-Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы.Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве.И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не сколько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах.Повинуясь этому жёлтому знаку,я тоже свернул в переулок и пошёл по её следам. Мы шли по кривому,скучному переулку безмолвно,я по одной стороне, а она по другой. И не было,вообразите,в переулке ни души. Я мучился,потмоу что мне показалось,что снею необходимо говорить,и тревожился,что я не вымолвлю ни одного слов,а она уйдёт, и я никогда её более не увижу.И,вообразите,внезапно заговорила она: -Нраивться ли вам мои цветы? Я отчётливо помню,как прозвучал её голос,низкий довольно-таки, но со срывами,и,как это ни глупо,показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от жёлтой грязной стены. Я быстро перешёл на её сторону и,подходя к ней ответил: -Нет. Она поглядела на меня удивлённо,а я вдруг, и совершенно неожиданно,понял что я всю жизнь любил именно эту женщину! Вот так штука,а?.....



"Чтобы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля,если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот теньот моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли тыободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-затвоей фантазии наслаждаться голым светом?"





"Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых коней над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугашая все жиаое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана."

- Римского прокуратора называть -- игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя? Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло: -- Я понял тебя. Не бей меня. Через минуту он вновь стоял перед прокуратором. Прозвучал тусклый больной голос: -- Имя? -- Мое? -- торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Прокуратор сказал негромко: -- Мое -- мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое. -- Иешуа, -- поспешно ответил арестант. -- Прозвище есть? -- Га-Ноцри. -- Откуда ты родом? -- Из города Гамалы, -- ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала. -- Кто ты по крови? -- Я точно не знаю, -- живо ответил арестованный, -- я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец... -- Где ты живешь постоянно? -- У меня нет постоянного жилища, -- застенчиво ответил арестант, -- я путешествую из города в город. -- Это можно выразить короче, одним словом -- бродяга, -- сказал прокуратор и спросил: -- Родные есть? -- Нет никого. Я один в мире. -- Знаешь ли грамоту? -- Да. -- Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского? -- Знаю. Греческий. Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым. Пилат заговорил по-гречески: -- Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ? Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески: -- Я, доб... -- тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, -- я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту. -- Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, -- говорил монотонно прокуратор, -- а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди. -- Эти добрые люди, -- заговорил арестант и, торопливо прибавив: -- игемон, -- продолжал: -- ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта. -- Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, -- произнес Пилат мягко и монотонно, -- за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить. -- Нет, нет, игемон, -- весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, -- ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал. -- Кто такой? -- брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой. -- Левий Матвей, -- охотно объяснил арестант, -- он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, -- тут арестант усмехнулся, -- я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово... Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора. -- ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, -- продолжал Иешуа, -- наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать... Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю: -- О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу! Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата. -- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, -- объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: -- И с тех пор он стал моим спутником. Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора. Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать. -- Левий Матвей? -- хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза. -- Да, Левий Матвей, -- донесся до него высокий, мучающий его голос. -- А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре? Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил: -- Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее. -- Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина? И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!" И вновь он услышал голос: -- Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова. Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца. Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло. Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова. -- Ну вот, все и кончилось, -- говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, -- и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, -- арестант повернулся, прищурился на солнце, -- позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека. Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол. -- Беда в том, -- продолжал никем не останавливаемый связанный, -- что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, -- и тут говорящий позволил себе улыбнуться. Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора. Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего: -- Развяжите ему руки. Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться. -- Сознайся, -- тихо по-гречески спросил Пилат, -- ты великий врач? -- Нет, прокуратор, я не врач, -- ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры. -- Я не спросил тебя, -- сказал Пилат, -- ты, может быть, знаешь и латинский язык? -- Да, знаю, -- ответил арестант. Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни: -- Как ты узнал, что я хотел позвать собаку? -- Это очень просто, -- ответил арестант по-латыни, -- ты водил рукой по воздуху, -- арестант повторил жест Пилата, -- как будто хотел погладить, и губы... -- Да, -- сказал Пилат. Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески: -- Итак, ты врач? -- Нет, нет, -- живо ответил арестант, -- поверь мне, я не врач. -- Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм? -- Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного? -- О да, ты не похож на слабоумного, -- тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, -- так поклянись, что этого не было. -- Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? -- спросил, очень оживившись, развязанный. -- Ну, хотя бы жизнью твоею, -- ответил прокуратор, -- ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! -- Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? -- спросил арестант, -- если это так, ты очень ошибаешься. Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы: -- Я могу перерезать этот волосок. -- И в этом ты ошибаешься, -- светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, -- согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? -- Так, так, -- улыбнувшись, сказал Пилат, -- теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? -- тут прокуратор указал на свиток пергамента. Арестант недоуменно поглядел на прокуратора. -- У меня и осла-то никакого нет, игемон, -- сказал он. -- Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал. -- Не знаешь ли ты таких, -- продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, -- некоего Дисмаса, другого -- Гестаса и третьего -- Вар-раввана? -- Этих добрых людей я не знаю, -- ответил арестант. -- Правда? -- Правда. -- А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова "добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь? -- Всех, -- ответил арестант, -- злых людей нет на свете.