Посвящается Ксении Степановой,

которую когда-то заинтересовали быт

и нравы жрецовой общины =)

Не счесть моих ликов,

Не счесть воплощений.

Предсмертный твой крик я

И стон наслажденья.

© «Последнее Испытание» -

 «Изида под Покрывалом».

К’Харта-арца хита миаат эл.

(Мастерам меча страсти не в наказ)

©Третий свиток Величавой.

Голос Величавой

P.S. вторым вариантом названия было "Выбор Веры", первоначальным "К’Харт-арцер", что со жрецового наречия переводится как "Мастер меча". Своеобразный prequel к "Трем сказкам жреца Хелля". 18 789 символов.

"Мастерам меча страсти не в наказ. Читать."

Три сказки жреца Хелля.

От автора: и в чем же, по-вашему, заключалась третья сказка Хелля?

Вокруг костра в глухой чаще редко собирается честной народ. Вот и теперь все сидящие как на подбор были люди лихие.  "Тать лесной!" - смеясь, называли они друг друга. Старые шпаги, сабли, ножи и даже топоры - для таких всё сгодится в известное дело.

 - Не томи, Хелль! Где там твоя сказочка?

Хелль откинул за спину длинные каштановые волосы, собранные в конский хвост. Бывший воин Забытого Храма даже доспехи носил свои, а уж от оружия в пору было шарахаться с молитвой на устах. Да и вообще, сжечь бы Хелля на костре, проклятого-не проклятого, да слишком рассказывает хорошо...

 - Ладно. Слушайте. На чем остановились?

Глаза слушателей заблестели. Кто мог ожидать от простых отбившихся от государевых полков солдат и беглых каторжников, собравшихся в шайки по всему тракту Западного леса такого восторга от сказок? Детских, простых? 

А все ли в них было сказкой детской и простой - один лишь Забытый Храм знает.

 -... и повелела Светлейшая и Величавая: "Трое вас, слуг моих, детей моих, и учеников моих". Преклонили Жрецы Забытого, а тогда известного и знатного Храма, колени пред богинею своей. "Воля твоя - закон наш", - отвечают, - "по нему и жить станем". Простерла Светлейшая и Величавая руки над головами их и вновь заговорила: "Ты, Первый, иди к людям и неси свет моих знаний словами уст своих. И да станет именем твоим Знание. Ты, Второй, иди в даль туманную и учи знанию моему желающих познать сокрытое, но твердых духом, и да станет именем твоим Таинство. А ты, третий, поди прочь с глаз моих, ибо удел твой - кара, оружие - смерть, а имя - пеплом сокрытый вереск. Не наказуемо топтать землю нашу, наказуемо идти против воли ее умирающей. Так иди, третий, и карай, умирая и рождаясь умертвляя....

Бывший жрец-колдун подтолкнул своего приятеля, мальчишку лет тринадцати:

 - И где ж я енто слышал, а? Заладил Хелль про спасение, кары всякие, да богинь своих величайших...

 - Ты слушай, а не думай! - от этой "сказочки" мурашки пробежали по спине. А Хелль? Услышал или нет? Уж слишком жутким казался воин в такие посиделки у костра. Говорит об Учениках проклятых, а глазищи-то - серебро расплавленное! - даже не сверкнут. Как будто сам эту богиню видел, а речи до того заучены, что слышать их противно.

Хелль тем временем осекся и задумался о чем-то своем. Несколько минут слушатели ждали: забыл рассказчик, мысль ускользнула - но вскоре зашевелились.

 - Эй, храмовский, чего замолчишь?

Хелль вздрогнул и трижды моргнул. Обвел всех присутствующих взглядом, и вдруг встал:

 - Да нет... Давайте-ка все спать!

Разбойники недовольно  загомонили в спину уходящему к ручью воину. То там, то здесь слышалось: "Вот пакость-то какая! Говорю тебе: забыл он, а признаться не хочет..."; "Помнит, помнит! Просто Аир, прилужик храмовский, заболтал, а Хелль услышал. Оно понятно: веры разные. Забытый Храм - Смерти поклонялись, а потом пришли колдуны и выжгли их требища подчистую. Забытые все гонимы тогда были, государишко указал и подписал: не нужны такие. А сейчас Храм колдунов - сами проклятый на проклятом. Уж не поймешь, кто хуже был: Забытые жертву приносили или колдуны кровь требуют".

Мальчик поспешно отвернулся: то Хелль вдруг остановился и снова оглядел присутствующих. Хмыкнул, покачал головой, и пошел дальше.

И снова зашепталось-закачалось: "Странный он какой-то..."

На следующее утро только и разговоров было о купеческом обозе, что должен был пройти теми местами через круг солнца и луны.

Командир, Буреломом прозванный, места себе не находил: то усмехался в густые черные усы, то хмурился на южные тучи, а пару раз подходил к Хеллю и тихо, вполголоса с ним заговаривал. Хелль вглядывался в небо, свистел что-то по-птичьи, но отвечал невпопад, без интереса. 

Бурелом покрывался багровыми пятнами, шипел парню на ухо, но тот словно не видел злости главаря.

И только много позже, под вечер, услышал мальчишка обрывок разговора.

После ужина все по обыкновению стали сходиться к сказке.

 - Где ж он? - спрашивали «тати», не видя жилистой фигуры, - Иди-ка, парень, поищи нашего Хелля!

Обрадованный юнец ласточкой вспорхнул с пня и углубился в лес к ручью. Где же тому быть-то?

Там и нашел, испуганно вжавшись в древесный ствол, не видя их, но слыша каждое слово...

 -... иль души в тебе нет, проклятый? Молчишь. Так значит прав я, Хелль?

 - Тебе не ведомо, а мне ли отвечать? Тогда скажи мне, зачем каждый вечер  я сажусь у этого костра. Не знаешь? Не во мне, Буреломом названный, души нет, не в тебе. Не в них, Учениках и Величавых. В ком? Молчишь... «И слепы души обреченных: мечась, порождают они горести и напасти; сдавшись же, рождают трусость и бесчестье». И каждый верит, что, мол, на роду написано одному побежденным быть, другим - рабами без прав и слова, а третьему вкушать меды из чаши Величавой. И нет в них желания хоть разочек трепыхнуться. Так умирают: кто в бою с придуманной самим же честью, кто в кандалах с кровавым кашлем и исполосанным хребтом, а кто в неге и победах. И все считают - сделали. 

 - Ты меня знаешь, я не мудрец какой. Но скажи мне не со слов своих проклятых, которые уже в глотке сели, а так, как ты сам видишь: в чем Дорога? Ясный день, что она у всех разная! Легко говорить о ней сидя на пеньке. А ты мне скажи сам, своими: все рождаются в боли и умирают в боли. В грязи, в золоте - не важно. Оглянись вокруг. Посмотри на парней в конце-то-концов!  Мы все здесь - беглые, за лесом нас ждут кого кирка, а кого виселица. Я не говорю о тебе: ты другой именно тем, что другой...

 - Все мы равны, как говорит нам Величавая...

 - Оставь Смерть, нашел кому в ноги кланяться!

 - Ей - кланяюсь. Перед нею все равны: и вор, и жрец, и шут. Кто, скатившись, пытается подняться и кто больше не шевелится - равны.

 - Так нужно трепыхаться, коль ей-то все равны?..

Заскрипела, разваливаясь, труха: то Хелль поднялся с пня и пошел к далекому костру мимо Бурелома. Прошел мимо, не глядя и только у самого края травоцветья бросил бесцветное:

 - Дурак.

Хелля встретили добрыми смешками: "Замолился, хлопец? Завтра молиться станешь! И нас помянуть не забудь!" Воин отшучивался, смеялся и глаза расплавленного серебра поигрывали бликами костра.

 - Что вам, братцы, сказочку?

 - Сказочку! – ответили веселым нестройным хором.

 - Небось, про героев, Величавую и Учеников ее отважных?

 - Про них. Вот проныра, сам все знаешь!

 - Знаю! - улыбался воин, - Да только больно интересно от самих услышать... А тех, какие тебе, мальчишка, любы, от меня не будет.

Мальчик, только что скользнувший к огоньку из тени, сжался и мигом вспомнил разговор в лесу, вскинул на Хелля глаза, вздрогнул, перехватив взгляд.

Издохшая радость. Смех - игра, неотличимая от жизни пляска Ее шелков в вымученном хороводе.  Счастье - пробитая птица, которую дети таскают по нищенской лачуге, играясь и представляя летящей ввысь на белоснежных крыльях. Дорога - ...

Хелль отвел глаза.

И потекла, разливая щекочущий ноздри аромат медов и патоки, переливаясь, третья сказка Хелля. И были в ней герои храбрые, девы прекрасные, друзья верные, враги благородные. Были честь и слово, клятвы и утраты, горькие слезы прощаний и сладость первой встречи. И всё было в третьей сказке Хелля, но только главного, сказанного в лесных сумерках под ликом разрубленных туч, мелькнувшего и скрывшегося во взгляде - не было.

И вряд ли могло в ней появиться: стараясь не слушать, но ловя переливы складной речи, забывались первая из сказок и вторая, сказанная одному, другим же ставшая услышана.

И только Бурелом да мальчик не глядели в завораживающие глаза цвета серебра, горящие весельем, а, глядя на других, видели, как строчка за строчкой сгорают страницы.