товарное производство — это сокрытие прибавочного наслаждения: человек наслаждается, производя капитал. Капитализм — это психологическая проблема. Это модель социального вечного двигателя, и, как любой вечный двигатель, капитализм абсурден.

Насилие связано с любой властью. Есть какая-то странная иллюзия, что когда действует иерархическая модель управления, то насилия не то что меньше, а оно как бы иного качества. Но когда тебя насилуют, тебе уже не до идеологических убеждений…Есть даже устойчивый оборот: монополия государства на насилие. В конце стоит задача — добиться безусловного подчинения.

Сейчас в Европе происходит легализация легких наркотиков, марихуаны. Потому что стоит конкретная проблема: занять чем-то большие массы люмпенизующихся средних классов. Марихуана делает всю жизнь зоной отдыха. Легализация легких наркотиков связана с новой для Европы проблемой «новой бедности» и «новой безработицы». Огромные массы людей в Европе не работают. Или работают чисто формально — такой евросоциализм… Алкогольные бунты еще возможны, а травяной — я себе даже не представляю.

Однажды в офисе издательства вдруг выключился ток. Погасли лампы, экраны, жалобно пискнуло нечто аварийное в стене, смолк кондиционер, принтер подавился страницей дневника политзаключенного. “Вот так вот однажды вдруг, без афиш, и кончится жизнь”, — пошутил я. Илью это возмутило. Он был решительно против банального изображения смерти как неожиданной темноты. Мы стали выдумывать более точную сцену. Комната наблюдателя, конечно, остается, а не тонет во тьме. Никуда не девается и вид за окнами. Исчезает тот, кто смотрит. Происходит это не мгновенно, поскольку целостность наблюдателя — фикция. Наблюдатель ходит по комнате, раскладывая свои части по ящикам. Записывает все воспоминания и навыки на диск. Аккуратно кладет глаза в шкатулку, а голову, сняв, оставляет в большом ящике стола. Продолжает расшнуровываться. Сохраняя еще немало способностей, ноги ставит в шкаф. Руки накрывают торс коробкой, а сами прячутся на полках. Теперь мы имеем комнату, в которой есть на что, но больше некому смотреть.

http://magazines.russ.ru/druzhba/2007/12/cv14.html

Музыку ведь редко воспринимают серьезно. Мое глубокое убеждение, что средний человек боится музыки. Музыка — разрушитель его обыденного мироощущения. Она бесплотна, но способна воздействовать. Она не обязательна, поскольку создается искусственно, но в то же время всегда присутствует везде — в шумах, в ритмике. Это тайна, которая разрушает линейный мир причинно-следственных связей. Попробуйте поставить обычному человеку серьезную музыку и заставьте его ее слышать (а не слушать), то есть чтобы она звучала не просто как фон. Вы увидите, как ему будет неуютно. Именно поэтому он нуждается в таком количестве как бы «стертой» музыки, которая создавала бы впечатление, что музыка есть, но в то же время убивала бы ее сущность. Огромным количеством такой музыки, звучащей вокруг, современный человек загораживается от тайны музыки настоящей. То есть музыка звучит, чтобы ее не слышать.