Посвящается Ксении Степановой,

которую когда-то заинтересовали быт

и нравы жрецовой общины =)

Не счесть моих ликов,

Не счесть воплощений.

Предсмертный твой крик я

И стон наслажденья.

© «Последнее Испытание» -

 «Изида под Покрывалом».

К’Харта-арца хита миаат эл.

(Мастерам меча страсти не в наказ)

©Третий свиток Величавой.

Голос Величавой

P.S. вторым вариантом названия было "Выбор Веры", первоначальным "К’Харт-арцер", что со жрецового наречия переводится как "Мастер меча". Своеобразный prequel к "Трем сказкам жреца Хелля". 18 789 символов.

"Мастерам меча страсти не в наказ. Читать."

Вызов Келледдона Бекуны

Мне говорили:

"Слава и совесть тебе изменят,

А сила и власть всегда победят!"

Учили не слушать советчиков хор,

Не видеть слепящий блистательный Двор,

Учили выигрывать проигранный бой.

Учили сжать зубы и рваться вперед,

Ведя за собою в последний поход,

Учили быть лучшим из высшего круга,

Чтоб принц никогда не испробовал плуга.

Никто не спросил моего позволенья...

Быть может, хотел я не трона-короны,

А быть самым лучшим из магов Героны?

Какое вам дело до глупых мальчишек!

Я - ваш ученик, внявший всем наставленьям.

И только, что взялся с другого конца...

Теперь же боритесь с исчадием Зла!

Магу

Пропасть-вечность под стопою -

Я сдаюсь друзьям без боя.

Хруст помоста под ногами -

И мольба Пресветлой Длани.

Рассеченная скула -

Жар толпы спалит дотла.

Я боюсь, я не скрываю!.. -

Что с того?

                                 Долги я знаю.

25.01.2010 21:17

История встречи с лютнистом, записанная в непогоду.

"Порою дальняя дорога бывает к странникам жестока!

Не в силах одолеть напасть - метель подобно оголодавшей волчице впивалась в незащищенное лицо, я был вынужден свернуть с намеченного пути и направить коня к огням придорожного жилья, хотя скорое послание как неистовое пламя Светлой и Величавой обжигало сердце.

Вскоре я поравнялся с указателем. На изъеденной ветрами стальной пластине проступали буквы: "Пхес".

Снежный покров сокрыл всю бедность этого селенья, но не мог совсем избавить от ощущения ее присутствия. Она дремала в заметенных провалах прогнивших крыш,  напевала колыбельную скрипящим половицам, след в след ступала за тощей дворовой псиной - единственной вышедшей на встречу тварью. Без лая пес смотрел не на меня - сквозь с отстраненностью умирающего, видя перед собой живого. Свалявшаяся шерсть тяжело вздымалась на впалых боках, а из очей бессловесной псины смотрели голод и смиренность перед неизбежным.

Мой конь прошел три десятка шагов, когда я обернулся. Пёс всё так же стоял посреди белоснежного покрывала, а невидящий взгляд словно в ожидании кого-то был направлен на дорогу к Пхесу.

Вывески трактира я не разглядел, но оттуда яснее всяких знаков тянуло горячей стряпней. На шум из дверей выскочил мальчишка, схватил поводья и увел уставшего коня за здание в конюшню. Еще раз оглянувшись, но не найдя глазами пса, я потянул дверь на себя и погрузился в обволакивающее тепло горящего очага.

В зале помимо меня сидело еще четверо. Двое из них что-то живо обсуждали за дальним столом, третий, краснолицый с опухшими глазами, топил неизвестную горечь в перебродившем разбавленном вине, а четвертый поначалу и вовсе не привлек моего внимания.

Невысокий и худой, рыжеволосый, он сидел у самой стойки, вполголоса болтая с хозяйкой заведения - немолодой уже полной женщиной. На коленях у него лежала лютня.

"Певец" - с уважением заключил я, присаживаясь рядом. Быстрый взгляд серо-зеленых глаз - и лютнист подвинулся.

 - Сильна ли непогода? - певуче спросил он, стоило мне закончить трапезу.

 - Клянусь всеми ветрами, давно не видел я такого снегопада! Дорогу занесло и теперь и на ночь глядя вряд ли можно найти путь. 

  - Скорее уж снег станет могилой, чем Светлая и Величавая откроет свои тропы, - с грустью ответил юноша и я понял, что он так же был загнан сюда разыгравшейся стихией.

Несколько минут мы молчали, думая каждый о своем. Я - о скором поручении короля доставить его указ в пригорный край, о своей невесте, которая с тревогой и тоскою смотрела сейчас за резное оконце. Как согревала мою душу прядь ее волос у сердца!

Рука дернулась к величайшему сокровищу, и тут певец, должно быть тайком наблюдавший за мной всё это время, поднял смеющиеся глаза и спросил:

 - Быть может, песня согреет ваше истерзанное сердце?

Не дожидаясь ответа, проворные пальцы певца пробежали по трепещущим струнам и нежные голоса их наполнили залу.

Простые звуки ложились на каждое движенье руки лютниста, но заставляли сдерживать детский восторг. Вот она, Музыка, рождалась предо мною, угасая в тлеющих угольках и красноватых сполохах огня! То тише, то громче, звеня под самым потолком и уходя в подвалы, будя надежды и тревоги. И повинуясь ей, я снова в мыслях своих потянулся к невесте, за тысячу лиг отсюда следящей за пустой дорогой.

А с Музыкой сливалась Песня.

Я сдержал вздох. Лютнист пел нам не о любви, грусти или разлуке, пел он и не о войне, не о погибших героях, оплаканных друзьями. Простые слова ложились на звон встречающейся стали, а в ней, заглушенные, но незаглушимые, звучали крики матерей, потерявших своих сыновей.

Пораженный, я молча поднялся с места и, бросив трактирщице монету, не оглядываясь вышел вон.

У порога, заметенный снегом, лежал тот самый тощий пес. Снежные хлопья падали на холодный нос, чтобы больше не растаять.

В последствии судьба развела меня с моим другом, но ей же было желанно свести наши дороги вновь.

С той зимней ночи прошло больше двух лет. Я выполнил поручение короля, женился и у меня родился сын. Вместе с семьей я переехал подальше от границы, откуда все чаще и чаще приходили тревожные вести.

Теперь его величество снова желал видеть своего покорного слугу. С оружейным обозом, идущим в приграничье, где состоялось первое потрясшее всех сражение, я отбыл из города, когда совсем недалеко впереди увидел знакомые рыжие вихры и лютню. В изумлении я поравнялся с лютнистом и со смесью непонимания уставился на притороченный к луке седла меч.

 - Куда же ты идешь? Обоз движется в приграничье! Там война! - воскликнул я.

Лютнист потупился и отрывисто бросил:

 - Знаю.

А я только сейчас увидел короткий шрам на правой щеке и материнский плач, застывший в его глазах.

Он умер в первом же случайном столкновении, безоглядно бросившись под стрелы. И когда одна из них со свистящим всхрипом вошла ему в грудь, я оставался рядом.

До самого рассвета мой друг, имени которого я не знал, боролся с подходящей смертью.

И последними словами, выскользнувшими из холодеющих губ, были: "Ты знаешь, а ведь я так и не сумел ее услышать".

Я не знал его имени. Не знали его остальные, прозвав веселого попутчика просто: Лютнист.

Некому было донести эту весть до его дома, но некому было забыть крик матери, потерявшей сына, певшего в таверне посреди ночной метели о том, чего так и не смог услышать".

По моему счетчику записей сия уже двухсотая. Значит, можно отвлечься от повседневной рутины)

"Двое"

Они застыли друг напротив друга. Молча, неподвижно, будто и не люди то, а камень без души.

Позади оставался пылающий город. Горящие улицы, обрушенные здания и оставленные людьми дома - победители и побежденные вместе задавались вопросами: зачем? Кому все это нужно? Остекленевший взгляд главнокомандующего -  пожалуй, единственного, кто еще мог вернуть солдатам веру - навеки затерялся в затянутых гарью небесах. Люди, защищавшие своё, не дали врагу пощады.

Рыцари короны на статных лошадях, гордое знамя королевского наследника - золотой сокол на синем небе, сверкающие острия наточенных клинков. Тихий шепот мальчонки, схватившегося за материнское платье:

 - Куда они идут, мама?

 - На войну, сынок, на войну.

Рыцарь, такой же, как и остальные, ловя восторженные взгляды малышни и полные слез молитвы остающихся, опустил забрало. У самых городских ворот его примеру последовали остальные. Королевский наследник - вельдерон по-старому - заставил коня подняться на дыбы  и что-то прокричал толпе и людям, а вслед за ним затрубили со стен боевые рога.

 - А они вернуться, мама?

 - Должны. Они нам обещали.

Толпа молчала. Все понимали - не вернутся. 

Пустошь пред городом усеяна телами, и только ржание раненой лошади, потерявшей своего хозяина, разносится в округе. Говорят, такие кони обучены искать владельца даже в рыночной толпе. Златотканый сокол качает изорванными крыльями на слабом ветерке. 

Они стояли друг напротив друга. Позади - война, впереди - бой. Один уже когда-то стал убийцей, продав свой меч за горсть пустого серебра, другой вот-вот им станет.

 - Не ждал, что встретишь меня здесь?

 - Не ждал. А ты гляжу, ничуть не удивлен?

 - Я уже устал всему удивляться. Но ни за какое золото миров я бы не поверил что ты продашь свой меч таким.

 - Таким? - усмешка кривит губы, - Каким? Наследник развязал войну. А ты вверил ему клятву.

 - Да какая теперь разница?

Они стояли друг напротив друга. Оба держали слово, оба сжимали клинки, оба выше всего святого ценили верность и приказ.

 - Вашего командира нашла хорошая стрела. Он мертв, я видел.

 - Наследник был выбит из седла и попал под копыта коням своих же рыцарей. Но мы клялись не им, забыл?

 - Мечтай, приятель. Я не предаю.

Позади был горящий город и все то, за что нельзя не мстить. Но за спинами обоих была другая жизнь, которую нельзя перешагнуть, отбросив, словно сломанную куклу. И в этой жизни были дома, солнце и яркие-яркие звезды в предрассветную пору. Учитель, взявший двух сирот на обучение, давший шанс начать свою жизнь снова. 

Рыцари короны на статных лошадях, гордое знамя короля - серебряный олень в золотом лесу, сверкающие острия наточенных клинков. Тихий шепот мальчишек, неотрывно глядящих на дорогу:

 - Куда они идут, Учитель?

 - Знамо дело, на войну.

 - На войну? Неужели она началась снова?

 Учитель отрывает изучающий взгляд от лотка с книгами и сдерживает усталый вздох:

 - Она не прекращалась. То загорается, то затухает и так длится год от года. Простые игры могучих королей. Когда-то было два маленьких королевства, которые росли и наконец, встретились на крошечном клочке земли по ту сторону Реки. Каждая оскалилась сотней маленьких клыков, но ни одна не отступила.

Рыцарь, такой же, как и остальные, ловя восторженные взгляды малышни, опустил забрало. У самых городских ворот его примеру последовали остальные. Король заставил вороного жеребца подняться на дыбы  и что-то прокричал толпе, а ему уже вторили боевые барабаны.

 Один из мальчишек откинул со лба золотую прядь волос, стряхнул пыль с рукава темноволосого второго и задал свой вопрос:

 - А что теперь на той земле, Учитель?

 - Пустыня, знамо дело. Земля выжжена огнем и вытоптана сапогами, а крови столько, что ничто живое не осмелится найти там свой приют и через сотню лет. Простые игры могучих королей.

Могучий король в последний раз покидал свой дворец. Его завернутое в шелк изрубленное врагами тело уцелевшие всадники принесли вместе с вестью о победе. Теперь уже мало кто помнил, как вельдерон поклялся омыть вражий берег ответной кровью. Могучий король был мертв, а игры, начатые им, продолжились, как только знамя выпало из ослабевших рук.

Они стояли друг напротив друга. Кровь, своя и чужая, пропитала доспехи из проклепанной кожи, покрывала лица и теперь уже не понять, чьи волосы злат колос на ветру, а чьи цвета крыла молодых грачей.

Есть только город, догорающий вдали, остро наточенная смерть и прошлое.

Есть только клятвы, враг и блеклый росчерк стали, устремившийся навстречу.

А прошлое... Зачем хранить в душе разбитых кукол?

Три сказки жреца Хелля.

От автора: и в чем же, по-вашему, заключалась третья сказка Хелля?

Вокруг костра в глухой чаще редко собирается честной народ. Вот и теперь все сидящие как на подбор были люди лихие.  "Тать лесной!" - смеясь, называли они друг друга. Старые шпаги, сабли, ножи и даже топоры - для таких всё сгодится в известное дело.

 - Не томи, Хелль! Где там твоя сказочка?

Хелль откинул за спину длинные каштановые волосы, собранные в конский хвост. Бывший воин Забытого Храма даже доспехи носил свои, а уж от оружия в пору было шарахаться с молитвой на устах. Да и вообще, сжечь бы Хелля на костре, проклятого-не проклятого, да слишком рассказывает хорошо...

 - Ладно. Слушайте. На чем остановились?

Глаза слушателей заблестели. Кто мог ожидать от простых отбившихся от государевых полков солдат и беглых каторжников, собравшихся в шайки по всему тракту Западного леса такого восторга от сказок? Детских, простых? 

А все ли в них было сказкой детской и простой - один лишь Забытый Храм знает.

 -... и повелела Светлейшая и Величавая: "Трое вас, слуг моих, детей моих, и учеников моих". Преклонили Жрецы Забытого, а тогда известного и знатного Храма, колени пред богинею своей. "Воля твоя - закон наш", - отвечают, - "по нему и жить станем". Простерла Светлейшая и Величавая руки над головами их и вновь заговорила: "Ты, Первый, иди к людям и неси свет моих знаний словами уст своих. И да станет именем твоим Знание. Ты, Второй, иди в даль туманную и учи знанию моему желающих познать сокрытое, но твердых духом, и да станет именем твоим Таинство. А ты, третий, поди прочь с глаз моих, ибо удел твой - кара, оружие - смерть, а имя - пеплом сокрытый вереск. Не наказуемо топтать землю нашу, наказуемо идти против воли ее умирающей. Так иди, третий, и карай, умирая и рождаясь умертвляя....

Бывший жрец-колдун подтолкнул своего приятеля, мальчишку лет тринадцати:

 - И где ж я енто слышал, а? Заладил Хелль про спасение, кары всякие, да богинь своих величайших...

 - Ты слушай, а не думай! - от этой "сказочки" мурашки пробежали по спине. А Хелль? Услышал или нет? Уж слишком жутким казался воин в такие посиделки у костра. Говорит об Учениках проклятых, а глазищи-то - серебро расплавленное! - даже не сверкнут. Как будто сам эту богиню видел, а речи до того заучены, что слышать их противно.

Хелль тем временем осекся и задумался о чем-то своем. Несколько минут слушатели ждали: забыл рассказчик, мысль ускользнула - но вскоре зашевелились.

 - Эй, храмовский, чего замолчишь?

Хелль вздрогнул и трижды моргнул. Обвел всех присутствующих взглядом, и вдруг встал:

 - Да нет... Давайте-ка все спать!

Разбойники недовольно  загомонили в спину уходящему к ручью воину. То там, то здесь слышалось: "Вот пакость-то какая! Говорю тебе: забыл он, а признаться не хочет..."; "Помнит, помнит! Просто Аир, прилужик храмовский, заболтал, а Хелль услышал. Оно понятно: веры разные. Забытый Храм - Смерти поклонялись, а потом пришли колдуны и выжгли их требища подчистую. Забытые все гонимы тогда были, государишко указал и подписал: не нужны такие. А сейчас Храм колдунов - сами проклятый на проклятом. Уж не поймешь, кто хуже был: Забытые жертву приносили или колдуны кровь требуют".

Мальчик поспешно отвернулся: то Хелль вдруг остановился и снова оглядел присутствующих. Хмыкнул, покачал головой, и пошел дальше.

И снова зашепталось-закачалось: "Странный он какой-то..."

На следующее утро только и разговоров было о купеческом обозе, что должен был пройти теми местами через круг солнца и луны.

Командир, Буреломом прозванный, места себе не находил: то усмехался в густые черные усы, то хмурился на южные тучи, а пару раз подходил к Хеллю и тихо, вполголоса с ним заговаривал. Хелль вглядывался в небо, свистел что-то по-птичьи, но отвечал невпопад, без интереса. 

Бурелом покрывался багровыми пятнами, шипел парню на ухо, но тот словно не видел злости главаря.

И только много позже, под вечер, услышал мальчишка обрывок разговора.

После ужина все по обыкновению стали сходиться к сказке.

 - Где ж он? - спрашивали «тати», не видя жилистой фигуры, - Иди-ка, парень, поищи нашего Хелля!

Обрадованный юнец ласточкой вспорхнул с пня и углубился в лес к ручью. Где же тому быть-то?

Там и нашел, испуганно вжавшись в древесный ствол, не видя их, но слыша каждое слово...

 -... иль души в тебе нет, проклятый? Молчишь. Так значит прав я, Хелль?

 - Тебе не ведомо, а мне ли отвечать? Тогда скажи мне, зачем каждый вечер  я сажусь у этого костра. Не знаешь? Не во мне, Буреломом названный, души нет, не в тебе. Не в них, Учениках и Величавых. В ком? Молчишь... «И слепы души обреченных: мечась, порождают они горести и напасти; сдавшись же, рождают трусость и бесчестье». И каждый верит, что, мол, на роду написано одному побежденным быть, другим - рабами без прав и слова, а третьему вкушать меды из чаши Величавой. И нет в них желания хоть разочек трепыхнуться. Так умирают: кто в бою с придуманной самим же честью, кто в кандалах с кровавым кашлем и исполосанным хребтом, а кто в неге и победах. И все считают - сделали. 

 - Ты меня знаешь, я не мудрец какой. Но скажи мне не со слов своих проклятых, которые уже в глотке сели, а так, как ты сам видишь: в чем Дорога? Ясный день, что она у всех разная! Легко говорить о ней сидя на пеньке. А ты мне скажи сам, своими: все рождаются в боли и умирают в боли. В грязи, в золоте - не важно. Оглянись вокруг. Посмотри на парней в конце-то-концов!  Мы все здесь - беглые, за лесом нас ждут кого кирка, а кого виселица. Я не говорю о тебе: ты другой именно тем, что другой...

 - Все мы равны, как говорит нам Величавая...

 - Оставь Смерть, нашел кому в ноги кланяться!

 - Ей - кланяюсь. Перед нею все равны: и вор, и жрец, и шут. Кто, скатившись, пытается подняться и кто больше не шевелится - равны.

 - Так нужно трепыхаться, коль ей-то все равны?..

Заскрипела, разваливаясь, труха: то Хелль поднялся с пня и пошел к далекому костру мимо Бурелома. Прошел мимо, не глядя и только у самого края травоцветья бросил бесцветное:

 - Дурак.

Хелля встретили добрыми смешками: "Замолился, хлопец? Завтра молиться станешь! И нас помянуть не забудь!" Воин отшучивался, смеялся и глаза расплавленного серебра поигрывали бликами костра.

 - Что вам, братцы, сказочку?

 - Сказочку! – ответили веселым нестройным хором.

 - Небось, про героев, Величавую и Учеников ее отважных?

 - Про них. Вот проныра, сам все знаешь!

 - Знаю! - улыбался воин, - Да только больно интересно от самих услышать... А тех, какие тебе, мальчишка, любы, от меня не будет.

Мальчик, только что скользнувший к огоньку из тени, сжался и мигом вспомнил разговор в лесу, вскинул на Хелля глаза, вздрогнул, перехватив взгляд.

Издохшая радость. Смех - игра, неотличимая от жизни пляска Ее шелков в вымученном хороводе.  Счастье - пробитая птица, которую дети таскают по нищенской лачуге, играясь и представляя летящей ввысь на белоснежных крыльях. Дорога - ...

Хелль отвел глаза.

И потекла, разливая щекочущий ноздри аромат медов и патоки, переливаясь, третья сказка Хелля. И были в ней герои храбрые, девы прекрасные, друзья верные, враги благородные. Были честь и слово, клятвы и утраты, горькие слезы прощаний и сладость первой встречи. И всё было в третьей сказке Хелля, но только главного, сказанного в лесных сумерках под ликом разрубленных туч, мелькнувшего и скрывшегося во взгляде - не было.

И вряд ли могло в ней появиться: стараясь не слушать, но ловя переливы складной речи, забывались первая из сказок и вторая, сказанная одному, другим же ставшая услышана.

И только Бурелом да мальчик не глядели в завораживающие глаза цвета серебра, горящие весельем, а, глядя на других, видели, как строчка за строчкой сгорают страницы. 

... Вот до чего беднягу мерзавка муза довела (с)...

Даже не  проект, а скорее зарисовка с возможным последующим проброжением.

Рабочее название: Агенство "Орочи".

Рабочее название клочка-зарисовки: "Увольте некроманта!"

Кратко:

Чем заняться, если вы - молодой некромант, играть в карты с которым боится даже самая удачливая нежить? Или маг без работы, прописки и места жительства? Или взбаломошенная девица с рыже-зелеными волосами и ретивым нравом?

Ан Анадель, Дерон и Арабелль дадут ответ - ваш путь лежит в агенство "Орочи"! Обезвредить разбушевавшуюся нечисть, найти пропавший амулет или сжить со свету слишком близких родственников - эти ребята знают свою работу.

Но вот о том как они ее выполняют не знает никто другой...

Читать дальше "Увольте некроманта!"