Скоморохи Метари

Тема: "За дочь я отдам свою жизнь".
Условие: Имя матери - Мэри Энн, в конце она погибает. Также присутствие сверхъестественных сил.

Лето двадцатого года, если считать от воцарения короля Олеста III, выдалось необычайно жарким к вящему неудовольствию дюжины всадников и их коней, с самого утра глотавших дорожную пыль на лысом большаке.
Давно снятые кольчуги свернутыми лежали в седельных мешках, шлемы замотали обрывками рубахи, сдернутой с кметского забора, но столь неказистые меры едва-едва спасали от изнуряющего полуденного пекла. Маячившая же впереди куцая рощица, поначалу заставлявшая наемников думать о благодатной тени и привале, напрочь отбила желание останавливаться, стоило им въехать под желтоватую пожухлую сень.
Потому что у обочины стояла повода без лошадей. И без людей, хотя следов вокруг хватило бы на полдюжины пьяных плясунов.
Тевер – молодой академист, заика от рождения и странствующий фольклорист, воспользовался передышкой, чтобы стянуть с головы берет и вытереть заливавший глаза пот. Остальные делали то же самое, мало беспокоясь о таинственном исчезновении скотины и путников. Судя по облупленной краске на бортах хозяева - то ли торговые люди, то ли рыбаки с реки к западу, - провозили тут неказистый товар из города и не могли похвастаться большим достатком.
В исчезновении, как выяснилось через минуту, действительно не нашлось места ничему необычному.
- Эти давеча уже отдохнули. – Командир отряда, седой Рафаг («наш старик», как называли его наемники, если сам Рафаг не слышал), цепко глянул на кусты вокруг и объехал поводу с боку. Там рассмотрел что-то, невидимое отсюда Теверу, насупился, соскочил с коня и, присев, полностью скрылся за дощатым бортиком. Пришлось развернуть гнедую кобылку, подъехать ближе и перескочить на телегу, чтобы сначала обнаружить, как тот разгребает засыпавшие придорожную яму ветки и листья, а потом разглядеть под ними человека.
«Труп» - ошарашенно поправился он и почувствовал подступающую к горлу тошноту. Как так? Они ведь всего день назад выехали из Раеса – крупного города! А тут! Днем! На дороге! Убили людей!
Наемники же совсем потеряли к происходящему интерес, один даже забрался на телегу, выхватил нож и принялся сноровисто вспарывать тюки, называя высыпающийся припас:
- Соль, гречка, валеное мясо, - попробовав кусок, попутчик поморщился и сплюнул через борт, - Паршивое. А тут бабьи тряпки.
Тевер глядел на мародера во все глаза. Пускай он немало дурного слышал о наемниках, об их корысти, продажности и безразличии к чужой беде, но к столь явному грабежу оказался не готов. Вот так сразу общипать мертвецов как липку? Не отпев? Не сообщив в город? Не предупредив об опасности ближайшее селение, не найдя виновных или родных?..
- В войну, парни, - командир с помощью еще одного спешившегося вытянул первый труп, в прошлом бывший стариком, чье лицо превратилось в кровавую кашу (академист поспешно отвернулся, чувствуя, как бунтует внутри безвкусный завтрак), а под одним мертвецом обнаружил другого, - Хорошего мяса нет. И хороших людей тоже нет… В живых, разумеется. И хорошей выпивки тоже нет. И хороших стоянок вот в таких рощицах придорожных, - он пнул второго покойника, облаченного в слишком ладный для простого купца, но безнадежно изгвазданный кровью костюм, - тоже нет. Разбирайте их снедь и по седлам. Объедем-ка мы эту чащобку бесову по самому солнцепеку. Здравей будем.
Наемники выразили неодобрение глухим бормотанием, но без пререканий быстро оттеснили пытающегося вяло воззвать к их человеколюбию Тевера, чья кобыла под весом одного всадника едва плелась по иссушающему большаку, и принялись потрошить бесхозную поклажу.
- Опять по пеклу! – кто-то из стервятников, урвав кусок добычи, в сердцах треснул по борту кулаком, спрыгнул на землю, - Чего нам бояться-то? Восемь человек при конях, при оружии – и в обход, по солнцепеку!
Его слова неприятно кольнули школяра: восемь было наемников, а фольклориста никто из них не воспринимал всерьез, относились с пренебрежением будто к малому ребенку.
«Все кроме Рафага и того парня с трубкой. Они настроены ко мне дружелюбно… Нет, все они хороши, черти проклятущие! Это вас бояться надо добрым людям, вас! Убиенных похоронить надобно, а не грабить! Вы же на войну едете наниматься, защищать таких людей, а сейчас какие дела творите? Грабите, обдираете до последних портянок!».
Но хотя желание привстать в стременах, дабы казаться немного выше, и бросить все обвинения им в лица, с ноткой презрения поведать, что красть у мертвых – хуже и позорнее, чем у бедняков, становилось просто нестерпимым, Тевер нашел в себе достаточно благоразумия подавить смертельно опасный порыв и сказал совсем другое:
- Т-т-так действит-т-тельно, - фольклорист робко подал голос, стараясь не глядеть на покойника под красно-бурой маской размозжённого лица, - Чего? Н-нас же м..много, д-да?
Командир не ответил, а когда фольклорист неловко слез, чтобы поймать за поводья коня, поманил рукой и указал на яму. Подойдя ближе и подчинившись, Тевер заглянул через край, уже готовясь к тому, что может там увидеть… И почувствовал себя очень, очень скверно. Сквернее, чем если бы на дне обнаружилось еще одно тело, расчлененные части или обглоданные (чего не бывает!) кости.
Там, среди листьев, травы и разбухшей от крови грязи валялась крохотная, с ладонь, лошадка, сшитая из пестрых лоскутов ткани.  Кто-то скинул убитых и завалил их ветками, чтобы не бросались в глаза. Обычные мародеры? Это он понимал и в присутствии видавших дела похуже мужчин старался держаться так, будто тоже не видит в страшной находке ничего из ряда вон выходящего. Получалось плохо, да: руки тряслись, побледнел сам как покойник, зубы стучали – но пытался ведь!
Однако сколько бы начинающий собиратель народной мудрости не старался, он не мог представить матерых убийц, укладывающих поверх места совершенного греха детскую игрушку. Покаяние такое? Не крестом, монетами, цветами над вырытой по всем правилам могилы, а детской игрушкой в зловонной яме?
- З-зд… здесь что… - он даже растерялся, - Ре-ребенок б-был? Их ж только дв-в-ва, тела-то нет! Чт-то реб-бенку на дорог-г-ге делать одному?
Рафаг шикнул на своих, чтоб помолчали, прислушался, но в роще не разносилось даже веселого щебетания птиц.
- Был. – Буркнул старик, ничего не услышав, - Да всплыл. Ты кем будешь, малец? Прости уж старика, запамятовал. Фольк… кем?
- Ф-фольклорист… Я т-того, сказки собираю…
- А о Метари с ее скоморохами никогда не слыхивал, сказочник?
- Н-не…
Мужчина посмотрел на лошадку, чьи пестрые тряпочки почти насквозь пропитались кровью, на тела, вокруг которых уже вились первые жужжащие мухи, на небо и просвечивающее сквозь лиственную желтоватую зелень солнце, грозящее совсем скоро превратить недавно живых людей в гниющую падаль, и усмехнулся. Видимо представил, какой будет эта первая узнанная и увиденная зеленым школяром сказка.
- Залазь в седло, в обход ехать до ночи. А по дороге я, так уж и быть, расскажу, кого надо бояться вдалеке от ваших городов и куда деваются на лесных дорогах дети, с покойниками разъезжавшие. – Он еще раз посмотрел под ноги и отвернулся. Хлопнув Тевера по плечу так, что юный академист едва не полетел вниз к лошадке, командир пошел к своим, уже закончившим разбирать крестьянское добро, - Эй, парни, по коням! Живо! По коням, не то кнутом отделаю, песьи дети!
А фольклорист по-прежнему стоял трясущимся и лязгающим зубами столбом, вглядывался в подступающие вплотную к дороге заросли. Потом воровато огляделся, спрыгнул вниз и бережно поднял лоскутную игрушку.

-----

Году в тридцать третьем от воцарения
королевы Ларинии (см. «Лариния – кметка,
графиня, королева» Дипена Канрийского),
жителей южной стороны мыса Ронгар
(в трудах Кергема Талигиса о войнах метарийских
именуемого ведерийским краем) постиг мор,
завезенный туда труппой заморских скоморохов.
Болезнь стремительно распространялась и к концу
сезона зараженные исчислялись сотнями.
Перепробовав множество средств для лечения
«скоморошьей пагубы», ронгарский люд прогнал
больных из их домов и те пошли по свету,
стеная и плача о судьбе своей. Из-за их передвижений
мор распространился по всей стране и когда стало
ясно, что спасения от него нет, королева велела
«сечь паршивых овец»: созвать как можно больше
больных, скоморохами от прозвания болезни в народе
именуемых, в праздничные шатры за городом
под предлогом найденного лекарства. Собравшиеся там
больные по ее приказу были безжалостно сожжены,
а тех, кому удалось спастись из горящих шатров,
конники королевские настигали и рубили без
снисхождения к женщинам, старикам и детям.
В тот же год Лариния захворала, слегла,
к концу его отошла в мучениях.
«Метари за всё мстит» - говорят в народе.
(Каймирв Аргадский, «Скоморошья хворь»)

Первыми, как позднее узнала Мэри Энн, человека заметили игравшие на берегу дети. Их визг привлек внимание рыбаков, нюхавших дешевый табак там же, а на громкие выкрики «Багор тащите, багор!» сбежались все, кто не был занят (и кто был, но быстро забыл про любую работу, ведь не каждый день мертвяка находят!), притащили оный багор и выловили тело.
Утопленником оказался всадник, достаточно глянуть на высокие сапоги для верховой езды. Гонец, о чем говорил деревянный пенал для писем при ремне и вытащенный из него на свет Божий совершенно сухой лист. И еще это был на редкость неудачливый посланник – о последнем заключили, посмотрев на мокрое оперение стрелы, торчащей из-под левой лопатки.
- На мосту засадили, - охала одна из собравшихся женщин, кожевница, - На мосту, который без перил-то, а он и булькнул! Видать письмо шибко важное, раз человека на тот свет за одну писульку-то загнали!
- Выбрось! – ее соседка толкнула старосту в бок, - Брось обратно, пускай мы ничего не видели! Мало ль что тама понаписано?
Староста тоже в первую очередь подумал про мост у рощицы в лиге вверх по течению, но со вторым предложением был решительно не согласен. Коль действительно важная писулька, то ее надобно доставить куда нужно, а для того нужно прочесть, стрельнуть же из-за куста простые разбойники могли, чтоб хорошего коня прибрать…. Но если действительно права кузнецова женка-то? Если из-за письма? Если взаправду лучше в реку листок, в реку, не читать вовсе? На нет и суда нет, спрашивать станут – никто не видел ни покойничка, ни письмеца кровавого!
Он посмотрел на собравшуюся толпу, выискивая кого-то, а потом крепко сжал письмо и приказал звать Бергиса.
- Ой, пожгу-у-ут нас, пожгу-у-ут! – запричитала кузнецова женка, но под грозным взглядом мужа тут же притихла. Ее товарка побледнела, будто намедни выкрашенное полотно, но смолчала.
И было чего пугаться, было: Бергис единственный из жителей рыбацкой деревушки умел хорошо читать.
Но всё это, как уже говорилось, Мэри Энн узнала потом. А пока она сидела на колченогом табурете, до боли сцепив руки на коленях, и с волнением следила за деревенским знахарем возле постели дочери.
Шестилетняя Лотта всё чаще кашляла по ночам, а недавно Мэри увидела кровь на детской ладошке, которой та прикрывала рот. Сейчас бледная златоволосая девочка с темными кругами под глазами цвета васильков полулежала на кровати, послушно открывая рот, когда лекарю требовалось посмотреть горло.
- Это не простуда, – бормотал тот себе под нос, - Точнехонько не простуда, точнехонько…
«Точнехонько» давно стало его любимым словом, повторяемым сто раз на дню даже тогда, когда сам произносящий ни в чем не был уверен, и сидело глубоко в печенках у всех соседей.
Позади него Бергис скрипнул зубами и закатил глаза. Мэри вздохнула, зная об отношении в прошлом городского жителя к народным умельцам, украдкой погрозила мужу пальцем. Лекарь откинул волосы со лба, хлебнул воды и докончил:
- Чахотка. Точнехонько чахотка, точнехонько!
Воцарилось очень неприятное молчание, нарушаемое только кашлем и жужжанием угодившей в паутину мухи. Родители смотрели на дочь, сотрясаемую новым приступом, лекарь зачерпнул еще воды из ведра под столом и шумно пил, попеременно глубоко вздыхая и кляня жаркое лето шестнадцатого года. Лотта кашляла с испугом и непониманием глядя на внезапно побледневшие лица.
- Чахотка, говоришь? – голос Бергиса даже звучал иначе, не было теперь ни пренебрежения деревенским самоучкой, ни обычного безмятежного веселья, - А не завираешь? Смотри у меня, Кавель, смотри! Если…
Тот со стуком поставил кружку на стол, оттер жиденькие усы ладонью и с сочувствием поглядел на обоих:
- Точнехонько, Бергис, ручаюсь. Я чахотку видел и знаю.
Снова наступила тишина, теперь разбиваемая только жужжанием – Лотта откинулась на подушку, с бледной улыбкой посмотрела вокруг. И снова оттерла с ладошки кровь.  Мэри порывисто вздохнула и сцепила пальцы так сильно, что заболели кости.
- А… а как лечить, Кавель? – собственный голос казался чужим, напуганным и тонким, - Можно ведь?
Кавель долго молчал. Так долго, что у Бергиса, судя по выражению лица, зачесались руки разбавить его задумчивость крепкой оплеухой, но лекарь тоже быстро это сообразил и поднял с пола свою сумку.
- Нет, Мэри. – Он шагнул к порогу, - Чахотку нельзя. Может столичные маги и смогли бы… Да только где они, столичные маги?
Когда за Кавелем закрылась дверь, Лотта снова зашлась кашлем, а молчание сделалось совсем длинным и совсем невыносимым. Но прервали его совсем другие звуки, нежели те, которых они могли ожидать. Не крики, слезы или судорожный вздох матери, оплакивающей свое дитя, а быстрые шаги, шумное дыхание и нетерпеливый окрик – звали Бергиса.

-----

- Всё! – Ганет, лысеющий мужчина неопределимых лет с чертовски пышными усами, хлопнул ладонью по луке седла, прибив совсем обнаглевшего шершня, - Плевать я хотел на ваших скоморохов. Веди по роще!
Командир, упершийся в идею ехать во поле что твой осел перед живодерней, не счел его достойным ответа, только привстал в стременах и махнул рукой. Прищурившись, Тевер заслонил глаза, всмотрелся вдаль, но смог различить только слабый блеск.
- К-копья? – почему-то сияние стали первым пришло на ум после увиденного в лесу, заставив голос предательски дрогнуть, - Н-напад-дут?
Ехавший слева от него наемник, до того молча слушавший рассказ о чахоточной девочке и рыбаках, фыркнул и чуть не выронил раскуренную трубку:
- Вода это, бестолочь, вода. Хэй, вы! Харэ скулить, до вечера к реке выйдем!
Другой, Физр, на глаз прикинул расстояние и покачал головой:
- По темноте доедем, не раньше. Завираешься, Бергис.
- Бергис? - Тевер едва из седла не навернулся от неожиданности и во все глаза уставился на всадника с трубкой.
Внимание тому не польстило, скорее напротив: Бергис прикинулся, будто не расслышал вопроса и вмешался в разгорающийся спор между Ганетом и Физром, те никак не могли определить или хотя бы вспомнить точное расстояние до берега. А может действительно не расслышал, потому что у фольклориста давно пересохло во рту и от разговоров першило горло.
Поднимаемая копытами пыль висела в нагретом воздухе подобно туманному шлейфу, стебельки желтой травы шуршали и ломались точно тонкие прутья. Их треск, стрекотание кузнечиков вкупе с жужжанием слепней под горячим солнечным небом казались сущей пыткой после влажной тишины рощи.
«Там нам грозили только комары» - теперь академист почти соглашался с наемником, обронившим колкий упрек не далее часа назад, - «Кому устраивать засаду в пустой роще посреди самого настоящего адова пекла, если ни одна рыба носа из воды не покажет?»
Но на ум тут же приходила мокрая пестрая лошадка в седельной сумке.
«Те показали нос» - часть души, коя привыкла заботиться о шкуре, а не времени и удобствах, настойчиво предлагала не усугублять дело, понять предосторожности командира и встать на его сторону, - «И лишились жизни. Нет уж, лучше через поля. Здесь мы даже овцу за милю разглядим!»
Неожиданно уже достаточно долго молчавший Рафаг прервал его метания. Расчихавшись из-за пыли, старый вояка глухо кхекнул и кивнул:
- Бергис он, Бергис. Чего глядишь? Дырку на парне не прогляди, фольклорщик. Ну так о чем я…. Чахотка, да?
- Чахотка. – Тевер, как ни странно, в пыли и жаре почти не заикался, - И письмо. Чт-то в нем б-было?
- Письмо, значится. Ну так слушай…

-----

Не всякий ныне знает, что культ Метари
придумали неизлечимо больные странники,
до неузнаваемости изменив веру заморских
скоморохов, в бессилии своем отвергшие богов
отцов и обратившиеся к религиозным мотивам
прадедов, кои кочевыми народами были.
В понимании простолюдинов Метари –  мать
всех бездомных, покровительница гадалок, чародеев
и всякого, кто ворожбой пожелает судьбой
уготованное в ярких  шатрах услышать.
Но среди самих «скоморохов»-колобродов
слывет она проводницей для без вести пропавших
в дальнем пути («Метари увела» - говорят про них)
и богиней над прошлым, нынешним да грядущим. Знак
Метари – трехцветное колесо со множеством
спиц – символ времен, слившихся в один круг
и мостков между ними. Языческой богине
принято приписывать способность по мосткам  этим
переносить человека из века в век, из времени во время.
(Деремет VI «О богах и верованиях»)

За дочь она бы без промедления отдала собственную жизнь. Просто зная, что смерть станет началом другой, лучшей для Лотты доли, ведь девочка всегда заслуживала большего, нежели жизнь крестьянки в рыбацкой деревушке. За это Мэри без конца злилась на Бергиса: он наотрез отказывался покидать бедняцкий край. Сейчас Лотта спала, на краткое время забывшись после новых ударов кашля, но мать не могла не думать, что болезнь породили пропитанный влагой и рыбьей вонью ветер, сквозняки под крышей и многое, многое, многое, чего удалось бы – как знать! – избежать в других землях.
«Бергис», - в отчаянии подумала она, - «Мог забрать нас отсюда, когда Лотта только начала кашлять. Мог, но не хотел».
Как и его жена, рыбак родился далеко от этих мест. Превратности судьбы, хитросплетения путей, голодная нужда свели их однажды на зарастающем большаке, а бесконечная дорога кидала от села к селу.
Дорога – вечное дитя. Она распахивает объятия весенним ветерком, шутит над странниками в мареве летнего зноя, хандрит слякотными часами осени и, наигравшись, швыряет истрепанных марионеток на запыленную обочину. Иногда куклы ползут, выбираются на середину пути и снова становятся желанными игрушками непостоянного ребенка. Иногда ждут. Иногда пропадают, «Метари уведенные». Очень часто попросту мрут, особенно в послевоенные годы на чужой земле.
Им повезло найти новую жизнь в маленькой приречной деревушке, никогда не знавшей шумного многолюдья городов. Вдали от хожих торговых большаков, городских стен, гор и моря – до самого горизонта только лес, пыльная дорога да жаркое поле. И самое главное, что вполне устраивало обоих - вдали от последствий войны с северными кочевниками, карательных отрядов, сожженных поселений и разбойничьих налетов…
До сего полудня, когда в реке выловили тело убитого гонца и Бергис прочитал письмо, состоявшее всего из нескольких фраз, а вслух зачитывать отказался.
Сейчас даже Мэри с трудом улавливала тихий разговор мужа и старосты, стоящих в тени хлева:
  - Скоморохи Метари, - мужчина бросил это сквозь зубы, понижая голос, чтобы не услышали любопытные соседи, - Не принесут сюда добра, попомни мои слова. Я знаю, о чем говорю. Они пройдут здесь вечером.
- Но если мы их прогоним, то как бы история с графской дочкой не повторилась!
- Подумай! Это вольный сброд бродячей богини, где они там кражи и убийства. А кто приходит позже, если случились непотребства или кровь пролилась, скажи-ка? Коль встретишь одних хлебом да солью, то от других, от королевских всадников, снова я отговариваться буду?
Спорили долго, попеременно виня друг друга в излишней осторожности и чрезмерной глупости, да сдабривая всё такими словесами, что Мэри невольно зарделась.
Почувствовав на себе тяжелый взгляд мужа, склонившаяся над гороховой грядкой женщина выпрямилась и откинула со лба взмокшие волосы. Налипшие на кожу земля, песок и мелкий земляной сор тут же запорошили ей глаза, вынудили зажмуриться и отвернуться, но это помогло сделать вид, будто бессловесное вопрошание мужчины осталось незамеченным и ничего не ответить. Притвориться, будто ты ничего не слышишь, а если слух всё-таки урвал несколько фраз, то слишком убита горем, чтобы понять их смысл.
«Да, Бергис, пойду к их гадалкам. Спрошу. И узнаю. Но ничего тебе об этом не скажу».
Мэри знала, почему он и многие другие не любят скоморохов. Да что там! Проще сыскать иголку в стоге сена, чем друга скоморохов среди приличных людей! Сколько раз виделись им такие картины? Днем идет по долине пестро разряженная толпа, к вечеру разжигает костры и зовет люд на пляски и гадания, ночью гремят над землей песни и разудалые танцы, а поутру бродяг как не бывало… И скота, зерна, зимних припасов, неказистых сокровищ из нищих храмов тоже. Нередко детей, взрослых. Но если вторых находили в канаве или в хлеву с перерезанной глоткой, замечали людскую кость в седом кострище или видели зацепившийся за подводную корягу труп, то первые пропадали без следа.
«Метари», - когда-то это говорил забредший в деревеньку нищий старик, попрошайка, - «Бродячая богиня. А те, кого в неведении и глупости зовут скоморохами, не шуты. Самая настоящая ее свита!»
В тот вечер многие собрались у деревенского костра послушать россказни бродяги, был среди них и Бергис. Точно так же как сейчас он отнял трубку ото рта и недоброжелательно глядел на бродягу исподлобья:
«И зачем приходит, если у нее свита есть?»
Но не успел тот рта раскрыть, как вскинулся другой рыбак, тоже немало слышавший о бесчинствах скоморохов и не любивший всё бродяжье братство:
«Свита для богини? Чушь! Метлой их отсюда гнать надо, поганой метлой!»
«Молчи, покуда она не слышит!» - старик вздрогнул и подбросил в огонь веток, будто яркое пламя могло отпугнуть его страхи, - «Метари на расправу скора! А ходит, потому что у дороги нет ни конца, ни края. Дорога бесконечна как круг замкнутый, а люди нет. Вот и колобродит Метари по городам и жальникам, живым руку протягивает, да становятся они свитой новой, а мертвые, стеная, позади бредут и пылью из-под ног живых давятся. А особливо любит она детей малых за собою уводить, ведь срок им дольший отмерен, нежели взрослым. И вообще, не умирают жрицы ее, гадалки-то! Метари – времени богиня, вечности! Умерев, оборачиваются нетопырем, псиною страшной, женой прекрасной али ветром в поле и бродят по земле до той поры, пока не найдут человека, которого в былое на гибель заведут, а жизнью их свою выкупят и снова пойдут по дорогам с песней. Круг, попомните мое слово, со спицами – это мостки, жрицы – проводницы. Проводя заблудших к ним по мосткам, жрицы проклятущие себе жизнь вторую у богини выкупают!».
- От скоморохов жди беды, – это Бергис дождался, пока староста отойдет подальше, - Не ходи к ним. Гадалки не вылечат чахотку, Мэри. Чем быстрее пройдут, тем лучше, иначе опять от конных не отвяжемся.
Она не отвлеклась от работы. Знала, что говорит правду. Прошлые скоморохи, шедшие здесь больше месяца назад, надебоширили в городе и бежали от верных шибениц, но выяснилось сие только спустя день, когда большой отряд графских всадников пронесся через деревню на взмыленных конях, а тем же вечером нагрянул снова, грозя вздернуть рыбаков за помощь висельникам. Бранились, от злости зеленели, все дома сверху донизу обыскали. Насилу от них откупились, иначе бы висеть всем девяти дворам вдоль дороги.
Как узнали потом, граф прогнал скоморохов из своих владений. Те ушли, не спорили, а ночью у неприветливого хозяина пропала дочь, ребенок пяти лет. Девочку, говорят, так и не нашли. Но два местных охотника, скоморохов и всадников не видевшие, вернулись с дичью через день и еще долго травили байки о детском плаче, который часто слышался им в лесу и удалялся всякий раз, как им стоило подойти ближе: «Мама, мама! Где ты, мама? Где моя мама?»…
Не дождавшись ответа, Бергис оттряхнул руки и вошел в дом. Сегодня до заката трое рыбаков, включая его, уйдут проверять дальние сети вверх по течению - это она тоже знала. Как и место, где скоморохи поставят шатер для ворожеи.
Над дорогою у самого-самого горизонта вздымалась дорожная пыль.

-----

Вопреки всем предположениям путешественников ночная мгла настигла их в казавшемся бесконечным поле. Похолодало, лошади беспокойно стригли ушами. Река по-прежнему блестела в необозримых далях, хотя на картах берег и мост рисовались едва ли не прямо за рощей.
- Дурное дело! – шептались позади, - Как бы байки на нас беду не накликали.
- Дорожная богиня шуткует, не иначе. Метари может одну милю в десять превратить, мираж наслать или дурную тропу подкинуть!
- Тихо ты! Болтай поменьше, да имени ее не называй!
Тевер понимал что их беспокоит: дорога, по которой ехали прежде, насквозь пересекала давешнюю небольшую рощицу. Поехав вокруг, всё время держали деревья по левую руку, но за полдня езды нисколько не продвинулись вперед. Сулящие тень, воду и прямо-таки завлекающие на ночлег кроны находились там же, где час, три, пять назад.
- Кто-то нас не отпускает, - бормотал Ганет, - Или что-то. Руку даю на отсечение – ворожба! Дурное место, люди тут пропадали, я вам…
Он не договорил: когда солнце зашло за горизонт, от рощи, легко пересекая расстояние в полтора полета стрелы, донесся негромкий, но отчетливый детский плач.
Отчаянный, тонкий, обрывающийся, но раздающийся снова, то ближе, то дальше.
Глядя на бледнеющие лица бывалых вояк, Тевер сам почувствовал жуткое касание ужаса и сразу будто ощутил тяжелый взгляд, направленный на них, следящий за людьми из рощи.
- Мать свою зовет. – один, чьего имени фольклорист не упомнил, растерянно поглядел на командира и всем показалось его голос дрогнул, - «Мама, мама! Где ты, мама?». Что делать-то, Рафаг?
- Мама-а-а! Где ты, мама-а-а-а?
Юноше казалось, будто голос звучит неестественно, словно рыдающая в роще девочка отвыкла от человечьей речи – и страх есть, и слезы звучат в голосе… Но не то, не то! Не сидело дитя в роще, восьмерых конных проглядеть не могло!
- Ехать. – Рафаг, подавая пример, решительно повернул коня к роще, - Если взаправду дитя плачет, то найдем.
- А… А если не дитя? Роща-то от леса осталась, когда граф дочку не нашел и велел срубить весь под корень…
- А если не дитя, парни, то нас восемь человек и заикающийся фольк… фо…
- Ф-фольклорист, - подсказал Тевер, от страха даже не заметив очередного пренебрежения своей персоной, ударяя заартачившегося коня пятками – животное никак не желало возвращаться к деревьям, - Из Р-р-раевск-кой ак-кадемии сл…словесный иск-к-кусств.
Лошади бесновались и у других, что отнюдь не добавляло седокам храбрости, но вид поехавшего вперед Рафага не позволял никому малодушно удрать к реке. Не выдержав, юноша украдкой нащупал игрушку через бок сумки и недоуменно посмотрел на пальцы – плотная ткань показалась ему мокрой. Посмотрел, ничего не увидел в сгущающейся ночи, сунул пальцы почти под самый нос, внезапно позеленел и тут же незаметно вытер их о штанину, оставляя на крашеном льне темно-алые кровяные разводы.
Словно чувствуя их приближение, ребенок в лесу заплакал громче и отчаяннее.
- А в той сказке, малец, - командир видимо хотел непременно закончить свой рассказ даже в столь неподходящей обстановке под шиканье и сердитые взгляды других наемников. Тевер понимал его, сказка худо-бедно отвлекала их всех от детских криков и ладони мужчин не так часто касались рукоятей мечей, - Письмо не соврало и скоморохи пришли к вечеру.

-----
 

… Когда нет для бродяг иной работы,
не гнушаются скоморохи Метари
грязного разбоя и грабят честных
людей, за что оными людьми
гонимы и всячески преследуются.
(Кергем Талигис «По ту сторону морей», т.I)

Ведьма взмахнула рукой, отбрасывая со лба длинные волосы. Подброшенные вверх мелкие речные камешки, осколки цветного стекла и короткие перышки рассыпались по столу.
Мэри Энн затаила дыхание, крепче прижимая к себе кашляющую дочь, покуда молодая женщина водила ладонями над только ей одной понятными ответами судьбы.
«Пожалуйста», - беззвучно шептали губы матери, - «Будьте милосердны, всеблагие, всезрящие, всеведущие…».
- Не будут. - Пальцы черноволосой сомкнулись на оранжевом стеклышке, в свете грязной масляной лампы казавшемся кроваво-красным, а взгляд темных глаз обжег укором, - Не молись здесь, женщина. В шатрах предсказателей тебя услышат другие боги.
Пускай Мэри никогда не слышала об этих «других» богах, от слов предсказательницы по спине пробежал озноб.
«Не верь», - давным-давно говорила ей умирающая бабка, - «Не верь ведьмам, колдунам и предскажеям! Кости раскинут, камни разбросят и не радость искомую - беду накличут, душу заберут!»
Хотя та же бабка любила твердить, якобы того, кто не глядит в грядущее и назначенного ему не знает,  впереди только горести и тревоги ждут.
«Хотела бы я знать, о чем скоморохи говорили тебе, мертвая», - но свои секреты бабка, тщательно оберегавшая любую тайну еще при жизни, унесла в могилу и теперь ничем не могла помочь внучке, оставила только слепую надежду на то, что камешки и перья в руках жрицы волшебным образом излечат больного ребенка.
- Опаляющий огонь. – Оранжево-красное стеклышко действительно напоминало сполох пламени, разбрызгивающий вокруг снопы искр-отблесков, - Горе огонь одним приносит, но жизнь и пищу другим дает.
Мэри вздрогнула, с испугом, от которого поежилась Лотта, глянув в запоминающееся лицо:
- Но мне не гадание нужно, я ведь объясняла! Дочь больна! Вы можете ее вылечить? Вы же не тутошняя чародейка, из других земель!
Женщина действительно была необычной для здешних краев красоты: кожей смуглая как грецкий орех, глазами черна, волосы до лопаток цвета печной сажи, вьются мелко-мелко. Одетая в пестрые тряпки и браслеты, как другие скоморохи, она, тем не менее, выделялась из них как распутница средь монашек. Как гадалка, предскажея, жрица проклятого всякой верой культа, ибо пристало ли смертным под руки богов глядеть, жизнь чужую и свою высматривать?
- Есть способы против любого недуга, – гадалка даже не посмотрела на малышку, не замечала, словно той с самого начала не было в шатре, - Отдай дочь жрицам Метари – болезни все выветрятся, с дорожной пылью под ноги лягут…
- Нет! – Мэри даже вскочила и сделала шаг к выходу, но остановилась под огненным взглядом.
- Не кричи здесь женщина. – Терпеливо, как малому ребенку, повторила ворожея, - Не кричи и не молись, здесь не те услышат, кого просишь. Коль нет, так есть другой путь, ибо Метари, богине нашей, торг только в радость как редкая забава. Коль дочь за жизнь дочери отдать скупишься, то что отдашь без сожаления?
Лотта, не понимая сути их разговора, испуганно цеплялась за материнский подол: маленькие пальчики мяли вышитую ткань, перебирали складки, до хруста сжимали их в ладошках. Она даже выронила пеструю лоскутную лошадку, которую Гивей, кузнецов сын, сегодня нашел на берегу и отдал больной подружке. Дитя держалось за мать в страхе – и всё равно слабо. Болезнь, болезнь, болезнь…
Мэри посмотрела в темные очи. Гадалка же прочла ответ по материнскому лицу, тонко улыбнулась и яркие камешки снова полетели над столешницей.
- Девочка, говоришь… Мать?
Перья, кости, разноцветные чешуйки, как будто по волшебству рассыпавшиеся по столу из разжатых ладоней – Лотта видела только ярко-красный камешек, присыпанный горсткой речного песка, и плакала, не зная почему.
Быть может, в шатре было слишком душно и ей хотелось глотнуть полного влаги и рыбной вони воздуха или ребенка пугал звон множества браслетов на руках незнакомой женщины, или она боялась отпустить мать, чтобы поднять лошадку, или вытоптанная земля под кое-как сшитой набитой соломой лошадью окрасилась багрянцем, или снаружи доносились крики, или Мэри охнула, осев по стене, или гадалка упала навзничь, вскрикнув страшно, пронзительно и протяжно…

-----

- Пожгли их всех, – оборвал Ганет, - Деревню и скоморохов. Слышал я такую историю, как раз в этих местах случилась, уже потом они потом дурными прослыли.
- Не всех. – Бергис мотнул головой, - Ворожеи не нашли и девочки.
- В-вы не оттуда был-л-ли? – фольклорист наконец-то набрался смелости задать Бергису вопрос, вертевшийся в голове еще днем в поле.
Мужчина рассмеялся и снова чуть не уронил трубку, теперь в ярко горевший костер.
- Я-а-а? Никак нет, парень, я из других мест. На сказках о скоморохах рос, никак не могу быть одним из мертвых рыбаков.
- Ж-жалко…
- Но девочку, кстати, нашли рыбаки, которые к следующим днем вернулись от дальних сетей. На пепелище вышла.
- Но-но! – одернул командир, - Шибко вы при костре смелые о Метари болтать-то! А как по роще шли забыли? Как женщину напугали своими белыми мордами?
Все сконфужено замолчали, но смех молодой черноволосой травницы заставил улыбаться: виноваты, что ж теперь, в петлю лезть?
Тевер до сих пор вспоминал путь по зарослям с дрожью. Каких только чудовищ не успели они напридумывать, пока вели на поводу бьющих копытами коней! Плач всё ближе и ближе, громче и громче, вдруг – шурхх! – из-под куста птица вспорхнет, заставит всех постареть на пару седых прядей. «Мама! Мама!» - зазывает невидимый им ребенок. – «Где ты, мама?»
Плач всё ближе и ближе, громче и громче, лошади рвутся и фырчат, лица белее снега первого. Роща ведь от леса осталась, когда граф со злости и в предупреждения любым бродягам выжег место, где пропала его Аильза, превратив его в бескрайнюю пашню. Бродит где-то здесь графова дочка до зари, коя в пепел обратит проклятое ведьмами скоморошьими дитя, скалит на птиц ночных тонкие белые клыки, крови людской алча.
«Где моя мама?» - без конца вопрошает видение полуночное, дух неспокойный, - «Где?»
Бергис вдруг расхохотался, да так громко и заразительно, что смех подхватили остальные, включая златоволосую девочку и укутавшуюся в шаль по самый подбородок женщину – видимо вспомнил момент, когда «дух» звал мать где-то впереди, а сзади неожиданно донесся вопрос: «Вы кем будете, люди конные?»
Командир залился краской – он сам подскочил едва ли не на метр, когда позади из кустов вышла женщина с корзиной трав.
- Мы задержались допоздна, - улыбалась она, в который раз излагая свою историю, - Потому что увидели всадников, вас. Боязно стало идти через поле у всех на виду, поэтому решили переждать пока проедете. Да дочка моя умудрилась потеряться, испугалась чего-то и стала звать. Видимо забыла как громко звуки в темноте разносятся.
Бледная девочка с золотистыми локонами плотнее прижалась к матери и потупила очи цвета васильков. Та ласково приобняла ее за плечи, отчего шаль задралась по локоть и Тевер увидел множество браслетов, украшавших ее руки.
Заметил их и Рафаг, как-то слишком быстро перестав смеяться и часто поглядывая на закрывавшую шею шаль.
- Так вот, малой, - он повернулся к фольклористу, - Пока мать та в шатре сидела, нагрянули на деревню всадники – давно уже набеги скорошьи саднили королю как заноза в задн… кхе-кхе, прошу прощения, мамзель, как ржавчина на ножнах. Решил самодержец Олест II – родитель, значится, Олеста III - сброд Метари раз и навсегда под корень вырубить. А всадники разбираться не стали, раз когда-то село уже подозревали в помощи нечестивцам, девочка графская ведь именно там пропала. Убили всех, кого нашли, шатры и хибары сожгли, посевы вытоптали и уехали. Есть даже слух, будто были среди покойников чахоточная девочка, ворожея с пробитым клинком горлом, в шатре еще живою в приступе падучки найденная, и женщина из крестьянок, от стрелы в спину погибшая. Были все три, когда тела на поле выволакивали, а когда сжигать стали, то двоих из них не досчитались. Позже молва пошла, будто крестьянка Метари душу и жизнь в обмен на дочкино здоровье продала, да умерла от этого, а богиня уговор по-своему исполнила: обратила девочку и жрицу в ветер во поле играющий, чтобы позднее колдовской выкуп уплатили чужими жизнями. Посему, как наш брат говорит, «места эти дурными стали и люди тут пропадают».
- По мне, - ввернул Бергис, - Просто волки или разбойники промышляют, ничего странного тут нет.
И снова спорили, смеялись, вспоминали ночное приключение. Женщины шутили наравне с ними, брали фляги с вином и водой, угощали остатками деревенского пирога. Говорили, что живут в деревушке у реки. И пускай никто не помнил там никакого жилья кроме пепелища, выспрашивать не хотелось. Молчат, не хотят говорить? Пусть молчат, их понять можно, ведь не каждый вооруженным людям свой незащищенный дом назовет. К тому же кто упомнит все кметовы халупы? Понастроят, как грибы после дождя, где ни попадя!
Тевер перед сном попробовал сочинить из всего услышанного полную историю, начал с гонца и письма без адресата, но сил хватило только на начало: «Скоморохи пройдут здесь вечером», старательно выведенное каллиграфическим почерком зеленого школяра. Полюбовался на точеную красоту буквиц, да сдался усталости - убрал листок в деревянный пенал при поясе и быстро уснул.
А поутру обе женщины исчезли как ночные тени. Снова взошло солнце, запели птицы, наемники обшарили всю рощу, недоумевая куда делись мать и девочка, но не нашли даже крестьянской телеги со вчерашними мертвецами. Тут всем стало не по себе и командир велел седлать коней: выехав в поле, чтобы осмотреться, он заметил вившуюся над дорогой пыль.

Тевер до последнего момента не верил в магию, волшбу Метари или ее жриц. До того самого последнего момента, когда взмыленная кобылка взлетела на дощатый настил моста и, грохоча подкованными копытами, помчалась к противоположенному берегу. Всадник в высоких сапогах для верховой езды и с деревянным пеналом для писем у пояса с ужасом разглядел далеко-далеко дым из печных труб вместо жженого разнотравья.
«Что ты написал вчера?» - командир подъехал так, чтобы двигаться стремя в стремя, - «Как начал свою сказку?»
«Что скомор-р-рохи б-будут к вечеру. К-как в рассказе…»
Как в рассказе вместо рощи дорога вилась через лесную чащу. Как в рассказе еще до полудня они попали в неведомо откуда взявшуюся засаду. Как в рассказе – пускай перепуганный юноша с письмом уже не понимал грани между неизвестным и услышанным, настоящим и нереальным – взвился над кронами хриплый крик одного из вражин: «Коней не побейте, хорошие кони!». На узкой лесной дороге, с обеих сторон отгороженной широкими дренажными канавами, девять всадников без кольчуг превратились в легкую добычу. Вороной Бергиса оступился, тяжело рухнул в затхлую воду, где всадника тот час добили выряженные в пестрое люди. Тевер услышал крик Ганета, стаскиваемого с седла, видел как Рафаг пропустил роковой удар ржавой сабли, но тут собственная лошадка взбрыкнула, едва не выкинув наездника из седла, обезумела от криков, крови и боли, помчала по тропе, топча и раскидывая всех, кто не успел спрыгнуть вниз.
Как в рассказе, пускай молодой академист не мог оценить такого соответствия по достоинству, на самой середине реки нога потеряла стремя, почти сразу стрела ударила его под лопатку, а гнедая, получив еще две, не устояла на бесперильном мостике и в туче брызг обрушилась в реку. Как в рассказе ремни седельной сумки лопнули и лоскутную лошадку понесло вниз по течению.
Как в рассказе, хоть этого он уже не увидел, далеко внизу по течению играли дети деревенских рыбаков.

-----

А впрочем, байки всё это.
Ничего ни Метари, ни жрицы ее не умеют.
(Деремет VI «О богах и верованиях»)

Маленький предмет, запутавшийся в ветках поваленного дерева, наполовину лежащего в воде, первой заметила дочка кожевника, но только Гивей набрался храбрости проползти по скользкому стволу и выпутать вещь, оказавшуюся игрушечной лошадкой из соломы и лоскутков.
«Я подарю ее Лотте» - решил мальчик, гордо поглядывая на не таких храбрых сверстников.
Он уже хотел осторожненько слезть со ствола и вернуться на берег вплавь, хватаясь за ветки, чтобы его не унесло быстрым течением, когда что-то другое привлекло его внимание.
Гивей выпрямился в полный рост, балансируя на мокрой древесине, и вгляделся во что-то большое, влекомое мимо водами реки.
…Первыми, как позднее узнала Мэри Энн, человека заметили игравшие на берегу дети.

Если ты считаешь, что борешься за правое дело, рассекаешь клубы заблуждений сияющим клинком истины и роняешь скупые зерна прозрения в покрытые вековой грязью горшки человеческих душ – подержи в руках этот меч, брось зерно и попробуй не промахнуться. Поверь, твоя уверенность схлынет быстрее морской волны, в неистовстве берсерка раз за разом бросающейся на скалистый берег.
Только у волны перед тобой есть одно неоценимое преимущество: она вечна, а вечность не подвластна усталости и не изъедает себя ржавыми пятнами сомнений.
Волна вечна, как вечны звезды. Звезды – глаза богов, глядящих на нас с вершин неприступного небосвода.  И всем им: вечности, звездам и богам на тебя плевать.
Пронзительный крик медных колокольчиков над дверью на какой-то неуловимый миг стал для меня хлипким мостом между линией прибоя вод вымышленного и простором тверди настоящего. Мостом в никуда из ниоткуда, если звать вещи своими именами.
 - Нам нужен хлеб.
Лавочница, точно вышколенная прислуга знатного семейства, без единого слова сразу же скрылась за дверью подсобки.
В помещении витал дразнящий аромат свежей выпечки. Сегодня я побывал у кузнеца, мельника, проезжего  торговца пряностями, мясника, кожевника, плотника, пастуха, непредсказуемая нить поручений коснулась даже неаккуратного дома лекаря, но лишь нахождение здесь могло доставить мне настоящее удовольствие.
Но настоящее ли? Дело изрядно портил вчерашний инцидент: лавочница отравила хлеб. Что пробудило в безродной селянке жажду чужой смерти?
Тонкий перезвон меди еще звучал в воздухе, напоминая о минувшем дне. Точно так же, оставляя ощущение безысходной грусти, звенели колокольчики над кроватью моей сестры в те годы, когда детская веселость брала верх над любыми дрязгами.
«Безысходная грусть». Я люблю закутывать всё в паутину ненужной образности, она лучше всего иного смягчает острые углы тонущих в ней вещей.  Нет, покрытые пылью колокольчики не напевали какую-нибудь особую песню, просто кровать моей сестры всегда пустовала, как и постель нашей матери в ее спальне.

Я заговорил с порога...

Рассказ в форме эпизодов писался еще летом как конкурсная работа к лит.состязанию "В магмарских тапочках" на форуме онлайн-игры "Легенда: Наследие Драконов". Но тогда я не уложилась в сроки и сие произведение вневечного искусства превратилось в очередной фанфик по этой игре.

Итак, что будет, если однажды ваш герой проснется представителем враждебной расы? И при каких обстоятельствах? И что он предпримет? И вернется ли домой? И главное, какую омелу он вкушал накануне перевоплощений? Да и омелу ли вообще...

Читать "Воровское пойло Глума"

P.S. Теперь могу смело вымещать в дневнике - рассказ дошел до адресата. И вроде бы даже понравился ^^'  Маленькое произведение по миру книг К.Паолини "Эрагон". 10 263 символов.

P.S.² Да, Всадника звали Киаланди, а не Киаландри. Но читала это имя я с ошибкой изначально, отсюда пошло неправильное написание на протяжении всего текста, которое было исправлено везде, кроме поля "Название документа", ибо о нем я просто-напросто забыла и отправила Эльке, вспомнив пятью минутами после. Поэтому спишем на ошибку летописца и в историю войдет именно с ошибкой.

Киаландри и Фермора

Посвящается Эльсуле - Анастасии Гладковой)

Киаланди и Фермора. Читать

Посвящается Ксении Степановой,

которую когда-то заинтересовали быт

и нравы жрецовой общины =)

Не счесть моих ликов,

Не счесть воплощений.

Предсмертный твой крик я

И стон наслажденья.

© «Последнее Испытание» -

 «Изида под Покрывалом».

К’Харта-арца хита миаат эл.

(Мастерам меча страсти не в наказ)

©Третий свиток Величавой.

Голос Величавой

P.S. вторым вариантом названия было "Выбор Веры", первоначальным "К’Харт-арцер", что со жрецового наречия переводится как "Мастер меча". Своеобразный prequel к "Трем сказкам жреца Хелля". 18 789 символов.

"Мастерам меча страсти не в наказ. Читать."

История встречи с лютнистом, записанная в непогоду.

"Порою дальняя дорога бывает к странникам жестока!

Не в силах одолеть напасть - метель подобно оголодавшей волчице впивалась в незащищенное лицо, я был вынужден свернуть с намеченного пути и направить коня к огням придорожного жилья, хотя скорое послание как неистовое пламя Светлой и Величавой обжигало сердце.

Вскоре я поравнялся с указателем. На изъеденной ветрами стальной пластине проступали буквы: "Пхес".

Снежный покров сокрыл всю бедность этого селенья, но не мог совсем избавить от ощущения ее присутствия. Она дремала в заметенных провалах прогнивших крыш,  напевала колыбельную скрипящим половицам, след в след ступала за тощей дворовой псиной - единственной вышедшей на встречу тварью. Без лая пес смотрел не на меня - сквозь с отстраненностью умирающего, видя перед собой живого. Свалявшаяся шерсть тяжело вздымалась на впалых боках, а из очей бессловесной псины смотрели голод и смиренность перед неизбежным.

Мой конь прошел три десятка шагов, когда я обернулся. Пёс всё так же стоял посреди белоснежного покрывала, а невидящий взгляд словно в ожидании кого-то был направлен на дорогу к Пхесу.

Вывески трактира я не разглядел, но оттуда яснее всяких знаков тянуло горячей стряпней. На шум из дверей выскочил мальчишка, схватил поводья и увел уставшего коня за здание в конюшню. Еще раз оглянувшись, но не найдя глазами пса, я потянул дверь на себя и погрузился в обволакивающее тепло горящего очага.

В зале помимо меня сидело еще четверо. Двое из них что-то живо обсуждали за дальним столом, третий, краснолицый с опухшими глазами, топил неизвестную горечь в перебродившем разбавленном вине, а четвертый поначалу и вовсе не привлек моего внимания.

Невысокий и худой, рыжеволосый, он сидел у самой стойки, вполголоса болтая с хозяйкой заведения - немолодой уже полной женщиной. На коленях у него лежала лютня.

"Певец" - с уважением заключил я, присаживаясь рядом. Быстрый взгляд серо-зеленых глаз - и лютнист подвинулся.

 - Сильна ли непогода? - певуче спросил он, стоило мне закончить трапезу.

 - Клянусь всеми ветрами, давно не видел я такого снегопада! Дорогу занесло и теперь и на ночь глядя вряд ли можно найти путь. 

  - Скорее уж снег станет могилой, чем Светлая и Величавая откроет свои тропы, - с грустью ответил юноша и я понял, что он так же был загнан сюда разыгравшейся стихией.

Несколько минут мы молчали, думая каждый о своем. Я - о скором поручении короля доставить его указ в пригорный край, о своей невесте, которая с тревогой и тоскою смотрела сейчас за резное оконце. Как согревала мою душу прядь ее волос у сердца!

Рука дернулась к величайшему сокровищу, и тут певец, должно быть тайком наблюдавший за мной всё это время, поднял смеющиеся глаза и спросил:

 - Быть может, песня согреет ваше истерзанное сердце?

Не дожидаясь ответа, проворные пальцы певца пробежали по трепещущим струнам и нежные голоса их наполнили залу.

Простые звуки ложились на каждое движенье руки лютниста, но заставляли сдерживать детский восторг. Вот она, Музыка, рождалась предо мною, угасая в тлеющих угольках и красноватых сполохах огня! То тише, то громче, звеня под самым потолком и уходя в подвалы, будя надежды и тревоги. И повинуясь ей, я снова в мыслях своих потянулся к невесте, за тысячу лиг отсюда следящей за пустой дорогой.

А с Музыкой сливалась Песня.

Я сдержал вздох. Лютнист пел нам не о любви, грусти или разлуке, пел он и не о войне, не о погибших героях, оплаканных друзьями. Простые слова ложились на звон встречающейся стали, а в ней, заглушенные, но незаглушимые, звучали крики матерей, потерявших своих сыновей.

Пораженный, я молча поднялся с места и, бросив трактирщице монету, не оглядываясь вышел вон.

У порога, заметенный снегом, лежал тот самый тощий пес. Снежные хлопья падали на холодный нос, чтобы больше не растаять.

В последствии судьба развела меня с моим другом, но ей же было желанно свести наши дороги вновь.

С той зимней ночи прошло больше двух лет. Я выполнил поручение короля, женился и у меня родился сын. Вместе с семьей я переехал подальше от границы, откуда все чаще и чаще приходили тревожные вести.

Теперь его величество снова желал видеть своего покорного слугу. С оружейным обозом, идущим в приграничье, где состоялось первое потрясшее всех сражение, я отбыл из города, когда совсем недалеко впереди увидел знакомые рыжие вихры и лютню. В изумлении я поравнялся с лютнистом и со смесью непонимания уставился на притороченный к луке седла меч.

 - Куда же ты идешь? Обоз движется в приграничье! Там война! - воскликнул я.

Лютнист потупился и отрывисто бросил:

 - Знаю.

А я только сейчас увидел короткий шрам на правой щеке и материнский плач, застывший в его глазах.

Он умер в первом же случайном столкновении, безоглядно бросившись под стрелы. И когда одна из них со свистящим всхрипом вошла ему в грудь, я оставался рядом.

До самого рассвета мой друг, имени которого я не знал, боролся с подходящей смертью.

И последними словами, выскользнувшими из холодеющих губ, были: "Ты знаешь, а ведь я так и не сумел ее услышать".

Я не знал его имени. Не знали его остальные, прозвав веселого попутчика просто: Лютнист.

Некому было донести эту весть до его дома, но некому было забыть крик матери, потерявшей сына, певшего в таверне посреди ночной метели о том, чего так и не смог услышать".

По моему счетчику записей сия уже двухсотая. Значит, можно отвлечься от повседневной рутины)

"Двое"

Они застыли друг напротив друга. Молча, неподвижно, будто и не люди то, а камень без души.

Позади оставался пылающий город. Горящие улицы, обрушенные здания и оставленные людьми дома - победители и побежденные вместе задавались вопросами: зачем? Кому все это нужно? Остекленевший взгляд главнокомандующего -  пожалуй, единственного, кто еще мог вернуть солдатам веру - навеки затерялся в затянутых гарью небесах. Люди, защищавшие своё, не дали врагу пощады.

Рыцари короны на статных лошадях, гордое знамя королевского наследника - золотой сокол на синем небе, сверкающие острия наточенных клинков. Тихий шепот мальчонки, схватившегося за материнское платье:

 - Куда они идут, мама?

 - На войну, сынок, на войну.

Рыцарь, такой же, как и остальные, ловя восторженные взгляды малышни и полные слез молитвы остающихся, опустил забрало. У самых городских ворот его примеру последовали остальные. Королевский наследник - вельдерон по-старому - заставил коня подняться на дыбы  и что-то прокричал толпе и людям, а вслед за ним затрубили со стен боевые рога.

 - А они вернуться, мама?

 - Должны. Они нам обещали.

Толпа молчала. Все понимали - не вернутся. 

Пустошь пред городом усеяна телами, и только ржание раненой лошади, потерявшей своего хозяина, разносится в округе. Говорят, такие кони обучены искать владельца даже в рыночной толпе. Златотканый сокол качает изорванными крыльями на слабом ветерке. 

Они стояли друг напротив друга. Позади - война, впереди - бой. Один уже когда-то стал убийцей, продав свой меч за горсть пустого серебра, другой вот-вот им станет.

 - Не ждал, что встретишь меня здесь?

 - Не ждал. А ты гляжу, ничуть не удивлен?

 - Я уже устал всему удивляться. Но ни за какое золото миров я бы не поверил что ты продашь свой меч таким.

 - Таким? - усмешка кривит губы, - Каким? Наследник развязал войну. А ты вверил ему клятву.

 - Да какая теперь разница?

Они стояли друг напротив друга. Оба держали слово, оба сжимали клинки, оба выше всего святого ценили верность и приказ.

 - Вашего командира нашла хорошая стрела. Он мертв, я видел.

 - Наследник был выбит из седла и попал под копыта коням своих же рыцарей. Но мы клялись не им, забыл?

 - Мечтай, приятель. Я не предаю.

Позади был горящий город и все то, за что нельзя не мстить. Но за спинами обоих была другая жизнь, которую нельзя перешагнуть, отбросив, словно сломанную куклу. И в этой жизни были дома, солнце и яркие-яркие звезды в предрассветную пору. Учитель, взявший двух сирот на обучение, давший шанс начать свою жизнь снова. 

Рыцари короны на статных лошадях, гордое знамя короля - серебряный олень в золотом лесу, сверкающие острия наточенных клинков. Тихий шепот мальчишек, неотрывно глядящих на дорогу:

 - Куда они идут, Учитель?

 - Знамо дело, на войну.

 - На войну? Неужели она началась снова?

 Учитель отрывает изучающий взгляд от лотка с книгами и сдерживает усталый вздох:

 - Она не прекращалась. То загорается, то затухает и так длится год от года. Простые игры могучих королей. Когда-то было два маленьких королевства, которые росли и наконец, встретились на крошечном клочке земли по ту сторону Реки. Каждая оскалилась сотней маленьких клыков, но ни одна не отступила.

Рыцарь, такой же, как и остальные, ловя восторженные взгляды малышни, опустил забрало. У самых городских ворот его примеру последовали остальные. Король заставил вороного жеребца подняться на дыбы  и что-то прокричал толпе, а ему уже вторили боевые барабаны.

 Один из мальчишек откинул со лба золотую прядь волос, стряхнул пыль с рукава темноволосого второго и задал свой вопрос:

 - А что теперь на той земле, Учитель?

 - Пустыня, знамо дело. Земля выжжена огнем и вытоптана сапогами, а крови столько, что ничто живое не осмелится найти там свой приют и через сотню лет. Простые игры могучих королей.

Могучий король в последний раз покидал свой дворец. Его завернутое в шелк изрубленное врагами тело уцелевшие всадники принесли вместе с вестью о победе. Теперь уже мало кто помнил, как вельдерон поклялся омыть вражий берег ответной кровью. Могучий король был мертв, а игры, начатые им, продолжились, как только знамя выпало из ослабевших рук.

Они стояли друг напротив друга. Кровь, своя и чужая, пропитала доспехи из проклепанной кожи, покрывала лица и теперь уже не понять, чьи волосы злат колос на ветру, а чьи цвета крыла молодых грачей.

Есть только город, догорающий вдали, остро наточенная смерть и прошлое.

Есть только клятвы, враг и блеклый росчерк стали, устремившийся навстречу.

А прошлое... Зачем хранить в душе разбитых кукол?

Три сказки жреца Хелля.

От автора: и в чем же, по-вашему, заключалась третья сказка Хелля?

Вокруг костра в глухой чаще редко собирается честной народ. Вот и теперь все сидящие как на подбор были люди лихие.  "Тать лесной!" - смеясь, называли они друг друга. Старые шпаги, сабли, ножи и даже топоры - для таких всё сгодится в известное дело.

 - Не томи, Хелль! Где там твоя сказочка?

Хелль откинул за спину длинные каштановые волосы, собранные в конский хвост. Бывший воин Забытого Храма даже доспехи носил свои, а уж от оружия в пору было шарахаться с молитвой на устах. Да и вообще, сжечь бы Хелля на костре, проклятого-не проклятого, да слишком рассказывает хорошо...

 - Ладно. Слушайте. На чем остановились?

Глаза слушателей заблестели. Кто мог ожидать от простых отбившихся от государевых полков солдат и беглых каторжников, собравшихся в шайки по всему тракту Западного леса такого восторга от сказок? Детских, простых? 

А все ли в них было сказкой детской и простой - один лишь Забытый Храм знает.

 -... и повелела Светлейшая и Величавая: "Трое вас, слуг моих, детей моих, и учеников моих". Преклонили Жрецы Забытого, а тогда известного и знатного Храма, колени пред богинею своей. "Воля твоя - закон наш", - отвечают, - "по нему и жить станем". Простерла Светлейшая и Величавая руки над головами их и вновь заговорила: "Ты, Первый, иди к людям и неси свет моих знаний словами уст своих. И да станет именем твоим Знание. Ты, Второй, иди в даль туманную и учи знанию моему желающих познать сокрытое, но твердых духом, и да станет именем твоим Таинство. А ты, третий, поди прочь с глаз моих, ибо удел твой - кара, оружие - смерть, а имя - пеплом сокрытый вереск. Не наказуемо топтать землю нашу, наказуемо идти против воли ее умирающей. Так иди, третий, и карай, умирая и рождаясь умертвляя....

Бывший жрец-колдун подтолкнул своего приятеля, мальчишку лет тринадцати:

 - И где ж я енто слышал, а? Заладил Хелль про спасение, кары всякие, да богинь своих величайших...

 - Ты слушай, а не думай! - от этой "сказочки" мурашки пробежали по спине. А Хелль? Услышал или нет? Уж слишком жутким казался воин в такие посиделки у костра. Говорит об Учениках проклятых, а глазищи-то - серебро расплавленное! - даже не сверкнут. Как будто сам эту богиню видел, а речи до того заучены, что слышать их противно.

Хелль тем временем осекся и задумался о чем-то своем. Несколько минут слушатели ждали: забыл рассказчик, мысль ускользнула - но вскоре зашевелились.

 - Эй, храмовский, чего замолчишь?

Хелль вздрогнул и трижды моргнул. Обвел всех присутствующих взглядом, и вдруг встал:

 - Да нет... Давайте-ка все спать!

Разбойники недовольно  загомонили в спину уходящему к ручью воину. То там, то здесь слышалось: "Вот пакость-то какая! Говорю тебе: забыл он, а признаться не хочет..."; "Помнит, помнит! Просто Аир, прилужик храмовский, заболтал, а Хелль услышал. Оно понятно: веры разные. Забытый Храм - Смерти поклонялись, а потом пришли колдуны и выжгли их требища подчистую. Забытые все гонимы тогда были, государишко указал и подписал: не нужны такие. А сейчас Храм колдунов - сами проклятый на проклятом. Уж не поймешь, кто хуже был: Забытые жертву приносили или колдуны кровь требуют".

Мальчик поспешно отвернулся: то Хелль вдруг остановился и снова оглядел присутствующих. Хмыкнул, покачал головой, и пошел дальше.

И снова зашепталось-закачалось: "Странный он какой-то..."

На следующее утро только и разговоров было о купеческом обозе, что должен был пройти теми местами через круг солнца и луны.

Командир, Буреломом прозванный, места себе не находил: то усмехался в густые черные усы, то хмурился на южные тучи, а пару раз подходил к Хеллю и тихо, вполголоса с ним заговаривал. Хелль вглядывался в небо, свистел что-то по-птичьи, но отвечал невпопад, без интереса. 

Бурелом покрывался багровыми пятнами, шипел парню на ухо, но тот словно не видел злости главаря.

И только много позже, под вечер, услышал мальчишка обрывок разговора.

После ужина все по обыкновению стали сходиться к сказке.

 - Где ж он? - спрашивали «тати», не видя жилистой фигуры, - Иди-ка, парень, поищи нашего Хелля!

Обрадованный юнец ласточкой вспорхнул с пня и углубился в лес к ручью. Где же тому быть-то?

Там и нашел, испуганно вжавшись в древесный ствол, не видя их, но слыша каждое слово...

 -... иль души в тебе нет, проклятый? Молчишь. Так значит прав я, Хелль?

 - Тебе не ведомо, а мне ли отвечать? Тогда скажи мне, зачем каждый вечер  я сажусь у этого костра. Не знаешь? Не во мне, Буреломом названный, души нет, не в тебе. Не в них, Учениках и Величавых. В ком? Молчишь... «И слепы души обреченных: мечась, порождают они горести и напасти; сдавшись же, рождают трусость и бесчестье». И каждый верит, что, мол, на роду написано одному побежденным быть, другим - рабами без прав и слова, а третьему вкушать меды из чаши Величавой. И нет в них желания хоть разочек трепыхнуться. Так умирают: кто в бою с придуманной самим же честью, кто в кандалах с кровавым кашлем и исполосанным хребтом, а кто в неге и победах. И все считают - сделали. 

 - Ты меня знаешь, я не мудрец какой. Но скажи мне не со слов своих проклятых, которые уже в глотке сели, а так, как ты сам видишь: в чем Дорога? Ясный день, что она у всех разная! Легко говорить о ней сидя на пеньке. А ты мне скажи сам, своими: все рождаются в боли и умирают в боли. В грязи, в золоте - не важно. Оглянись вокруг. Посмотри на парней в конце-то-концов!  Мы все здесь - беглые, за лесом нас ждут кого кирка, а кого виселица. Я не говорю о тебе: ты другой именно тем, что другой...

 - Все мы равны, как говорит нам Величавая...

 - Оставь Смерть, нашел кому в ноги кланяться!

 - Ей - кланяюсь. Перед нею все равны: и вор, и жрец, и шут. Кто, скатившись, пытается подняться и кто больше не шевелится - равны.

 - Так нужно трепыхаться, коль ей-то все равны?..

Заскрипела, разваливаясь, труха: то Хелль поднялся с пня и пошел к далекому костру мимо Бурелома. Прошел мимо, не глядя и только у самого края травоцветья бросил бесцветное:

 - Дурак.

Хелля встретили добрыми смешками: "Замолился, хлопец? Завтра молиться станешь! И нас помянуть не забудь!" Воин отшучивался, смеялся и глаза расплавленного серебра поигрывали бликами костра.

 - Что вам, братцы, сказочку?

 - Сказочку! – ответили веселым нестройным хором.

 - Небось, про героев, Величавую и Учеников ее отважных?

 - Про них. Вот проныра, сам все знаешь!

 - Знаю! - улыбался воин, - Да только больно интересно от самих услышать... А тех, какие тебе, мальчишка, любы, от меня не будет.

Мальчик, только что скользнувший к огоньку из тени, сжался и мигом вспомнил разговор в лесу, вскинул на Хелля глаза, вздрогнул, перехватив взгляд.

Издохшая радость. Смех - игра, неотличимая от жизни пляска Ее шелков в вымученном хороводе.  Счастье - пробитая птица, которую дети таскают по нищенской лачуге, играясь и представляя летящей ввысь на белоснежных крыльях. Дорога - ...

Хелль отвел глаза.

И потекла, разливая щекочущий ноздри аромат медов и патоки, переливаясь, третья сказка Хелля. И были в ней герои храбрые, девы прекрасные, друзья верные, враги благородные. Были честь и слово, клятвы и утраты, горькие слезы прощаний и сладость первой встречи. И всё было в третьей сказке Хелля, но только главного, сказанного в лесных сумерках под ликом разрубленных туч, мелькнувшего и скрывшегося во взгляде - не было.

И вряд ли могло в ней появиться: стараясь не слушать, но ловя переливы складной речи, забывались первая из сказок и вторая, сказанная одному, другим же ставшая услышана.

И только Бурелом да мальчик не глядели в завораживающие глаза цвета серебра, горящие весельем, а, глядя на других, видели, как строчка за строчкой сгорают страницы. 

"Цена"

Мало кто из нас задумывается о том, как же мы все-таки любим жизнь, какой бы она не была. И уж совсем немногие задумываются, как дорога жизнь другого, пусть и не человека, живого существа, способного мыслить, чувствовать и умирать.

Тот маленький котенок, сидящий в коробке среди другого мусора, очень хотел жить. Он плакал, скреб маленькими лапками картонные стенки своей тюрьмы. Ему было холодно, страшно и почему-то очень обидно. Еще вчера он лежал на мягком одеяле, а затем те руки, что всегда давали ему теплое молоко, положили в корзину и принесли сюда.

Он еще долго слышал скрип снега под ногами уходившего хозяина, а затем и этот звук стих. Котенок огляделся. Далеко над ним нависло темное небо. Холодные звезды равнодушно смотрели на маленькое существо в ледяных лабиринтах зимнего города.

За ним вернутся, обязательно вернутся! Его не могли бросить! Человек, подаривший ему дом, просто не мог оставить здесь своего друга!

Шли часы и звезды скрылись за пришедшими им на смену тучами, а его друг не появлялся.

Спрятался? Играет? Но ведь это не весело! Он замерз!

Но вместо шагов и смеха появились голод и снег.

Постепенно он понимал правду – за ним не вернутся.

Ушли.

Бросили.

Умирать.

По асфальтированной дороге, надвинув на глаза шапку и забросив за спину потертый рюкзак, шел юноша. Зажигая сигарету и глядя на светлеющее небо, мысленно он был далеко от этого двора. Внезапно он остановился. Послышалось?

Котенок радостно завозился в своей коробке. Еще бы - за ним вернулись! Что только он е выдумал себе за это время! Теперь ему было стыдно за свои мысли. Разве можно сомневаться в друзьях?

Парень подошел ближе и наклонился над коробкой, стоящей возле горы всякого хлама. Увидев малыша, он присвистнул и протянул руку, дав себя понюхать.

Нет, это был не Хозяин. Значит, он все-таки не вернется? Котенок мяукнул. Он просил о помощи, ведь ему очень хотелось жить.

Парень огляделся. Кто мог оставить этот пушистый шарик на помойке? Серый пушистый комок жалобно мяукнул, не сводя глаз с лица человека. И сколько всего отражалось в этих глазах…

Юноша поднялся и пожал плечами, ободряюще улыбнулся котенку и продолжил путь. Если бросили – мысленно сказал он, - значит надо или вернуться. А если нет… Что-то кольнуло в груди.

Второй раз за свою короткую жизнь слыша затихающие шаги, котенок потерял надежду. Он заплакал, как плакал бы человеческий ребенок, брошенный родителями, и не знающий дороги домой.

По той злополучной дороге шла женщина, неся в руках две тяжелые сумки. Она устала, а до дома было еще далеко. Как хотелось сейчас сесть и отдохнуть на скамейке, а потом с новыми силами преодолеть оставшийся путь! Но ведь тогда и до дома она доберется позже, чем могла бы. Окинув пустынный двор смиренным взглядом, она покрепче взяла сумки и сделала несколько шагов.

Кто-то звал на помощь. Женщина скорее почувствовала этот отчаянный призыв, чем услышала плач в картонной коробке.

Она без интереса смотрела на кучу досок и строительных мешков с отходами,  скинутых возле мусорного бака. Нет, ну неужели так сложно соблюдать чистоту? Ведь покидали рядом, чуть-чуть до бака не донесли!

Все еще возмущаясь этому явлению, женщина покрепче сжала ручки сумок и решительным шагом пошла дальше. Путь был совсем не близкий…

Котенок завозился. Его услышали, но почему не помогли? Разве так сложно вытащить его отсюда и согреть? Нет. Но тогда почему он еще здесь и никто не пришел на помощь? Он не понимал их – юношу и того-кого-не-видел. Не понимал он и человека оставившего его умирать, но не мог осуждать Хозяина, заменившего ему всех.

По асфальтированной дорожке брела голодная дворовая собака. Она уже давно не осуждала людей, но до сих пор помнила своего Хозяина, игравшего с ней в детстве и однажды привязавшего на незнакомой улице. Тогда он тоже не вернулся.

Она подошла к куче мусора, где надеялась найти что-нибудь съедобное и, услышав шорохи, осторожно сунула голову в коробку.

Два существа, оставленные теми, кому они больше всего верили. Брошенные теми Хозяевами, без которых жизнь не имела смысла поняли беду другого лучше, чем друг друга женщина и юноша, проходившие здесь утром.

Собака тихо заскулила и привалилась к коробке боком, пытаясь согреть маленькое, но столь близкое ей создание.

Котенок больше не плакал, не кричал. Вокруг был все тот же холод, все тоже равнодушие. Так зачем звать, если тебе не захочет помочь никто кроме тех, кто сам испытал твои чувства?

Его мысли снова и снова возвращались к человеку. Может ли он представить себе, каково лежать здесь и умирать? Ведь он наверняка сидит сейчас в теплой комнате и не вспоминает о своем друге. Уже забыл?

Нет, в Хозяине нельзя сомневаться. Если в Нем сомневаться, осуждать, не верить, то тогда где правда? Не в этих же сугробах, да?

По асфальтированной дороге шла девушка. Дыша на замерзшие руки, она поравнялась с кучей мусора, когда на дорогу выскочила крупная дворняга и настороженно вгляделась в замершего человека. Но как оказалось, боятся было нечего – собака вполне мирно вильнула хвостиком и громко тявкнула. Снова вгляделась в человека, но теперь скорее выжидательно.

Свалявшийся мех, потерявшая всякий блеск шерсть, висящая кожа, ребра, которые можно было без труда сосчитать с десяти шагов и глаза. Умные, всё понимающие, в которых мир отражался таким, каким он, наверное, и был на самом деле.

Собака пошла к коробке, то и дело останавливаясь, словно боялась потерять девушку. Пожалев ее, когда-то имевшую хозяев, а теперь стоящую здесь, тощую и голодную, та подошла к коробке, ожидая увидеть таких же голодных щенков.

При виде замерзшего котенка, что-то сжалось у нее в груди. Пушистый серый комок тихо жалобно мяукнул – он уже не ждал помощи, он просто хотел жить.

Вечером девушка копала яму в том дворе. Рядом на снегу лежал свернутый старый шарф. В глазах девушки блестели слезы. К ней подошла собака и легла рядом. В одном месте из-под белого шарфа была видна серая лапка. Снег, перемешанный с землей, упал на эту лапку и больше не  растаял, словно сказав: «А ведь он тоже хотел жить».

Единожды и безвозвратно утеряв один фанф по горячо любимой "Легенде" не хочу терять второй. Практика показывает: лучшая методика их спасения - сохранялка в блоге.

... Вот до чего беднягу мерзавка муза довела (с)...

Даже не  проект, а скорее зарисовка с возможным последующим проброжением.

Рабочее название: Агенство "Орочи".

Рабочее название клочка-зарисовки: "Увольте некроманта!"

Кратко:

Чем заняться, если вы - молодой некромант, играть в карты с которым боится даже самая удачливая нежить? Или маг без работы, прописки и места жительства? Или взбаломошенная девица с рыже-зелеными волосами и ретивым нравом?

Ан Анадель, Дерон и Арабелль дадут ответ - ваш путь лежит в агенство "Орочи"! Обезвредить разбушевавшуюся нечисть, найти пропавший амулет или сжить со свету слишком близких родственников - эти ребята знают свою работу.

Но вот о том как они ее выполняют не знает никто другой...

Читать дальше "Увольте некроманта!"

Комментарий автора от 29.03.2010.

Это был первый опыт в жанре фэнтези, который уже намного позже стал для меня основным. Всего лишь один обыкновенный ночной сон: отважная воительница во всем блеске своей не угасающей славы, лошадь, ставшая за годы странствий ближе любого из людей, давний соперник и неизвестное поместье, где ее что-то ожидает - обыкновенная сказка о долге и дружбе, доблести и чести, добрый месяц запечетлеваемая на страницах тетради под зеленой обложкой. А вот существует ли для героини, Последней Надежды, долг, доблесть, честь и дружба?

Обыкновенная сказка, обыкновенная гордость за то, что смогла довести задумку до финала и выдержать сюжет, пусть это не роман, да и не претендует на такое звание моя "Песнь".

После успешного написания планировалось еще два рассказа на белооборотническую тему: "Санкерские Каратели", история об охотниках на мелкие нежитевидные непотребства Рике и Ристран, и "Афрэ" - эпизод из жизни талантливого вора Элина Лиса и указании выкрасть из-под носов королевских гвардейцев и самого принца Райана Санкерского древний свиток, сохранивший в своих строках единственный способ покончить с проклятием Белого Оборотня (развитие сюжета показало, что можно нарваться не только на гвардейцев, ворюгу-конкурентку и самого Оборотня, но и на Санкерских Карателей. Если срезать кошелек у Рика, разумеется ^ ^' ). Однако они так и не были доведены до слов "Конец истории".

А "Песнь" есть, ее я вам и представляю!

"Читается в некоторых моментах тяжело, а так понравилось...даже интересно стало, что было и что будет...Пиши дальше!! Читатели всегда найдутся!" (с) человек под ником Алыча. До сей поры эта оценка Первой Главы "Песни" дороже иных отзывов и считается моим девизом.
Пиши - читатели всегда найдутся!
 

  "Песнь о Элоне". Читать...