Частный
дневник Автора

Многие в последнее время, говорят, что то, что я себе позволяю – неэтично. Иногда даже позволяют себе (себе, конечно, многое можно позволить! Говно - вопрос!) делать какие-то обобщения. Мол, есть, с их точки зрения, какая-то грань, которую нельзя переходить. Грань, за которой начинается сфера неэтичного. Terra incognita, блядь!
Это, конечно, всё заебись, но только я, подобно Лермонтову, всё никак что-то понять не могу (да и не обязан я этого понимать, право слово!), этичны ли были действия окружающих, послужившие причиной моих сегодняшних мыслей и чувств, которым я не хозяин, как, собственно, и никто из вас не хозяин мыслям и чувствам своим...

Иногда я думаю. Что Компьютер является самым гениальным изобретением Человека, ставящим его на одну ступень с Богом, а то и выше, во многом потому, что в основе его лежит двоичная система счисления. Подумайте сами. 0 и 1. «Да» и «нет». «Пустота» и «материя». «Хаос» и «порядок». «Бог» и «сатана». «Мужчина» и «женщина». «Жизнь» и «смерть».
На комбинациях этих двух составляющих можно не то, что построить мир, но даже его разрушить. Только непонятно, что делать с союзом «и». Это что-то третье? Или как? Вот, собственно, мир и разрушен...
Господин Урицкий опубликовал в журнале «Знамя» рецензию на мою книгу «Душа и навыки», куда вошли четыре моих предыдущих романа, которые опять-таки можно условно разделить на две группы: игровые построения, к каковому подвиду относятся «Душа и навыки» и «Космос» и, собственно говоря, правда-матка, изрядно сдобренная «горечью и желчью» в лице «Псевдо» и «Новых праздников».
За эту рецензию я очень благодарен Урицкому, хотя лично с ним незнаком. Существование этого, если хотите, эссе на тему меня позволяет мне же на презрительный вопрос: «А чего, мол, есть отзывы-то на твою книжку? Есть? Ну и интересно где, бля?» честно отвечать: «Да, есть. Вот в «Знамени» в том числе» и вкушать благоговейное молчание громом поражённых совков.
Но есть одно «но». Рецензия называется «Песня проигравшего». За «песню», конечно, большое спасибо, но вот за «проигравшего»... Не знаю. По-моему, вполне очевидно, что я не проигравший, а победитель.
Во всяком случае, для меня. А это главное.
Так что... поставьте мне «единицу»!


7 августа 2001 - 2 июля 2002

В апреле девяносто восьмого ко мне зашёл в гости нижегородский литератор Игорь Зайцев, с которым мы некогда учились в Литературном институте, в семинаре у товарища Киреева. (Киреев ещё впоследствии не взял у Лёши Рафиева в «Новый мир» его повестюгу, сказав, что экстремистских текстов они не печатают.)
То ли Зайцев тогда с женой приезжал, то ли в тот раз всё-таки был один, но факт тот, что до кучи неожиданно пришла Зубра. Мы допили с Зайцевым чай и зачем-то решили поехать к Вове в центр «Марс», где он и поныне работает преподавателем бас-гитары и завучем.
Надо сказать, что жизнь тогда уже текла достаточно быстро, но медленнее, чем сейчас. Посему четырёх месяцев, что мы с ним не общались, тихо занимаясь каждый своими делами, было достаточно, чтобы обрадоваться друг другу, то бишь за четыре месяца Вова успел от меня отдохнуть. Сейчас он не может от меня «отдохнуть» уже второй год и, наверное, не отдохнёт уже никогда, хоть они с Петей-клавишником очень помогли нам с А с переездом.
Тогда же было иначе. Мы с Зуброй застали Вову за игрой в пинг-понг. Играли они с Тотошей, которая являлась его ученицей и впоследствии стала его женой. Потом Вова стал играть с Зуброй, а я пиздеть со Светой (Света – это также настоящее имя Тотоши), поскольку не умею в пинг-понг. Через некоторое время Зубра куда-то делась с той же Тотошей, и мы с Вовой остались в комнате вдвоём.
Мы очень мило с ним попиздели минутки две-три ни о чём, но он вдруг перебил меня: «Подожди секунду! Мне надо принять... лекарство». Он полез куда-то в карман, достал какой-то пластмассовый пузырёк, открыл его, вынул оттуда чек в оберточной сигаретной бумаге, маленькую пластмассовую трубочку и чертилку, сделанную из сигаретной же пачки. В мгновение ока он вскрыл чек, украдкой поглядывая на меня (я действительно не отрывал глаз), зачерпнул на краешек сигаретной картонки чуть-чуть, на самом деле, не «белого», как его называют, а серовато-желтоватого порошка, начертил дорожку и... вынюхал. Затем довольно трогательно улыбнулся и сказал: «Я – наркоман». «Клёво. Приехали» – подумал я.
Вообще, когда люди садятся на героин в двадцать пять лет – это неспроста, как сказал бы Винни-Пух, если бы он был мной.
И вдруг мне нестерпимо захотелось
понять, что чувствует этот тогда довольно близкий мне человек. Может, это была его карма, и мне захотелось её разделить с ним только потому, что я оказался в ненужном месте в ненужное время. А может быть и моя. Может быть, это он её со мной разделил.
Я, не торопясь, докурил сигарету и сказал: «Дай мне тоже...»
Ну, конечно, для проформы Вова меня немного поотговаривал.

«...Я третий год как по кругу хожу!» – сказал наш новый сосед по палате восемнадцатилетний наркоман Петя своему лечащему врачу, как водится, аспиранту. Это была их первая, ознакомительная, беседа. Петя же продолжал:
«...Я водителем работал у отца в конторе, потом ещё таксистом полгода. Были деньги. Жили с девчонкой одной на съёмной квартире. Хорошая девчонка. На два года меня старше. Мы друг друга любили. Я полгода не кололся. А потом опять. Надоело всё. Зачем живу – не знаю. Никто не знает. Я работал не по чёткому графику. Как позвонят – тогда и выезжаю. А девчонка моя на работу уходила утром. Я несколько раз хотел передознуться сознательно. Брал грамм и сразу всё вмазывал. Но не получилось. Сначала темнота полная, а потом постепенно как всплываешь. Потом ломка. Ещё однажды, когда я с родителями опять жил, они мне какое-то лекарство купили, чтобы тягу снять и ломку тоже снимает (врач подсказал название), а если когда «держит» принимаешь, то наоборот сразу ломать начинает. А они не сказали. Они знали. Но не сказали. Думали, что я уже не торчу два месяца. Я принял, и меня как начало колотить. Я сказать ничего не могу, ужом вьюсь, а они не сразу поняли, в чём дело». «Завтра сдадите анализы» – сказал аспирант.
Через три дня он сообщил Пете, что у него СПИД. «Я знаю. Мне всё равно» – сказал Петя.
Он очень здорово улыбался. Так умеют только люди, а людей среди людей почти нет. Ещё он дважды выручил меня с сигаретами. У него откуда-то всегда был «L&M», и он подарил мне в трудные дни две пачки. Это когда я кровью харкал, и врачи, не врубившись, от чего это происходит, на всякий случай посоветовали мне поменьше курить. И матери тоже посоветовали, чтоб я поменьше курил. Она стала мне приносить «LD» раз в три дня. На улицу же меня не выпускали. А куда же это годится – 20 сигарет на три дня – когда я уже несколько лет выкуривал как минимум пачку в день! Даже Вова, когда я позвонил ему и в шутку пожаловался, что врачи рекомендуют мне бросить курить, сказал: «Ну это уж слишком!»
А Петя меня и вовсе два раза выручил.

Рапорт повелителя божественных внутренних ветров, старшего офицера внутренней авиации Максима Скворцова, командира эскадрильи имени Салавата Оливье Скворцова Максима Юрьевича.


По-моему, всё-таки именно 29-го декабря 2000 года у меня вышла книжка «
Душа и навыки », куда вошли четыре моих романа, расположенные строго в хронологическом порядке. Мол, путь, блядь. Дзэн, ёбтыть: «Псевдо», «Новые праздники», «Душа и навыки» и «Космос».
Эту довольно увесистую книгу в твёрдой серой обложке издал в своём «Автохтоне» Серёжа Соколовский. Год издания, естественно, был поставлен 2001 – хули там, два дня оставалось до тысячелетия нового! Вообще, это всё очень странная история. Расскажу вкраце, но по порядку. Читать далее

Сразу хочу сделать запоздалое предупреждение: я ничего не знаю о жизни и не имею ни прав, ни шансов на делание выводов. Я знаю только одно: в этом мире, как, впрочем, и в любом другом, никто не знает больше меня. Почему? Да потому что всё однохуйственно. Это истина в последней инстанции. Ещё я постоянно вру. В основном, сам себе. Как и все остальные живые несущества.
Мне очень скучно с людьми, у которых есть какие бы то ни было убеждения, а убеждения, как известно, есть у всех. Я не понимаю, как можно не понимать очевидной вещи, что убеждения – это такая же PR-фишка, придуманная в тайной канцелярИи небес. Нельзя позволять себе иметь убеждения, потому что как только человек приходит к каким-либо выводам и в чём бы то ни было убеждается, им становится настолько легко управлять, что настойчиво хочется ненавязчиво умереть со скуки.
Люди говорят – это, мол, ерунда. Да с чего вы это взяли? Люди говорят – это гениально. Да почему? Люди говорят – для того, чтобы «бу-бу-бу», надо «бу-бу-раз-бубу». Да с какой стати? Люди говорят тогда, что не бывает иначе. А вы всё видали, всё знаете, везде бывали? Люди говорят, мне это неинтересно. Ну неинтересно, и не выёбывайся тогда! Мало ли, что неинтересно мне! Люди говорят – это круто, это высший пилотаж. По сравнению с чем, позвольте вас спросить?!
Тогда, понимая, что Читать далее

Девушка Лена, секретарша частного охранного предприятия таможенного терминала «Останкинский», отвела нас на склад под эзотерические улюлюкиванья Вовы, который там работал уже полгода и в подходящий момент, как и обещал, условно мне свистнул.
Там мы подобрали мне форму: две пары чёрных штанов (летний и зимний варианты); чёрную и голубую рубашки с какой-то левой эмблемой данного ЧОПа; зимнюю куртку на меху; очень приличный чёрный свитер, в котором впоследствие было не стыдно появляться даже на вечеринках; беретик; зимнюю трикотажную шапочку и довольно хорошие, да к тому же симпатичные, ментовские ботиночки на шнурках. Я сгрёб всю эту кучу, распихал по двум целлофановым пакетам, и мы пошли к Вове-начальнику для получения дальнейших инструкций.
Вова-начальник подмигнул Вове-другу, и в довершение своего спича сказал: «Система наказаний у нас простая. Если что – бить будем рублём!». И мы вышли счастливые на улицу и пошли ко мне.
У нас было немного с собой, но поскольку ещё не пробило и полдня, нас только чуть-чуть подкумаривало, и мы решили оттянуть удовольствие и сделать всё в цивильных условиях.
Вмазавшись у меня в комнате, мы ещё и покурили травки и, откинувшись на спинку дивана, предались смелам мечтам о грядущей и повсеместной победе «Новых праздников». Послушали музыку. Как обычно, мою. Песня «Yellow субмарина» привлекла вовино внимание и впоследствие мы её тоже сделали уже с ансамблем. Припев там звучал так: Читать далее

Когда я думаю о разнице между Лимоновым и Сорокиным (разумеется, в рамках моего восприятия, поскольку иного мне не дал бездарный господь), я неизменно нахожу её в их социальном статусе. Как в статусе авторов, так и в статусе их произведений. И эта разница зачастую не в пользу Сорокина, опять же с моей точки зрения.
Дело в том, что для меня как для последнего из могикан, по совместительству являющегося первым в Роде, сохранила свою непреложность такая эстетическая категория как честность. Можно сказать и так, что честность не утратила в моём случае качества эстетической категории. Более того, этика тоже не пустой для меня звук, хотя лишь до той поры, пока в ней есть своя неповторимая и ИНДИВИДУАЛЬНАЯ эстетика. В этой связи, я считаю, что иногда можно бить людям лица, блевать на соседей в метро или ссать в лифте, но это можно, во-первых, не всем, а, во-вторых, даже тем немногим, кому можно, можно не всегда, но лишь тогда, когда это необходимо для реализации авторского замысла. Как определяются такие допустимые ситуации? А по общему эстетическому контексту, куда входят следующие параметры: 1) Время и место действия 2) Предыстория ситуации на микро- и макроуровнях, т. е. соотношения между историей Повода, которая может не превышать и секунды, и многолетней историей Причины, каждое мгновение которой также обладает теми же микро- и макровременными и ситуационными контекстами 3) Важен также и адресат «творческого» акта. Если это сам автор, то это ещё не значит, что сие есть онанизм и фигня. Хотя бы потому, что онанизм бывает весьма результативен. Скажу прямо, если бы люди время от времени не снимали сексуальное напряжение именно путём мастурбации, маньяков и, собственно, преступлений было бы гораздо больше, и это было бы уже посерьёзней, чем наш новый неуловимый Джо в лице «терроризма и экстремизма». Тем не менее, если это всё-таки онанизм, он может оказаться и недостаточно убедительным аргументом для признания данной ситуации Допустимой.
Таким образом, важно ещё и то, кто дрочит в каждом конкретном случае, и кто водит его рукой. Если это Божественное Провидение, то Читать далее

Иногда же я думаю по-другому и даже по-третьему, но истинная причина того, что многие принимают за мою непоследовательность, заключается в том, что я всё могу понять, всё могу представить себе, всё оправдать, всё заклеймить, всё разрушить и всё построить. Таким меня создал бог, и, если даже создав меня и увидев, что вышло из под хуя его, он и заплакал, то только от ясного и острого понимания той простой непреложности, что Пигмалион должен умереть. Галатея слишком прекрасна. Даже странно, что не произошло наоборот – то есть, что не Галатея создала себе Пигмалиона, дабы тешить себе пизду.
Тем не менее, иногда мне кажется, что людей надо, если уж не любить, то по крайней мере оставить в покое. Но тут есть один парадоксик. Ведь чтобы среднестатистические люди были счастливы, чтобы действительно ничем их не беспокоить и не волновать, им нельзя прекословить и нужно довольно часто им подчиняться, потому что с какой стороны на них ни посмотреть – они посредственные, довольно тупые и злобные твари.
Наверное, моей основной проблемой является то, что Читать далее

Сразу после окончания шестого класса, прямо-таки в июне месяце, я лёг в больницу на обследование. Кажется, в основном, там обследовали моё сердце, чтобы понять-разобраться-решить, может ли человек с таким сердцем (я уж не говорю об уме и таланте) служить в вооружённых силах и защищать так называемую Родину-мать.
В палате нас было человек шесть, но я помню двоих: Саню из Ярославля, большого любителя Высоцкого, и дистрофичного чеченца Арсена из Хасавюрта. Было нам тогда по тринадцать лет. И еще не был разрушен землетрясением армянский город Спитак, и в Нагорном Карабахе неторопливо текла скучная мирная жизнь. Читать далее

Первым в русской литературе о Дне Сурка заговорил Лермонтов. Со свойственным ему пафосом истерического безразличия, Михаил Юрьевич бесконечно твердил о том, что вся наша жизнь – сплошной скучный фарс, который может быть интересен только грубым и глупым людишкам, то есть, опять же, скудоумным моральным уродам, за каких со всеми основаниями ваш покорный слуга почитает большую часть так называемого цивилизованного общества. Эта бесконечная цепь повторений одного и того же скучного и посредственного сюжета, каждое из каковых повторений всё бездарнее и бездарнее, заёбывала Лермонтова. Оттого ему и надоела, возможно, Бэла, что он видел в ней всю ту же княгиню Веру или капризную Мэри, и во всех них он видел кобылиц, то есть красивых, выносливых, норовистых или покладистых, злых или добрых, но довольно тупых животных. Животным был и он сам.
Барсом не получилось. Котом не прельщало. И когда явился санитар леса Мартынов, Лермонтов скорее всего был ему рад, потому что, возможно, надеялся, что День Сурка кончится хотя бы с его смертью. Но он просчитался. Смерти не существует. Это тоже Красивая Сказка. Смерть так же придумали в утешение.
Ни один день не может начаться и не может закончиться. От рождения мы разрезаны на куски. Их ровно столько, сколько нам отпущено (сколько мы сами себе отпустили в зависимости от собственной внушаемости) дней. И в этих тысячах дней тысячи нас кружатся с опротивевшем самим же себе упорством и так будет всегда.
Хренова туча, извините за словоформу, веретенов кружится во вселенной. Вертится и сама вселенная. Веретена дней кружатся в веретенах месяцев, а те кружатся в веретенах лет; года, как известно, кружатся в бесконечно вращающихся столетиях. Всё это сказочно скучно. Это действительно Ад, и это реальность.
В какой-то степени, Адам с Евой Читать далее

Но потом наступило новое утро, новый день и, блядь, новая пища, и я посмотрел на главу № 69 и даже внутренне усмехнулся. Подумал, пиздец какой! Ты же, Максим, взрослый человек. Ну какой нахуй терроризм? Читать далее

Уровень внутреннего шума, создаваемого в моей перенаселённой близкими или просто симпатичными мне людьми душе, порой достигает предела. Мне кажется, что если так будет продолжаться и дальше, рано или поздно меня со всей неизбежностью разорвёт. И кому-то, уже по ту сторону несуществующего боле меня, придётся убирать всю эту грязь, каковую будет являть собой моё рваное и слишком человеческое материальное тело.
Я живу себе сам по себе, а все остальные живут во мне и без устали скандалят друг с другом, ебутся, страдают, смеются и плачут. Особенно трудно приходится, когда кто-нибудь вдруг озаботится смыслом жизни, а то и все сразу.
Люди, ну перестаньте же вы пререкаться внутри меня! Мне тоже трудно, но я же пререкаюсь наружу!
Так и выходит, что если весь мир погибнет, и останусь на земле один только я, то так особо ничего не изменится, потому что, повторяю, все живут во мне, и, таким образом, все бессмертны. Поэтому беспокоиться не о чем. Поводов для скандалов нет.
И нечего понапрасну шуметь! Я могу от этого поломаться, а тогда уже действительно все натурально погибнут (каждый по своей сугубо причине). В первую очередь, потому что я мать ваша, а вы дети во чреве моём!
Кстати сказать, обидеть не хочу никого, но даже ещё нерождённые. И, кстати, именно нерождённые, а не неродившиеся, поскольку пассивный залог здесь правдивее.

Я пошёл в ларёк купить сигарет и пива. У подъезда нашего с А дома мною был обнаружен довольно крупный труп стрекозы без видимых признаков насильственной смерти.

...А потом я принял душ, покурил и понял. Что роман не должен обрываться внезапно. Уж слишком много меня волнует вещей, которые, на самом деле, волнуют не меня лично.
Сегодня же (поскольку время прошло, очередную ночь в пьяном сне пережил) я понял одну простую штуку, на которой хочу закончить, пока не понял чего-нибудь следующего.
Люди, я ненавижу вас всех без исключения. Единственным выходом для умного и талантливого человека, если, конечно, у него есть совесть – является тотальный, беспощадный и постоянный, как и любая другая хуйня, если делаешь её серьёзно, бунт и, конечно же, терроризм! Тупые должны умереть! Иначе вымрут умные, а тогда в существовании человечества не будет даже иллюзии смысла.
Есть, правда, один набивший оскомину, в принципе, скучный вопрос: кто будет решать, кто тупой, а кто умный. Отвечу ясно и коротко, РЕШАТЬ БУДУ Я, чего и вам желаю.

На самом деле,
я никакой правды не знаю, поскольку её не существует, как, впрочем, и кривды. Не существует вообще ничего, и в этом и состоит (так же на самом деле не существующая, как, впрочем, и несущественная) тайна тайн. Просто мне всё безразлично. Это тоже правда, которую я якобы знаю. Если я что-то делаю, а делаю я много, собранно, методично и скрупулёзно, то это для меня то же самое, что для некоторых утренняя зарядка, умывание и чистка зубов. Не больше и не меньше. Единственным выходом для любого человека, у которого есть мозг и сердце, действительно может быть только самоубийство, но... боюсь, А этого не поймёт. Огорчать её я не хочу. А то она расстроится, в её жизнь войдёт горе горькое, трагедия и прочее-прочее, что, в конечном счёте, приведёт к тому, что она сделает те же выводы, что и я, а жить с этим ей, возможно, будет тяжелее, чем мне и при определённых внутренних обстоятельствах она чего доброго так и сделает. А может она и так знает и чувствует гораздо больше меня – я не знаю. Она – женщина. Она моя любимая женщина, хотя я знаю, что то, что Женщина так много значит в моей жизни – это тоже случайная хуйня. Просто программа такая, и, вообще, если я не могу найти прямых аналогий с жизненными ситуациями, историями и любыми эмоциями в принципах работы компьютера, то это означает только одно – я не программист и просто не нахожусь на достаточном для этого уровне компетентности.
Потому-то я и хотел Читать далее

Господи, господи, собака ты страшная, нелепый мой друг и брат, как бы мне хотелось любить тебя, прославлять имя твоё, исполнять волю твою!
Но только что ж ты, господи, ублюдок-то такой, к жизни, которую сам же и сотворил, неприспособленный! Почему ты создал меня способным видеть недостатки твои, знающим тебя лучше, чем ты сам, видящим на несколько шагов дальше, чем ты? Для чего ты мучаешь меня постоянно и не даёшь мне возможности действовать?
Помнишь, раньше ты хотел задавить меня горем. Но я всё равно не сдался. Теперь ты испытываешь меня счастьем. Ждёшь, когда тихо я сдохну, окружённый заботой верной подруги и наших будущих трогательных детей. Конечно, тебе кое-что удаётся, господи. Так, например, последнее время при первом позыве к творчеству, к своему прямому делу, я сто раз подумаю, имею ли я право на это. Имею ли я право на осуществление своей миссии. Имею ли право, например, сейчас писать то, что я пишу, когда надо бы писать мудацкие
вопросы для программы «Слабое звено», и ещё неплохо бы было сходить в паспортный стол, выстоять там три часа в очереди, чтобы наконец прописаться в нашей новой, своей, квартире. И я понимаю, что не имею права на это, а на музыку свою и на сайт «Лапуты» не имею я права тем более, потому что «Лапута» была создана, когда я был сильным и хотел помочь другим. Не для себя, повторяю, а для того, чтобы в этой мудацкой России противопоставить ёбаным обывателям хоть что-то! Ну почему, господи, максимальное количество денег за музыку мне заплатили в Австрии, а не здесь? Читать далее

Я засобирался в Нижний Тагил за длинным рублём, потому что взял академический отпуск на филфаке, а был женат, и валять хуй просто так было непозволительно.
Поработав с недельку продавцом книг и с недельку где-то не помню где, я решил напрячься на месяцок, заработать сразу много, а потом всецело посвятить себя музыке.
Сразу подвернулся подходящий случай. Точнее сказать, мне подвернул его Слава Гаврилов. Собрались большой компанией ехать в Нижний Тагил, ремонтировать узкоколейку в окрестностях станции «Ясашная». Специальность так и называлась – монтёр пути.
Денег тогда я так и не заработал. Зато заработал комплекс неполноценности по части своей выносливости и элементарных мужских умений. Говорю «зато», потому что лет через пять комплекс удалось преодолеть путём непосредственного овладения искомыми навыками.
Почти накануне отъезда и совершенно неожиданно для себя я оказался на том самом пятачке между тогдашней улицей Алексея Толстого и Малой Бронной, где впоследствии установили памятник Блоку, а совсем недавно и Шолом-Алейхему. Не помню, есть ли там телефон-автомат сейчас, но тогда он определённо там был. И я позвонил Алёше Сапожникову, которого не видел несколько лет. Он сказал, заходи, мол, в гости, и я зашёл.
Мы стали пить чай, а потом кто-то из нас спросил другого, помнит ли тот следующую историю. Как же не помнить!
История была такова... Читать далее

Я, типа того, потерял смысл жизни или, как принято в беллетристике, утратил его. И я был уложен сначала в «наркологичку», а затем улёгся в НИИ Психиатрии при «Ганнушкина». Там я окончательно охуел и надолго убедил себя в том, что творчество – это
патология развития, сродни идиотии или синдрому Дауна .
Из этих моих размышлений, впрочем, не следовало, что жизнь людей нетворческих, но работающих на разнообразных работах, есть норма. В том, что уж это-то полное говно, я не сомневался даже тогда, когда хотел кастрировать себе душу и даже когда вынашивал планы перевязки маточных трубок своего сердца.
И ещё в перерывах между приёмом всевозможных микстурок, таблеточек и внутримышечных уколов релашки (внутримышечно – это значит в жопу) я всё время что-то лениво пописывал в блокноте. Как обычно рисовал какие-то схемки устройства разных изоляционистских организаций с претензией на грядущее мировое господство. В «наркологичке» я создал организацию «КАСТА», а в Ганнушкина – ГА «ИКИ», с ударением на последний слог.
Смысл названия «КАСТЫ» элементарно озвучивал моё праведное потявкивание на тему того, что такие, как я – высший класс, а люди, которые этого не понимают, не понимают этого лишь от того, что тупые и им вообще ничего не дано понимать. Аббревиатура же ГА «ИКИ» расшифровывалась как Гуманитарная Ассоциация «Индивидуальные Культурные Инициативы». И везде у меня был просветительский пунктик, блядь, в рамках которого меня по сию пору не оставила навязчивая идея явить миру свой вариант оркестровки «Песен и плясок смерти» Модеста Мусоргского.
А ещё Читать далее

Некогда было в моей жизни не скажу, чтоб уж прямо счастливое, но время, когда можно было позвонить лучшему другу (а ведь их было несколько, и все они общались между собой) и, попросив заучаствовать в самом сомнительном деле, не получить вежливого отказа.
Я говорю это не к тому, чтобы вы подумали, что это либо сопли, либо жалобы, либо что-нибудь вроде того, что вот, мол, и автор «
Псевдо» дорос до неких там важных для вас вещей. Нет, это я не к тому говорю. Не до каких я таких вещей не дорос, поскольку дорос до всего в момент рождения, каковое, о чём я уже неоднократно заявлял как в устной, так и в письменной формах, было не моей инициативой, хотя моя мать в минуты, похоже, уже навсегда миновавших по причине долгожданного разъезда, космогонических скандалов утверждала иное. И это понятно. Читать далее

Говорить правду – труднее нету! Если ты всё-таки её говоришь, по сути дела, варианта лишь два: тебя считают либо сумасшедшим, либо говном и подонком. Но никогда – праведником, хоть это однокоренные слова. Законы языка здесь прочно просасывают, потому что никаких законов нет. Всё - сплошные совпадения. В равной степени счастливые и злосчастные. Кому как повезёт. Но тут тоже нет никаких законов.

ХОЧУ ПЕРЕМЕН!

Вместо тепла - зелень стекла.
Вместо огня - дым.
Из сетки календаря выхвачен день.
Красное солнце сгорает дотла, день догорает с ним...
На пылающий город падает тень...

Перемен требуют наши сердца!
Перемен требуют наши глаза!
В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен – перемен,
Мы ждём перемен!..

Электрический свет продолжает наш день,
и коробка спичек пуста.
Но на кухне синим цветком горит газ...
Сигареты в руках, чай на столе – эта схема проста.
И больше нет ничего,
всё находится в нас.

Перемен требуют наши сердца!
Перемен требуют наши глаза!
В нашем смехе, и в наших слезах,
и в пульсации вен – перемен,
Мы ждём перемен!..

Мы не можем похвастаться мудростью глаз
и умелыми жестами рук.
Нам не нужно всё это, чтобы друг друга понять!
Сигареты в руках, чай на столе – так замыкается круг!..
И вдруг нам становится страшно что-то менять...

Виктор Цой. «Хочу перемен», песня из репертуара рок-группы «Кино».

...И, видя, как я мучаюсь, как обычно, не понимая причины, мама решила показать мне город-герой Ленинград.
Сказано – сделано. Через неделю в 0 часов 3 минуты наша «красная стрела» тронулась. Сначала тихонько, как подкрадывающаяся к жертве кошечка, потом быстрее; а потом, видно, убедившись, что никто не подкрадывается, в свою очередь, к ней, принялась неистово пожирать октябрьскую железку, громко чавкая на стыках и стрелках.
Я вообще подозреваю, что людям только потому удаётся перемещаться на поездах, что поезда питаются рельсами, а чтобы иметь свободный доступ к новому корму, им необходимо находиться в движении, чем все мы и беззастенчиво пользуемся. Потому-то скоростные локомотивы и морят голодом и содержат в ужасных условиях.
Надо сказать, город-герой Ленинград мне понравился. Ведь когда мне было пятнадцать лет, а в ту поездку мне именно столько и было, Ленинград являлся единственным большим, чистым и вместе с тем красивым городом. Москва была большой, но грязной, пыльной, потной и некрасивой. Города же Советской Прибалтики хоть были и красивы и чисты, но по своим габаритам не превышали размеров посёлков городского типа в славянской зоне бывшего Союза. Герой же вполне отвечал моим максималистским требованиям. А развитая система метрополитена в моих глазах и вовсе делала его достойным моей же любви.
Исакий, конечно, на мой вкус показался мне довольно аляповатым, но за метро, «Аврору» и Александрийскую колонну это можно было простить.
Там я неожиданно с новой силой заскучал по Миле, которой сам же и написал «прощальное» письмецо. Большие физические расстояния – вообще штука весьма поразительная. Возможно, тут важную роль играет специфика Читать далее

К тому времени я научился попадать сигаретным бычком аккурат в оцинкованную пепельницу на ножке, сидя аж на седьмой ступеньке. Всего их было в пролёте не то десять, не то двенадцать. А ведь когда-то я умудрялся промахиваться, сидя и на второй!
Больше мне было решительно нечем заняться на студии у Серёжи и Саши Дулова. Все ноты для гипотетического «Другого оркестра» были отредактированы и распечатаны. Тексты также были написаны за один из нудных студийных вечеров, но получились на удивление ничего. А за «Новые праздники» Дулов, конечно, приниматься не спешил, потому что, конечно, был, конечно, объективно, конечно, очень, конечно, занят. Так или иначе, для меня хуже нет, чем бездействовать, а получать удовольствие от методичного каждодневного вношения хоть малой лепты в благоустройство собственного быта я органически неспособен, хотя на последнем этапе и в этой области тоже начинают у меня проявляться пугающие меня же таланты.
Мой домашний, точнее сказать, студийный, арест затянулся. Да и мыслимое ли дело! Да я с героина-то слез лишь затем, чтобы искусство моё победило весь этот ублюдочный мир со всей его лживой хуйнёй в лице ООН и борьбой с терроризмом! Слез, чтобы победило моё искусство в целом, а на том этапе «Новые праздники» в частности. А тут – хуй там! Дохлый штиль. Мёртвая точка. Чёрная метка, матка, блядь, жизни (в смысле, правда её)! И я тихо и внутренне зазудел-заскорбел. По мировому, по жизни, как это свойственно даже тем, каковые на четверть. Евреи.
И ведь действительно, какие бы из наших бесконечно многообразных дел не срывались, на то всегда найдутся тысячи своих и самых что ни на есть объективных причин. Говоря откровенно, подобную объективность я в рот ебал и видел в гробу. Но у меня, уж вы мне поверьте, есть объективные причины откровенно не говорить. Поэтому Читать далее

Уже несколько лет все мы сидим...
Яна Аксёнова сидит в «термен-центре». Пишет интернет-оперу о Святом Граале. По заказу каких-то ёбнутых в самом неинтересном смысле немцев. Анимационную её часть. В ноябре даже взяла на несколько дней у А компьютерную игрушку на диске по соответствующей теме.
Истинная хозяйка этой игры – Катя Живова, наша общая с А подруга. Катя очень любит настольные игры. Игры для настольных компьютеров. Катя сидит за столом. На столе у неё сидит компьютер. Они сидят сутками. Катя пишет статьи о кинозвёздах, знает якобы из вторых рук какой длины пенис у Джорджа Клуни, какой длины окажутся ноги у Наоми Кемпбэлл, если та скинет туфли. Информацию добывать нелегко, но необходимо – ведь это единственное, что интересно простым смертным, которых мы все непонятно с какого хуя обслуживаем. Остальное время тратится Катею на настольные игры и интернет. Как и ваш покорный слуга, Катя может очень быстро печатать. Уж я вас уверяю, что поболе 200-от знаков в минуту! Игра в игры развивает катино и без того незаурядное воображение. Огромное! Огромное множество вариантов развития сюжета! Человеческая голова, даже катина, не может удерживать их все лишь в гипотетическом виде. Варианты находят выход в компьютеписях авантюрных романов, в каковом жанре Катя весьма преуспела, и в интернет-переписках. Некоторые из этих вариантов оказываются хорошими, некоторые нулевыми, но плохими никогда. Таков интернет!

Компьютерная игра «Поиск Святого Грааля» весьма забавна и способна занимать даже интеллектуальных гурманов. Читать далее

Приблизительно к восьмому-девятому классу я врубился, что если пропускать школу пару-тройку раз в неделю, то этого никто не заметит. При условии, если, конечно, нет незакрытых «двоек». И сию верную догадку я и востребовать стал. Тут-то мне и помогало метро...
Оказалось, что если ровно в 8.30, в момент звонка на первый урок, входить не в класс, а в метро (в данном случае, на «Пушкинской»), а выходить в 13.15 с той же «Тверской», называемой тогда «Горьковской» (кстати, не понимаю, блядь, чем демократам Горький не угодил. Чем – Жданов, понимаю, а чем Горький – что-то никак не врублюсь), то тебя практически невозможно схватить за жопу.
Чего я только ни делал в этом ебучем метро! Жаль курить тогда не курил, а то бы и это не преминул в неположенном месте.
Возникает вопрос, а что же, блядь, конкретно лирический герой делал в метро. А вот что. Читать далее