Усесться бы, утихомирив нервы и рвущиеся куда-то повыше руки.
Приземлиться на пятую точку - место, которым я "думаю, смотрю, слушаю и делаю"(с) - уйти в алгебру, или олимпиаду, или ещё что-нибудь рода совокупности долга перед всеми, в правдивость которой свято верит половина человечества.
И не выходит. Не спокойно. Мне претит эта религия.

Циркуляция по кругу чего-то тёмного в светлом, или наоборот.
Ассимиляции не происходит.
Алгебраически: никакой пропорции, о которой там так любят говорить, между мной и ГеоШколой нет. Мы никак друг к другу не относимся. Больше.
С той розой, что подарили (преп-ученик:надо) там, скалясь фальшью, закончилось всё.
Там я только присутствую, не более того.

А цветок продолжает жить, лелеемый руками официантки "Шоколадницы".

В колонках играет - Алиса: "Танцевать".

...полу-паук, полу-лебедь, я шагнул в ночь...
И всё шипит мне земля, что сгорю.
Нихай.

Но люблю.

Ах, горемыка ты, внешняя мера!
Не признаёт тебя ни Женщина, ни Мужчина, ни Бог, ни Природа.
Распинаются, черти, о гармонии и в трезвом виде и в пьяном.
Смотрят все на эскизы те, что любила ты рисовать когда-то, улыбаются довольные, да только красок там нет, не успела закончить ты, как признали милым и отобрали.
И пытаются раскрашивать, да не выходит ничего: незнакомы они с тобой, горемыка ты, внешняя мера.

Что-то очень сумбурное, начавшееся само собой, так и кончившееся.
Закрутилось всё в хороводе дьяволиц с бубенцами. Много.

Какое-то насильственное выжимание согласия с автором.
Начинаю тихо и глубоко ненавидеть сочинения.

Ощущала как где-то в глубине, между носом и законным местом сердца, оно, изменившее насесту, застучало там - в гортани.
Прогнало всю безмятежность довольства. Сердитое на табачный дым весомо доказывало мне, как же это я, дура, не понимаю, что он меняет восприятие.
Подделывает его, пропитывая, под свою грязную серость или белую витиеватость, смотря по порядку затяжек.
Родное моё, я больше не курю.
Ничего пресловуто-бытовое не помогало.)

Здесь, у окошка, подрагивая от восторга какого-то среднего вкуса между зефиром, только не таким сладким, и фисташковым пролине, но не таким вычурным, глаза светились.
И как-то почти звенели этим сиянием удовлетворения и полной нематериальной сытости.

Эх, а в эйфории, как и в любой другой материи, всё-таки имеет место быть прыткий, совсем не любящий припаздывать, конец.

Всё-таки очень здорово, когда ты болеешь.
Звучит, правда, отчасти парадоксально.
Гости-гости-гости.
Весёлые, сияющие, с охапкой всяких полезных вкусностей.
Когда ты здоров - считается, что язык тебе природой дан не просто так, кашку кушать, а всё-таки и говорить. Попросишь - поколеблются, может, посетят.
В этом случае всё по другому: ты ни у кого ничего не просишь и вообще, в принципе, о своём существовании не напоминаешь. В общем, стандартно: болеешь.
А тебя помнят и оставляют без внимания практически только ночью.
Очень-очень-очень приятно!)

Легче.
Все эти замечательные улыбки потихоньку разгоняют недуг.
Большое-большое спасибо!

А ещё... я разлюбила кофе.