История встречи с лютнистом, записанная в непогоду.

"Порою дальняя дорога бывает к странникам жестока!

Не в силах одолеть напасть - метель подобно оголодавшей волчице впивалась в незащищенное лицо, я был вынужден свернуть с намеченного пути и направить коня к огням придорожного жилья, хотя скорое послание как неистовое пламя Светлой и Величавой обжигало сердце.

Вскоре я поравнялся с указателем. На изъеденной ветрами стальной пластине проступали буквы: "Пхес".

Снежный покров сокрыл всю бедность этого селенья, но не мог совсем избавить от ощущения ее присутствия. Она дремала в заметенных провалах прогнивших крыш,  напевала колыбельную скрипящим половицам, след в след ступала за тощей дворовой псиной - единственной вышедшей на встречу тварью. Без лая пес смотрел не на меня - сквозь с отстраненностью умирающего, видя перед собой живого. Свалявшаяся шерсть тяжело вздымалась на впалых боках, а из очей бессловесной псины смотрели голод и смиренность перед неизбежным.

Мой конь прошел три десятка шагов, когда я обернулся. Пёс всё так же стоял посреди белоснежного покрывала, а невидящий взгляд словно в ожидании кого-то был направлен на дорогу к Пхесу.

Вывески трактира я не разглядел, но оттуда яснее всяких знаков тянуло горячей стряпней. На шум из дверей выскочил мальчишка, схватил поводья и увел уставшего коня за здание в конюшню. Еще раз оглянувшись, но не найдя глазами пса, я потянул дверь на себя и погрузился в обволакивающее тепло горящего очага.

В зале помимо меня сидело еще четверо. Двое из них что-то живо обсуждали за дальним столом, третий, краснолицый с опухшими глазами, топил неизвестную горечь в перебродившем разбавленном вине, а четвертый поначалу и вовсе не привлек моего внимания.

Невысокий и худой, рыжеволосый, он сидел у самой стойки, вполголоса болтая с хозяйкой заведения - немолодой уже полной женщиной. На коленях у него лежала лютня.

"Певец" - с уважением заключил я, присаживаясь рядом. Быстрый взгляд серо-зеленых глаз - и лютнист подвинулся.

 - Сильна ли непогода? - певуче спросил он, стоило мне закончить трапезу.

 - Клянусь всеми ветрами, давно не видел я такого снегопада! Дорогу занесло и теперь и на ночь глядя вряд ли можно найти путь. 

  - Скорее уж снег станет могилой, чем Светлая и Величавая откроет свои тропы, - с грустью ответил юноша и я понял, что он так же был загнан сюда разыгравшейся стихией.

Несколько минут мы молчали, думая каждый о своем. Я - о скором поручении короля доставить его указ в пригорный край, о своей невесте, которая с тревогой и тоскою смотрела сейчас за резное оконце. Как согревала мою душу прядь ее волос у сердца!

Рука дернулась к величайшему сокровищу, и тут певец, должно быть тайком наблюдавший за мной всё это время, поднял смеющиеся глаза и спросил:

 - Быть может, песня согреет ваше истерзанное сердце?

Не дожидаясь ответа, проворные пальцы певца пробежали по трепещущим струнам и нежные голоса их наполнили залу.

Простые звуки ложились на каждое движенье руки лютниста, но заставляли сдерживать детский восторг. Вот она, Музыка, рождалась предо мною, угасая в тлеющих угольках и красноватых сполохах огня! То тише, то громче, звеня под самым потолком и уходя в подвалы, будя надежды и тревоги. И повинуясь ей, я снова в мыслях своих потянулся к невесте, за тысячу лиг отсюда следящей за пустой дорогой.

А с Музыкой сливалась Песня.

Я сдержал вздох. Лютнист пел нам не о любви, грусти или разлуке, пел он и не о войне, не о погибших героях, оплаканных друзьями. Простые слова ложились на звон встречающейся стали, а в ней, заглушенные, но незаглушимые, звучали крики матерей, потерявших своих сыновей.

Пораженный, я молча поднялся с места и, бросив трактирщице монету, не оглядываясь вышел вон.

У порога, заметенный снегом, лежал тот самый тощий пес. Снежные хлопья падали на холодный нос, чтобы больше не растаять.

В последствии судьба развела меня с моим другом, но ей же было желанно свести наши дороги вновь.

С той зимней ночи прошло больше двух лет. Я выполнил поручение короля, женился и у меня родился сын. Вместе с семьей я переехал подальше от границы, откуда все чаще и чаще приходили тревожные вести.

Теперь его величество снова желал видеть своего покорного слугу. С оружейным обозом, идущим в приграничье, где состоялось первое потрясшее всех сражение, я отбыл из города, когда совсем недалеко впереди увидел знакомые рыжие вихры и лютню. В изумлении я поравнялся с лютнистом и со смесью непонимания уставился на притороченный к луке седла меч.

 - Куда же ты идешь? Обоз движется в приграничье! Там война! - воскликнул я.

Лютнист потупился и отрывисто бросил:

 - Знаю.

А я только сейчас увидел короткий шрам на правой щеке и материнский плач, застывший в его глазах.

Он умер в первом же случайном столкновении, безоглядно бросившись под стрелы. И когда одна из них со свистящим всхрипом вошла ему в грудь, я оставался рядом.

До самого рассвета мой друг, имени которого я не знал, боролся с подходящей смертью.

И последними словами, выскользнувшими из холодеющих губ, были: "Ты знаешь, а ведь я так и не сумел ее услышать".

Я не знал его имени. Не знали его остальные, прозвав веселого попутчика просто: Лютнист.

Некому было донести эту весть до его дома, но некому было забыть крик матери, потерявшей сына, певшего в таверне посреди ночной метели о том, чего так и не смог услышать".