Казалось, что вся ее кожа, мертвенно белая и нежная, как жабье брюшко, и знать не знала порочных ласк солнечных лучей. Длинные иссиня-черные волосы развивались при дуновениях теплого летнего ветерка. Ярко-зеленые глаза нежно пожирали модный глянец Космополитена. Вся она напоминала страшно дорогую фарфоровую вазу династии Мин. Такая же тонкая и хрупкая и столь же равнодушно-молчаливая, хранящая в своем заманчивом нутре темную бездну секретов.
Он же казался ее абсолютной противоположностью. Полный юношеской гиперсексуальности, граничащей с озабоченностью, он запускал правую руку ей под блузку от Louis Vuitton, в надежде сорвать запретный плод. Взглядом и губами искал ее глаза, пытаясь прочесть в них хоть какую-то реакцию на свое существование. Тщетно. Ее гораздо больше интересовал глянцевый фотоотчет с последнего показа Versace и непослушный локон волос, который она теребила в глубокой задумчивости. А он растекался мыслью по древу, нес какую-то чувственную пургу и даже порывался встать на колени.
За всю свою жизнь я не встречал зрелища более отвратительного и мерзкого.
Ярко-желтая лавочка, хранившая память о сотнях подобных парочек, и опустевший сквер в лучах заходящего солнца гармонично дополняли эту густую и вязкую, словно клей, атмосферу уныния. Повсеместной безнадеги. Я с огромным трудом подавил в себе рвотные позывы.
Наконец, она взглянула на часы, поднялась со скамейки и, громко стуча высокими каблуками по вскипяченному асфальту, направилась прочь. Он бросился за ней. А я за ними.

Я догнал ее в подъезде. Совал с нее маску ледяного равнодушия. Заставил кричать. Окрасил ее бледную кожу в алый цвет. Накрыл картонными коробками. Какая-никакая, а все же маскировка. Ее пылкий принц погиб пятью минутами ранее. Теперь они на небесах. Возможно даже в раю. Танцуют медленный вальс, а крошечные ангелочки играют на арфах. Специально для них.

- Вам следует пойти в полицию и во всем признаться, - голос моего персонального Иисуса по ту сторону исповедальни дрожит, как кленовый листок на ветру.
- Непременно. Как только покончу с делами.
- Вы сумасшедший.
- Я одержим. Но не дьяволом, а Богом. Но кто сказал, что это лучше? Подумайте, святой отец, сколько уже было, а сколько еще будет религиозной боли, смертей, костров, крестовых походов. Ничего не проходит бесследно. Это навсегда, это с нами - кровоточащие стигматы на распятом теле общества.

В моем рукаве еще много пиковых тузов, каждый из которых являет собой историю. Историю, полную крови, стали и луговых цветов, как символа вселенского равновесия и домашнего уюта.
Я достаю их все. Рассказываю про индийца, которого я убил отверткой, исключительно из-за своей расовой нетерпимости. О ди-джее, торгующим кислотой, что был изнасилован куском заточенной арматуры. О милой старушке, которая, миновав острые резцы мясорубки, стала еще более милой. О проститутке, никак не желавшей отдаться моему сенбернару, что впрочем, не было такой уж большой проблемой. Во всяком случае, для сенбернара.
Я достаю их все. Кладу на алтарь вместе со своей визиткой, дабы в случае чего святой отец знал, где меня искать. И ухожу, оставляя его наедине с собственными кошмарами.


Таинство исповеди – вещь серьезная, нарушение которой карается лишением сана и котлами с кипящей лавой в далекой перспективе. Собственно, это и есть единственная веская причина того, что ко мне до сих пор так и не нагрянула полиция. С другой стороны моральный аспект. Пока священник молчит, я на свободе. А значит, льется кровь и теплые кишки обывателей ленивыми змейками вьются по асфальту. А раз так, он не может не понимать, что с каждого литра крови, как минимум двести миллилитров оседают на его руках. И вот мы получаем дилемму.

- А я вам еще раз повторяю: я никого не убивал.
- Да, но там, в церкви вы говорили обратное, - офицер полиции, высокий розовощекий брюнет, смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.
- Поймите, я писатель. Я рассказывал сюжет моего нового романа. Знаете, эта исповедь, в ней есть некая магия. Ты начинаешь говорить и не можешь остановиться, пока все, что было не высказано, забыто, стерплено не выйдет наружу. Видимо, священник просто неправильно меня понял, хотя я заранее предупреждал, что это все - просто художественный вымысел. Последние пол года я провел в Эквадоре, изучал культуру, обычаи, собирал материал для книги и представьте себе, никого не убивал. Это легко проверить.

Я сижу в кафе, попиваю горячее капучино с пышной пенкой, напоминающей густые белые облака, посыпанные корицей; поглядываю на угрюмых прохожих, что прорываются сквозь плотную завесу дождя навстречу собственным заботам и проблемам; читаю заголовки свежих газет:
«Принцесса Диана была больна СПИДом?» (Daily Mirror)
«Католический священник не пережил лишения сана» (Guardian)
«Кровавая драма в Дельфинарии!» (The Independent)
«Молодая мать в приступе булемии съела собственного сына» (The Sun)
«Участились случаи самоубийств среди священнослужителей» (Yorkshire Post)
«Брат убил сестру скалками» (The Times)
«Иисус Христос был черным! Сенсационные исследования!» (Evening Standard)

Я допиваю кофе и выхожу на улицу. Холодный, полный праведного негодования ветер подхватывает и несет меня через дорогу, на противоположную сторону улицы, к ярким витринам и дорогим бутикам.
Я вижу глаза водителя роскошного Ягуара, что вылетает мне навстречу. Такие же темно-зеленые, как и его автомобиль. Прижавшись горящей щекой к влажному асфальту, я думаю о том, не выбирал ли он себе машину под цвет глаз. Пока, наконец, не замечаю огромных плюшевых птиц, что спускаются с неба цвета кофейной пенки. Они холодно взирают на меня сквозь небрежно пришитые ярко-красные зрачки-пуговицы, забирают и уносят из одного ада в другой.