-Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Вичугский

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 05.11.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 563

МАРШАЛ ПОБЕДЫ (много информации о А. Василевском в журнале "Сенатор") 
Вичуга: сопоставления старых и современных фотографий

Скульптура Вичугского края: Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5.
Москва вичугская: Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5

Узорочья деревянной Вичуги: в Яндекс-Фотках, в формате ЖЖ

Узорочья Вичугского районав Яндекс-Фотках, в формате ЖЖ

 День города в Вичуге: 26 июня 2005 г.; 20 июня 2009 г. в ЯФ (фото и видео) и в ЖЖ (ч.1, ч.2, ч.3); 19 июня 2010.
 
ИСТОРИЯ
Кинешемское реальное училище им. И.А. Коновалова (текст юбилейного издания 1914, фотографии 2008 г. и архивные)
Освящение Воскресенского храма в Тезино в июне 1911 г. (записки очевидца, священника А. Князева, июнь 1911 г.)
 
ЛЮДИ
Русский провинциальный некрополь (1914) (Вичугский край: 53 персоны).
ПЕРСОНАЛИИ ВИЧУГИ В ВИКИПЕДИИ
Более 300 знаменитостей, связанных с Вичугским краем (Вичугой)
Герои, маршалы и генералы
Хреновское училище и его выдающиеся выпускники
Всё о Дусе и Марусе Виноградовых (6 книг, 3 статьи, фотоальбом, персоналии, даты)
 
 
Деревенские фотографии 1930-1950 гг. (Вичугский р-н)
 
Фотографии, привязанные к карте Google (блок в Panoramio)
Архитектура Вичугского края (Вичуги)
Парки, скульптура, мозаики Вичугского края (Вичуги)
 

ГОСТЬ (рассказ М. Шошина, 1936)

Четверг, 11 Января 2007 г. 01:35 + в цитатник

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
От создателя дневника: Все описания в данном рассказе свидетельствуют, что прототипом города в рассказе является Вичуга. Практически без изменений подобный авиапраздник можно было наблюдать даже 1970-1980-х годах.

ГОСТЬ

 

В поселке зелено и тихо. Напротив поселка — фабрика. Из-за высокого досчатого забора она смотрит на поселок рядами больших окон.

  Фабрика и поселок отдыхают. Иван Кузьмич, машинист на дизелях, проводит свой отпуск по-стариковски. Ходит в лес „по грибки — по ягодки", заготовляет корм для козы, таская из леса траву в мешке. Сосед же Ивана Кузьмича подмастер Гущин, уехал с экскурсией на Беломорстрой.

— Поедем, поглядим,— звал он Ивана Кузьмича.

— Евгений Капитоныч не отпускает.

  Иван Кузьмич любит жизнь и бережет свою здоровье. Нередко заходит он в больницу, снимает пиджак, рубашку и говорит врачу:

— Послушай, Евгений Капитоныч, как работает мой дизель!

  Евгений Капитоныч постукает маленьким блестящим молоточком, приложит к груди трубку, послушает:

— Дизель твой в общем и целом ничего, но сердце поизносилось.

— Ну, а как — поработает еще?

— Поработает, если будешь вести спокойную жизнь.

  Иван Кузьмич науку уважает. И вот сидит он дома, в то время как соседи разъехались в экскурсии — в Крым, на Волгу, в Москву.

  В легких тапочках, в белых брюках, без рубашки выходит Иван Кузьмич по утрам на завалинку. Садится в тень. Принимает воздушную ванну. Чтобы занять себя чем-нибудь, пристально смотрит на дорогу, что ведет к вокзалу. Там слышны звонки. Приходит утренний поезд.

  Иван Кузьмич, поглаживая чисто выбритый подбородок и пощипывая седые усы, смотрит на серую стрелку дороги. Ждет. Вот-вот покажется долгожданный гость. Но ушел поезд. Прошли с чемоданами, узлами люди. Дорога опустела. А гостя нет. Горестно Ивану Кузьмичу, но он сдерживает себя, старается не волноваться. Вредно. Надо соблюдать покой.

  У Ивана Кузьмича три сына. Василий — командир батальона в Красной армии, Степан — инженер, младший, Юрий, окончил школу инструкторов парашютизма.

  Посылал отец всем письма. Приглашал в гости: „Сейчас самое подходящее время. Отец на отдыхе. Приезжайте..." Иван Кузьмич, равно уже приготовился к приему гостей. Жена сварила варенье двух сортов: из малины и земляники. Замариновала грибков. А за остальным прочим смахать недолго. Магазин рядом, рукой подать.

  „Только ведь не соберутся к отцу, — думает он, — Получат отпуск, на курорты поедут. Забывают отца".

— Хоть бы Юрка прикатил... — говорит он вслух.

  Видит Иван Кузьмич — над полем, над перелеском поднимается самолет. Аэродром недалеко: за фабрикой. Самолет кружит над поселком.

Ребятишки стоят посреди улицы и, задрав головы, верещат:

— Ироплан, ироплан, посади меня в карман.

  Иван Кузьмич встает и, приставив ладонь к глазам, смотрит в небо.

  Самолет круто набирает высоту, сейчас сделает мертвую петлю. Иван Кузьмич, затаив дыхание, следит за самолетом.

— Да-а... вот как мы умеем летать, — восхищенно шепчет Иван Кузьмич.

  Сделав несколько фигур и описав широкий круг над городом, над поселками и деревнями, самолет возвращается на аэродром.

Сегодня в городке праздник. Открытие аэроклуба.

 

*** 

  За рабочим поселком — широкое ровное поле, окаймленное перелеском. Полевыми дорожками, рощами, пустошами .из деревень и окраинных рабочих поселков спешат стайки говорливой остроглазой детворы.

  Позже теми же малохоженными тропами через рощи и пустоши идут нарядные группы взрослых. Со стороны города доносятся звуки духовых оркестров. Вскоре появляются цветистые колонны рабочих фабрик и заводов.

  И вот уже аэродром затоплен людской массой.

  Яркое июльское солнце жжет непокрытые головы, играет на разноцветных платьях женщин. Над полями тихий еле уловимый шум пропеллера. Это летит на праздник воздушный гость, красивая, легкая, проворная стальная птица, серебряно отсвечивая на солнце, делает круг над аэродромом, высматривая место посадки, быстро возвращается и смело садится. И вот уже самолет окружен необыкновенной толщины людской стеной. Люди ласковыми взглядами рассматривают каждую часть, осторожно гладят ладонями крылья.

  Из кабинки самолета вышел загорелый, плечистый стройный паренек в новенькой форме. По яркой зелени летного поля гуляет радостный, возбужденный народ. Молодой человек влюбленным взглядом всматривается в очертания родного городка, в котором он родился и вырос. Новые кварталы многоквартирных домов. Подновленные, подкрашенные поселки с огородами, с березами и рябинами под окном. По прямым мощеным дорогам снуют автомобили. На другой стороне точеная зелень перелеска,— туда он малышом бегал драть корье, собирать грибы, пасти козу.

  Да, вот он, родной городок, который с каждым годом делается больше, красивей, опрятней, приветливей. Он чувствует, что в нем закипает какой-то сладко вздымающий сердце порыв. И он быстрее идет по широкому полю, охваченный этим порывом, все подмечая, всему радуясь. Его сердце торжествующе поет, походка становится по-детски легкой.

— Юрка!

  Он оглядывается. Его заметили девушки из родного поселка, окликнули в несколько голосов. Они приближаются к нему дружной обрадованной стайкой.

  Юрий знает их всех поименно, знает их родителей, их братьев, сестер и домики, в которых они живут. Около домиков зеленеют пышные огороды, наливаются яблоки и рябина, бродят клухи с цыплятами. Девушки сильные, загорелые, в новых модных платьях. Они относятся к Юрию с нескрываемым восхищением. От них веет возбуждающей лаской и сердечным теплом.

— Какими судьбами к нам?

  По-военному, спокойно, но без рисовки и похвальбы он коротко рассказывает о цели своего посещения.

  Он идет прогуляться с ними. Они подходят к трибуне.

  Говорит секретарь райкома партии.

— На фабриках нашего района много замечательных ткачей и подмастерьев... Сегодня мы открываем аэроклуб... Через год у нас должны быть такие же замечательные летчики, планеристы и парашютисты.

  Юрий смотрит на часы, кивает девушкам и быстро исчезает. Через полчаса взвивается самолет.

  Самолет делает широкий круг и, приближаясь к городу, круто набирает высоту, замедляет ход. И вот от него отделяется что-то темное, словно оброненная кепка.

  Невдалеке от самолета, как белое пламя, вспыхивает парашют. Эти люди впервые видят прыжок с парашютом. Тысячная толпа молодежи, вложив в свой бег столько же сил, сколько у нее любопытства, устремляется к месту посадки парашютиста.

 

*** 

  Ивану Кузьмичу тоже хотелось пойти туда, но он отказал себе в этом удовольствии.

  Жарко. Евгений Капитоныч не советовал долго находиться на жаре. Вредно Ивану Кузьмичу.

  Он вынес одеяло, подушку и улегся в тень под яблоню. Хорошо. Высоко-высоко в глубоком небе плывут мелкие румяные облака.

  В знойном воздухе, ясном и прозрачном, стоит крепкий запах яблоков и укропа.

  Легкий ветерок набегает с полей листья на деревьях радостно лепечут.

  Прямые лучи солнца кропотливо обогревают листву и траву. От железной крыши дома наносит горячим воздухом. Высокое небо бьет в глаза мягкостью и сочностью своих лиловато-голубых тонов.

  С аэродрома доносятся звуки духового оркестра. Ухо улавливает знакомый шум. Высоко летит самолет. Идет он тихо и плавно. Иван Кузьмич замечает — от самолета что-то оторвалось. Поломался? Ах, беда... Сейчас наземь грохнется. Да это же человек! Как же это он выпал? Ну, теперь конец...

  От волнения Иван Кузьмич приподымается. Ах, жалко. Как же это он не усидел?! Но вот над человеком появляется белое облачко.

  Под белым куполом человек повис в воздухе. Потом стал медленно спускаться вниз. Приметны уже руки, ноги голова. Все ниже и ниже. человек то откинет ногу, то руку, управляет парашютом. Он склонил голову, высматривает что-то внизу. Пожалуй угодит он прямо на Ивана Кузьмича. Так, так. Сюда он и правит.

  „Грохнется на меня, — подумал Иван Кузьмич, — надо посторониться".

  Его охватила оторопь, он отбежал и встал за угол дома. Тут уж он не заденет.

  Самолет, сделав несколько кругов над поселком, ушел на аэродром. Иван Кузьмич взглянул из-за угла. Молодой парень в новенькой зеленой форме стоял на огороде в борозде между рядками огурцов и собирал парашют.

— Ишь куда угодил... Все грядки у меня понял,— заворчал Иван Кузьмич.

  Парень ласково усмехнулся. В чертах его лица мелькнуло что-то знакомое.

  И вдруг он заговорил родным ломким голосом:

— Ничего, отец... я кажется не помял.

— Юрка, — вскрикнул Иван Кузьмич,— сынка, как это ты сюда?...

— А вот так. На праздник прилетел... Прыжок делал... Летчик сказал: „Приготовиться к прыжку!", гляжу — недалеко наш поселок. Дай, думаю, у своего дома сяду.

Собрав парашют, Юрий сорвал огурец, вытер его платком и с хрустом откусил:

— Как живешь, отец?

— Хорошо, Юрка, живу. В приятность... Только вы меня совсем забыли. В гости звал — никого... Ждал, ждал. Все глаза проглядел... Нет моих гостей...

— А я разве не гость?!

— Да и то уж я от радости задохся, — высоким, стесненным голосом говорил Иван Кузьмич.

— Я ждал тебя с дороги, а ты явился с неба... Юрка! Да это прямо чудо.

— Гм... чудо, говоришь?

— Как в сказке.

— Нет, это простое дело... Скоро из нашего поселка десятки парней с парашютами будут прыгать.

— Не может быть?..

— Да-а...

— Ну, и обрадовал же ты меня, Юрка... В себя даже еще никак не приду. Эй, мать, где ты? — неистово крикнул он в сторону дома, — иди-ка сюда!.. Юрий прилетел! Ах, да ведь она, надо быть, на аэродром ушла... Пойдем я сам все приготовлю.

  Услышав шум восторженной толпы, Юрий выглянул за калитку. На улице грудилась молодежь, по шоссе в облачке пыли катился легковой автомобиль.

— Машина за мной идет,— заявил Юрий.

  Иван Кузьмич недовольно развел руками:

— Как же так, Юра! Хоть бы ты в дом зашел.

  Иван Кузьмич в волнении подошел к сыну, потом отбежал к крыльцу:

— Пойдем.

  Юрий остановил его и сказал проникновенно ласково:

— Ты, пап, не беспокойся — я приду этак через часик. Мы с тобой чайку попьем, потолкуем...

  На улице молодежь встретила Юрия звонким гулом одобрения. Иван Кузьмич, забыв про свое сердце, молодо выбежал за калитку поглядеть на сына. Машину окружала нарядная толпа молодежи. В глазах Ивана Кузьмича мелькнула широкая спина Юрия, садившегося в машину.

  Он вернулся домой, поискал жену и не нашел.

— Фа-а-и-ина, — крикнул он в окно так, чтобы слышно было и на улице и в огороде. Ответа не было.

— Ведь и вправду на аэродром ушла... Ах, старая... Вот непоседа, — сказал Иван Кузьмич и принялся хлопотать один.

  Куда только девалась его прежняя медлительность. Ноги носили его легко, быстро, сердце билось четко, разливая по жилам сладкую радующую силу,— к удовольствию своему он заметил, как тело его крепнет с каждой минутой.

— Вот это — да, — говорил себе Иван Кузьмич, — целительный день, сразу все во мне по-молодому заговорило, дизель мой, значит, еще сильный, поработает. Ах, Юрка... Ну и молодец! С неба прямо к крыльцу!. Ждал — высматривал одинокого путника на дороге, а он из-за облаков! .. Вот сынки выросли! Есть чем гордиться.

  И в эту минуту Ивану Кузьмичу показалось, что и остальные сыновья заявятся к нему в гости каждый по-особому, соответственно своей профессии. Старший, командир батальона, приедет верхом на коне. Иван Кузьмич выглянет в окно, увидит голову лошади, за ней статный корпус военного.

— Кто там? — крикнет Иван Кузьмич.

— Эй, отец, жив ли? — услышит он в ответ.

  Средний, инженер, прикатит на автомобиле.

  Иван Кузьмич смахнул тыльной стороной ладони со лба пот. „Размечтался, — усмехнулся он,— надо проверить, что у меня готово и чего нехватает".

  Взявшись руками за бока, он оглядел стол. Так. Содержательно получается.

  Теперь надо смахать за остальным-прочим. Это дело минуты. Магазин — рукой подать.

  На улице его окликнул из окна сосед Гущин, вернувшийся из поездки.

— Иван Кузьмич, что ты так прытко несешься?

— Скоро надо...

— А сердце-то?

— Наладилось.

— Зайди, давай закурим... Давно не видались... Есть что рассказать...

— Некогда.

— Да куда ты?

— В магазин.

— Ай гости?

— Сын.

— Что же я никого не видал? Я тоже сегодняшним поездом прибыл.

— А он с неба явился.

  У Гущина глаза выросли: дескать, свихнулся Иван Кузьмич. Никуда не ездил, дома сидел, ну, от скуки маленько и тронулся...

— Как с неба? С какого это неба?

Иван Кузьмич, закинув голову, показал пальцем вверх:

— Одно у нас небо-то! Юрка прилетел! 

 

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

 


ОГНИ (рассказ М. Шошина, 1936)

Среда, 10 Января 2007 г. 23:28 + в цитатник

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
 

ОГНИ 

 

  Архип Ашастин выехал из города в сумерках, рассчитывая к полночи быть дома в своем родном селе Воробьеве. Сытая лошадь шла ходко... Выехав на косогор, Ашастин оглянулся и пристальным взглядом обвел широко раскинувшийся город. Зарево несметного скопища огней подпирало нависшую хмурь осеннего неба.

— Вот это — дa! — сказал восхищенно Архип, все еще продолжая смотреть на игру электрических фонарей.

  Давно остался позади косогор, пошли мелкие овражки, поля, а город, разместившийся на высоком горном берегу Волги, все еще виднелся, все еще сиял вдалеке.

 На душе Архипа было покойно, лошадь знала дорогу, шла уверенно, — и он задремал.

— ...Куда едешь? — вдруг раздается над самым ухом громкий голос.

  Ашастин просыпается от этого окрика и, приподнявшись на локте, видит; позади телеги идет человек с дубиной на плече. Дрожь испуга пробегает по спине Архипа, он обеими руками тянется к вожжам, привязанным за передок.

  „Вот, кнуты правление запретило и плохо теперь, — мелькает у него в голове, — сейчас бы настегал лошадь и наутек"...

— Да ты не бойся,— говорит незнакомец,— я только спросить хочу, далеко ли ты едешь.

— До Воробьева.

— Я тоже до Воробьева... Будь внимательный, подвези меня...

— А ты что за человек? — срывающимся голосом прокричал Архип.

  Пустое, темное поле... Чувство тоски, одиночества и ужаса охватило Архипа. В кармане деньги... А в руках ни прутика, оборониться нечем. Черная ночь смотрит в лицо.

  „Не зря бывало с собой в дорогу топор всегда брали," — подумал Архип.

— А к чему с дубинкой-то ходишь? — спрашивал Ашастин, торопя вожжами лошадь и стараясь не допустить человека до телеги.

— Это у меня треножник?

— Что это еще за треножник?

— Я на него аппарат устанавливаю.

— Что за аппарат?

— А который личность на карточки снимает. Фотографический называется.

— Ты фотограф, значит? — почти обрадованно сказал Архип.— Ох, припугнул ты меня... Ну, садись.

  Незнакомец положил около Архипа треножник и вскарабкался на телегу.

— Зачем ты в Воробьево-то ладишь?

— Подзаработать. Снимать буду. Прочитал я в газете, что у вас нынче большой трудодень. А где достаток, там и культура. В чистой избе фотографию на стену приладишь — любованье!

Это мы знаем...

— Так оно и есть, — с достоинством подтвердил Архип,— нюх у тебя правильный. Есть папироски „Ракета", — желаешь подымить?

  Архип поднес ему спичку, полыхавшую в пещерке ладоней, и пока незнакомец прикуривал, заглянул ему в лицо. Это был сухонький, с юркими хитроватыми глазками человек. Его маленькое, узкое лицо было покрыто густой сетью мелких морщинок, на подбородке серебрилась в отсвете спички седая щетина.

  „Ишь, какой сморчок, — подумал Архип,— старик ведь! А еще бойкий... На три десятка верст идет, инициативу проявляет"...

— У тебя скороспешная что ли? — спросил он снисходительно.

— Нет, у меня настоящая... Художественная фотография!.. Карточки через декаду... я могу выпустить портрет даже в красках.

— Надолго ли к нам в Воробьево-то?

— Денька на два.

— Ничего ты в два дня не сделаешь. Тебя как звать-то?

— Егор Евгеньич.

— Вот что, Евгеньич,— переезжай ты к нам совсем. Собирай свои монатки и катай к нам. Мы вот теперь своим колхозом письмоносца содержим, парикмахера, ну и фотографа можем. Будешь жить за мое вам почтение. У нас ты весь мясом обрастешь. Привыкнешь к нам и не расстанешься. Тебе на старости лет воздух свежий нужен... А у нас летом — красота какая! Работы тебе у нас хватит... Помещение мы тебе отведем... Колхоз большой... Желающих сниматься — найдется... Опять же для стенгазеты... Скажем, бригада заняла первое место — на карточку ее! На ферме рекордистку выкормили — снять ее!

— Н-нет, — вздохнул фотограф, черкнув по темноте огоньком папиросы,— не уживусь я в деревне. Я человек городской, привык к шуму, к свету, к огням. Теперь вот глухая осень наступает... Стемнеется в пять часов, зажжете вы лампенку, посидите с часик и набоковую... А я в это время еще только в кино или в пивную собираюсь... На улице, как днем, светло... Спать-то я за полночь ложусь. Нет, разве я выживу в деревне.

— Понять мне тебя невозможно,— горячо ответил Ашастин,— я вот в городе восемь дней мотался и все думал: скорее бы домой... Давно бы уехал, да делов много было. Разные вопросы своего колхоза в городе разрешал,— с гордостью подчеркнул он, — две овечьи тушки продал... Это уж для своего кармана, сам выкормил. Восемь дней с год мне показались... Сильно соскучился. У нас ведь теперь тоже и спектакли, и танцы, и кино... Красный уголок до двенадцати часов открыт. Читай, беседуй, просвещайся... Не хочешь к нам в фотографы? Не надо! Мы своего парня пошлем, в город учиться, аппарат купим... Тебе только денежку сорвать, а он будет свой, колхозный. Мы ведь любим, чтобы человек был внимательным до колхозных интересов. Непременно, внесу предложенье о фотографе...Я ведь в колхозе активист! А жена у меня бригадир. Почетная женщина, — незаметно начинал хвастать Архип.

 Фотограф уныло принялся доказывать, что колхозному парню не овладеть „художественной. фотографией", что это дело тонкое... Архип не дал ему договорить:

— Э-э... Отступись... Наши ребята на тракторах работают, на машине ездят, — и этому делу обучатся за милую душу. Ты наш колхоз плохо знаешь. Я тебе сказываю, что большой, богатый колхоз... У нас многому уже обучились и все больше и больше учатся... Я вот тоже в кружки хожу. Задачи решаю... На дробя.

  Они еще раз закурили, но разговор уже не клеился. Фотограф отмахал сегодня километров десять и его усталое, хилое тело одолевал сон. Архип тоже прошлую ночь спал плохо, выходил ночью проведать лошадь, попоить ее, подбросить сена... И вскоре их укачало.

  Первым проснулся фотограф. Дрожа от холода, он огляделся вокруг и выругался: впереди сверкали ряды электрических огней. Он стремительно подполз к передку и ухватился за правую возжу. Лошадь неохотно поворачивала назад.

— Ну, чорт, шевелись!..

— Ты что тут делаешь? — спросонок окликнул его Архип.

— Видишь — огни... В город опять привезла непутевая.

  Лошадь завернула, вышла на дорогу и встала не желая итти в обратную сторону.

— У-у, дьявол!..

  Фотограф ударил ее треножником и замахнулся вновь, но Архип схватил его за руку.

— Нельзя избивать коня, приятель, я не дам...

  Он мой, колхозный... Тебе, конечно, коня не жалко, а мне он — дорог.

— А что ж он, бес, в город повернул? — рассерженно бурчал фотограф, укладывая в телегу треножник.

— Мы сами виноваты, не надо было дрыхнуть... Это кто-нибудь над нами подшутил. Конь дорогу до села знает, не собьется... Сам он к городу не повернул бы...

  Архип вгляделся:

— Верно — огни... Город виднеется... Ах, ты грех какой... Вот беда... Ну, сейчас доедем до жилья и на ночевку попросимся.

— Зачем эта тебе ночевка? — встревожился фотограф.

— Надо коню дать отдых.

— Я день теряю...

— Мне конь дороже твоего дня.

— Но завтра ведь в колхозе праздник. Я упущу горячее время. А на другой день ко мне никто не придет сниматься. Нет, уж ночевать не будем.

— А ты что за начальник надо мной? — сказал строго Архип.

Так они долго переговаривались, сидя в разных углах телеги. Ночь была темная. И деревню они заметили только тогда, когда уже въехали в улицу.

Фотограф спрыгнул с телеги и сказав:- „а ну тебя к дьяволу, пойду пешком", — скрылся в темноте. В тишине раздался частый, звенящий стук в окно и голос фотографа:

— Далеко ли до города?

— Далеко, — отвечал ему сонный женский голос.

— А до Воробьева?

— Рукой подать...

— Чего же это светит?

— Оно и светит...

  Архип направил лошадь к ближайшей избе.

  Постучал. В окно выглянул хозяин и согласился пустить путника на ночлег.

  Распахнулись ворота, вышел человек со свечей в руке.

  Архип вдруг так испуганна и резко подался назад, что лошадь отпрянула в сторону. Перед ним стоял председатель соседнего колхоза — Бобыльков.

— Архип Сидорыч, как ты попал ко мне?

Архип поведал смущенно и сбивчиво. Бобыльков смеялся.

— Э-эй, воро-о-бьевский,— вопил где-то недалеко фотограф.

— О! Здесь я,— прокричал в темноту Архип.

— Садись, поедем... Узнал я: это не город...

— Узнал... Какой знаток! — сказал ядовито фотограф.— А разве ты раньше не знал, что у вас есть электричество?

- - Я же восемь дней, сказываю тебе, дома не был. Без меня загорелось!

— Эх, ты... Не знаешь, что в своем колхозе делается. Ведь электричество не в день провел… Электростанцию строили долго, поди...

— Нас в сеть включили.

— Ну, проводку... — не сдавался фотограф.

— Так это ты меня сбил с толку-то... „В город приехали!" — заверещал... Тоже — „в деревне не уживусь, в город сбегу", а сам Воробьево от города не отличил.

— А ты отличил?

— Верно, не узнал... Да нешто отличишь... Эва, полыхает... Огней-то! Вот те и Воробьево. Засияло!

 

 

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)


ВОЗВРАЩЕНИЕ (рассказ М.Шошина, 1936)

Понедельник, 08 Января 2007 г. 15:44 + в цитатник

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

  Поезд остановился у полустанка.

  Захар Квасов, человек лет сорока, широкоплечий и грузный, с всклокоченной бородой и помятым, припухшим от чрезмерного сна лицом, вышел из вагона. Огляделся. В морозном, обжигающем ноздри воздухе почудился ему запах родной избы. Скоро он увидит свою деревню, жену, детей...

  Квасов нетерпеливо устремился на дорогу, убегающую в горбатые, вьюжные поля. За полустанком ветер хлестнул ему в лицо мелкими крупинками снега. Захар надвинул на глаза шапку и слегка пригнулся, чтоб легче было итти сквозь ветер.

  Темнеющая полоса широкой, раскатанной дороги смело пересекала бескрайные поля.

  На этой дороге он потерял свою мирную спокойную жизнь, свою семью, на этой дороге он свернул шею своей безмятежной судьбе…

  Несколько лет назад пьяный Захар возвращался на лошади с шумными друзьями из районного городка.

— Наддай, — кричали друзья — не твоя ведь, колхозная...

  От мокрой лошади шел пар, а Захар, хлыстал и кричал на нее:

— Н-но... трогай!

  Сзади него сидел, покачиваясь, Иван Парамоныч Юхов, бывший церковный староста, протяжным, дребезжащим голосом поощрял его:

— Не жалей. Когда колхоз скончается, Матросов новую купит. Что ему — он председатель!

  Колхоз жил первый год. Не все еще мужики верили в успех нового дела. Казалось, что это временно, „для примера". И многие, оберегая своих лошадей, ходили на конюшню подкармливать их, надеясь скоро развести их по своим дворам.

  Лошадей же колхозных активистов, „зачинщиков", как Матросов, не жалели, портили.

  Когда Захар уходил из отцовского дома, отец выделил ему заднюю часть избы — холодную горницу — и сказал:

— Вот тебе кол,— прививайся.

  И Захар стал „прививаться". Он батрачил у Ухова и строил себе дом.

  С помощью волостного комитета взаимопомощи он купил лошадь и стал самостоятельным хозяином.

  На все это ушло семь лет. Ко времени коллективизации он только-что сколотил свое хозяйствишко.

— Я теперь встал на ноги, дело пойдет...— гордо говорил он всюду, Захар упрямо отказывался вступить в колхоз. Анфиса же, его жена, настаивала на этом. Измученная работой сначала у Юхова, а потом в своем неокрепшем хозяйстве, она искала отдыха от изнурения, нужды и в колхозе она надеялась обрести свое счастье. Невольно она оказалась среди организаторов новой жизни. Мужу это претило. Каждый день Захар приходил домой пьяный.

— Ну, что ты, дурак, делаешь, — совестила его Анфиса,— образумься.

— А все равно пропадать-то, — кричал отчаянно Захар.

— Какая тебе неволя за Юхова пропадать. Подумай-ка!

— Молчи! Твоего бабьего ума не требуется. Своим проживу.

— Кабы ты своим жил, — куда бы ни шло, а то ведь ты юховским живешь. Свой ум ты Юхову пропил.

  Через полгода Юхов неожиданно подал заявление в колхоз. За ним вступил и Захар. Незная мужниных помыслов, Анфиса преобразилась вдвойне... Лишь иногда, когда Анфиса уж очень рьяно увлекалась общественной работой, Захар начинал выговаривать ей, что она мало бывает дома, забывает его и детей.

  В тот злополучный день Захар приехал из города в сумерках. Юхов с друзьями вылез из саней на околице, а он поехал к конюшне. Наспех распряг лошадь и мокрую, парную за вел в еще неутепленный сарай.

  Ночью лошадь пала...

  А через два дня Захара и Юхова увели из села.

Когда Анфисе сообщили, что Захара осудили на пять лет, она сказала:

— Значит, так и следует. Говорила я ему, — не послушался... Пусть теперь на стороне поучится жить.

  И за все время, пока Захар находился исправительно-трудовом доме, она не прислал ни одного письма, как будто его не было на свете. А ведь он натосковался по ней. Теперь он понимал ее правду.

  И Анфиса ему стала еще ближе и дороже. Он часто спрашивал себя: как-то она живет? Анфиса осталась беременной. Жив ли ребенок? В прошлом у них много было детей, но все они, кроме одной дочери, умирали в первые же месяцы...

  Под вечер Захар, усталый и продрогший, входил в родное село. На безлюдной улице ветер обстругивал навершья сугробов. От сараев доносился стук сортировок. В невидимой, где-то на задворках скрывающейся кузнице раздавались удары молота о наковальню.

  Квасов свернул с дороги, миновал палисадник и стремительно поднялся на крыльцо. На двери висел замок. Захар в растерянности переступил с ноги на ногу и понуро спустился с крыльца.

  „Куда итти?" И только сейчас заметил, что двор перестроен, утеплен. Под избу подведены три новых венца из толстых бревен. Наличники покрашены. Краска светлоголубая, веселая. Крыльцо на новых столбах... Денег не мало пошло на ремонт. И во всем этом чувствовалась умная, заботливая хозяйская рука.

  В душу закралось злобно-гнетущее сомнение.

  „Хозяин я своему дому или нет? — думал Захар.— Похоже, что не хозяин. Другой занял мое место. Толковый мужичок, видать, попался" ...

  Он расстегнул тужурку и узелком, висевшим на пуговице, вытер лицо. Что теперь делать? Он долго стоял в тяжелом раздумье. Дожидаться, когда вернется жена со своим новым мужем? Нет. Это будет тяжелое и унизительное ожидание. Лучше пойти к соседям, там все расскажут, и он решит, как ему быть.

  Проходя мимо крыльца, он опять взглянул на дверь. Замка уже не было, и дверь была чуть приоткрыта.

  Захар вбежал на крыльцо, в сенях перевел дух и тихо вошел в избу. За столом сидела девочка, рассматривала картинки. Мальчик лет двух играл на полу, закутывал в тряпку резиновую собачку. Сердце Захара забилось: „Мальчик! Сын, значит ,,есть"...

  Он пристально вгляделся в ребенка: „Мой ли это?"

— Кто там? — спросил женский голос из кухни.— Что надо?

  Из-за печки вышла Анфиса и настороженно посмотрела на него, как бы спрашивая: зачем пришел?

— Не узнала? — ухмыльнулся Захар.

  Она вытерла передником правую руку:

— Ой, Захар! Ты ли это?..

  Девочка положила головку на подставленные ладони и глядела то на мать, то на вошедшего, стараясь понять, в чем тут дело. После минуты неловкого молчания Захар спросил:

— Можно присесть, Анфиса Ивановна?

— А отчего ж нельзя?

  По тому, как он робко вошел и присел, не раздеваясь, Анфиса заподозрила его в побеге. Но молчала, желая услышать от самого Захара, почему он прибыл домой.

— Как, Анфиса Ивановна, ты живешь? — заговорил Захар.

— Хорошо живем... Добро наживаем, а худо сбываем.

— Какая большая выросла,— сказал он о дочке и, придвинувшись, хотел погладить ее острое плечико.

  Девочка резко отстранилась от его руки.

— Что ты, Таня, — укоризненно сказала мать, — ведь это отец!

  Девочка посмотрела на него широко открытыми глазами и виновато покраснела.

  Захар снял с пуговицы узелок, развязал его и протянул дочке смятую карамельку в бумажке. Девочка взяла ее безохотно. Это Захара обидело. Он почувствовал себя чужим. Не решив еще, уходить ли ему, или оставаться и рассказать обо всем, он опустил голову. Снег на валенках растаял, на полу образовались лужицы. Сконфуженный и виноватый, Захар отошел к порогу.

— Забыл я... снег-то с валенок обить.

— Вижу, что забыл... И раздеваться забыл... Совесть что ли мучает? Ну, говори, чего молчишь-то?

  Скрипнула крылечная дверь, кто-то вошел в темные сени и стал шарить по клеенчатой обивке двери, отыскивая скобу.

  Захар вздрогнул. Только сейчас он ясно понял, что все время он невольно думал о том, кто теперь хозяйничает в его доме.

  В избу ворвался клуб белесого морозного воздуха и, ступая в него, вошел человек в черной высокой шапке, в черном нагольном полушубке с поднятым воротником. По косым глазам и широкому лбу он узнал в нем Дему Галахина.

— Захар Емельяныч прикатил,— насмешливо (так показалось Захару) воскликнул Дема.— Совсем?

— Совсем,— грубовато, с достоинством ответил он.

— Скоро же ты отделался. Надо бы нам с тобой поговорить, да вот некогда. Пойдем, Анфиса!... Чаю после попьем.

  Анфиса быстро оделась.

— Мы скоро вернемся. Повремени. Если хочешь, выпей чаю. Таня налей отцу... Чтоб не скучал он.

...Ну, вот и встретились. А он-то думал, что эта встреча будет чересчур тяжелой и шумной. Все-таки он здорово изменился, коль промолчал, сдержался...

  Неожиданно Захар почувствовал в душе какую-то легкость и насмешливо подумал: „Лучше-то не нашла!"

  До колхоза Дема всю жизнь то батрачил, то ходил в пастухах. Он был одиноким обездоленным человеком, который не имел даже избы своей.

  „Ишь ты, косой чорт, нагрянул на готовое-то... Подсватался!"

  Мальчик долго глядел на дверь, и видя, что мать не возвращается, горько заплакал. Таня вышла из-за стола, взяла братишку за руку, отвела к печке и подала ему картонку с бумажками от карамели. Мальчик затих.

  Захар протянул руку и осторожно коснулся прядки белесых волос дочери.

— Танюш, ты меня забыла?

  Девочка посмотрела на него пристально и покачала головой.

— А кто это сейчас к вам приходил? — спросил он.

— Дядя Дема,— тихо ответила девочка.

— Нешто папой не зовешь ты его?

— Нет...

— И не зови... И не надо...— внушительно и торопливо сказал Захар.

  Он встал, подошел к дочке, высыпал ей в подол горсть карамелек и поцеловал ее в голову. Склонился было к мальчику, но его что-то толкнуло под сердце, и он выпрямился. Ребенок посмотрел на него косо, исподлобья.

  „А мальчик-то, кажется, Демин... Вроде как бы глазком косит."

  Девочка принялась пересчитывать конфеты. Мальчик неотрывно следил за ее проворными руками.

  „Ему завидно... Надо дать... ведь тоже ребенок", — великодушно подумал Захар и сунул ему карамельку.

  Захар присел на табуретку и вновь им овладели мысли о доме, жене, Деме Галахине, о своем бездомном положении.

  Охваченный раздумьем, он не заметил, как в избу вошла Анфиса. Она разделась и подошла к детям:

— Вы без меня не шалили?

  Девочка ответила:

— Нет.

— Умники...

  Анфиса обернулась к Захару, их взгляды на одно мгновение встретились.

— Ты еще все в тужурке преешь? — взволнованно сказала Анфиса.

  Не зная, как оправдаться, Захар отчужденно буркнул:

— А что-ж... Можно скинуть... Только я должен уйти.

— Куда?

— Да куда-нибудь. Чего же непрошенным-то гостем быть?

— Так ты, значит, самовольно?.. Я так и подумала!

  Захар вытащил из грудного кармана бумажку и, протягивая ее Анфисе, официальным тоном сказал:

— Совсем наоборот. За хорошее поведение и ударную работу до срока отпущен. Напрасно думаешь...

  Анфиса не сдержала мгновенной радости.

— Ну, так раздевайсь! Сейчас чай будем пить.

— ...Демьян-то скоро придет? — спросил Захар.

— А кто его звал?

— Так он ведь хозяин...

— Какой... чему хозяин?

— Да этому дому... Тебе лучше знать.

Анфиса удивленно поглядела на него.

— Разве он у тебя не живет? — широко улыбаясь, спросил Захар.

  Она всхлопнула руками и громко рассмеялась. Она только теперь поняла, о чем он спрашивал.

— Да он просто зашел...

  Захар поведал ей о своих неостывших переживаниях. Заново отремонтированный дом, посещение Демы, его непринужденное, свойское обращение — все это натолкнуло его на мысль о том, что она сошлась, живет с Демой.

— Вот так удумал,— Анфиса покачала головой, — Дема! Не знаешь ты теперешнего Дему. Была неволя Деме няньчить твоих детей. Дема теперь бригадир на ферме. Выстроил себе дом, женился на молодой, на комсомолке. Жена его любит и он на нее не надышится. „У нас, говорит, полная взаимность". Поди-ка с ним поговори!..

— А куда это вы с ним ходили? — уже просто для разговора поинтересовался Захар.

— Корова закашляла, рекордистка... ко мне прикрепленная... Ветеринара вызывали. Сено, говорит, у вас пыльное! И верно, мы викой кормили.

— Да, вот дела... Значит, напрасно я и сумневался?

— Выходит, что так. Белье-то на тебе, поди, грязное,— спохватилась Анфиса, — сейчас чистое принесу. У меня все сохранилось... Только бы тебе прежде вымыться надо.

  „Бельишко даже сберегла", — подумал он, и чувство великого уважения к этой близкой и умной женщине шевельнулось в нем.

— Анфиса Ивановна, — начал мягко и ласково Захар, — неужели ты сама так увила домик-то?

— А кто мог это сделать за меня? Сама покупала бревна, гвозди, сама рядила плотников, сама следила, чтобы сделали хорошо; Сама... Все сама!

— Удивление! Ведь тут большая хозяйская сноровка нужна! На это, поди, большие средства ушли?

— Да, немалые... а нужды не видела, в достатке живу.

— Колхоз-то, значит, поправился?

— Вскоре же, как Юхова угнали. — Захара она не решилась упомянуть.— Теперь дела всякие так наладили — чести приписать.

  Захар переоделся и уселся на лавку. Благодушествуя, он прислонился к стене и повеселевшим взглядом стал осматривать вещи, которых не было при нем. В углу стояла новая кровать с двумя подушками и одеялом голубого сатина. У изголовья кровати — горшки с цветами. На полке — стопка книжек.

  „Читать приучилась... Удивление!"

— Что глядишь? — спросила Анфиса, перехватив его восхищенный взгляд.

— Любуюсь вот на тебя, — совсем другая ты стала.

— А ты?

  Этот вопрос был задан так неожиданно, что Захар вспыхнул, приподнялся и медленно опустился на лавку.

— Думаю, что и во мне есть перемена, — оправившись от замешательства, заговорил он, — когда я уезжал, начальник лагеря даже позвал меня к себе прощаться... Ты, Квасов, работал хорошо, говорит... Мы тебя исправили и учили. Верю — это не пропадет, надеюсь, что будешь полезным человеком. И руку пожал. Так и будет, говорю, товарищ начальник!

  Анфиса, оживленная, раскрасневшаяся, хлопотала около стола.

  Садись! Все готово,— ласково окликнула его.

  Она усаживала сьша к столу на высокий детский стул. Захар посмотрел на него.

— Глазком-то он не косит, нет... Это мне видно, показалось,— сказал он себе.

— Ты у нас останешься? — спросила девочка, когда все уселись за стол.

  По лицу Захара прошлась широкая, добродушная улыбка.

— Да, охота мне у вас остаться... Можно-ли?

  Девочка смущенно покраснела и вопросительно посмотрела на мать. Анфиса довольно улыбнулась, помедлила и сказала, обращаясь к дочурке:

— Скажи, Таня,— можно. Только, мол, живи хорошо!..

 

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)


СВАДЬБА (рассказ М.Шошина,1936)

Понедельник, 08 Января 2007 г. 14:29 + в цитатник

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
 

СВАДЬБА

 

1

  Дочь полюбила. Она ходила тихая задумчивая, как бы постоянно прислушиваясь к голосу своего сердца. Мать незаметно следила за ней. Платонида Васильевна видела, как Виталий Горюнов летом, в свободные вечера, катал Лену на новеньком велосипеде. А в последнее время стал заходить к ним в дом...

  Виталий работал в колхозе конюхом. Он считался одним из лучших ударников. И каждый раз, когда он приходил к Лене, отец ее, старик Терентий, лежа вниз лицом, спрашивал с печки его:

— Сколько премий-то получил? Ударник!..

— Я не за премии стараюсь,— отвечал сухо Виталий,

— Ему бы только все корысть...

  Платонида Васильевйа не хотела обидеть старика и сказала это тихо, чтобы слышали только Виталий и Лена.

  Однажды Виталий принес книгу, которую он назвал романом. Это слово повергло Платониду Васильевну в трепет и умиление. Она. была любопытна и наслышалась, что романами называются книги о счастье и любви.

  Виталий пространно и складно рассказывал содержание принесенной книги. В его, речи много было непонятных слов, но Платонида Васильевна, любуясь им, слушала внимательно. Виталий напоминал ей Захара Варфоломеюшкина, которого она любила в молодости. Ей не суждено было выйти замуж за него, бедняка и безлошадника. К ней, красивой и ладной девке, посватался парень из зажиточного дома —.Терентий Карпов, и отец Платониды, позарившись на достатки, насильно выдал ее за него замуж.

  „Какие умные и развитые, — думала Платонида Васильевна, глядя на Виталия и свою дочь. — А мы бывало"... И ей вспомнилась первая встреча с Терентием Карповым.

  Их оставили одних, когда сговор был окончен и сваты ударили по рукам.

  Жениху надо было что-то говорить, но он ничего не знал, кроме своего двора, и был забит скаредным и злым отцом.

— Ты в лес ездишь? — спросил он.

  Вся деревня в эти дни возила дрова.

— Нет,— бойко и резко ответила она, потому что не хотела быть его женой.

  Терентий растерялся и смолк.

— А у нас хомутов, хомутов,— вдруг протянул он, видимо, решив подействовать на нее зажиточностью своего дома.

  Она удивленно вздернула округлые плотные плечи и фыркнула.

  Терентий надумал развеселить ее и рассказал, по его мнению, очень смешной случай.

— Я сегодня вышел кобыле корму давать... Она на меня ка-а-к бросится... Чуть не укусила.

  С ее языка сорвалось грубое безжалостное:

— Вот хорошо, если б она тебя съела!..

  На этом разговор кончился. Терентий знал, что она любит Захара, а его ненавидит и замуж за него идет против своей воли, но отказаться от невесты не смел, боясь своего отца.

  Потом были жуткие, пьяные свадебные дни, после которых свекор и свекровь многие годы напоминали молодым, что на свадьбу истрачено „полтораста целковых", и скаредно экономили решительно на всем — даже на хлебе, спичках и керосине.

  Свекровь придралась еще, что в ее приданом нехватило выговоренных новых кожаных сапог, и Платониде пришлось выплакать эти несчастные сапоги у своего отца...

  Платонида Васильевна облегченно вздохнула при мысли, что Лена не будет знать того горя, которого она хлебнула через край. Дочь будет свободная и счастливая.

  ...Лена вернулась поздно. На этот раз не рывком, как прежде, а степенно, тихо разделась, вышла на середину избы и объявила, что они с Виталием решили пожениться.

— Пора пришла,— сказал проснувшийся отец.

— Выросла.

— Любовь пришла, — оскорбленная за дочь, поправила его Платонида Васильевна.

Лена, благодарная за чуткость матери, крепко обняла ее и быстро закружила по комнате.

— Мама, он умный и развитой... Мы любим друг друга уже три года! — воскликнула она, — три-и го-о-да!

Отец с печи осмотрел ее с ног до головы и подумал:

  „Вся в мать"...

 

2

  Лена долго рассказывала о своих отношениях с Горюновым, то и дело упоминая „три года", и мать поняла, что этим она горда и счастлива и что эти три года ничем неомраченной любви давали ей уверенность в будущем.

  Платонида Васильевна радовалась и завидовала дочери. Ведь Терентий всю жизнь добивался, чтобы жена полюбила его, и она сама иногда делала усилия, стараясь уверить себя, что любит его, но какая-нибудь житейская мелочь, пустяковый случай неожиданно открывал, что никакой любви между ними нет и не будет ее никогда.

  Терентий мрачнел, становился раздражительным и бестолковым. Он ревновал и мстил ей за чувства к Захару, за ее испуганный вид и холодность к нему. За ней постоянно следили он сам и все домашние, не упуская ее из вида ни на один час.

  Платониде нельзя было подольше задержаться у соседей, нельзя было поговорить с чужим мужчиной, чтобы не вызвать подозрение мужа. И он отчасти был прав в своей ревности и подозрениях: Платониду тянуло не в другой мир — где уж тут,— а хотя бы в другую избу, .к другим людям.

  Она чувствовала, что обязательно изменит мужу, если он уйдет на заработки или на войну. Но Терентий, как бы понимая это, не допускал и мысли об отходничестве и с помощью отца взятками откупился от войны.

  Платонида таила желание хоть недельку побыть без мужа, хоть отдохнуть без него, но он всю жизнь не бывал дальше уездного городка и больше чем на день — на два никуда не отлучался.

  Она стала костлявой и угрюмой, и сам он сох, тосковал от душевного расстройства, страдал желудком и подконец нажил себе неопределенную болезнь, которая изводила его под старость. Эту болезнь он называл „замиранием нутренностей".

  Под старость Платонида испытывала более теплые чувства к старику, но это не была ни любовь, ни даже уважение. Это была простая человечья жалость...

 

3

  Перед тем как сделать Лене предложение, Горюнов был у комсорга Кости Кудряшова, своего лучшего друга.

— Хочу жениться на Лене Карповой. Что ты скажешь? — спросил Виталий.

— Активная комсомолка, лучшая ударница в колхозе... По-моему, будет удачно.

— Тогда жду тебя на свадьбу.

  Утром в день свадьбы на колхозной конюшне слышалось:

— „Ветерок", ножку... Давай почистим тебе ноготки. Грудцу отшлифуем, чтобы блестела... а гривку надо подравнять.

  Это Горюнов чистил жеребца для поездки с Леной в совет.

  Лена поднялась рано и до полудня, как заведенная, бегала из избы в горницу, из горницы в избу, гладила, убирала, принаряжалась.

— Разобьешься,— с ласковой усмешкой говорила ей мать.

  В полдень Виталий, сияющий и торжественный, приехал за ней. В избу он вошел медлительно, едва сдерживая радостное волнение.

  Лена шумно пронеслась мимо него, бросив на ходу:

— Я скоро.

— Венчаться-то не будете? — спросил с печи Терентий.

— Не думаем ,— твердо сказал Виталий.

— Не дело говоришь, — крикнула старику Платонида, — нынче никто уж не ездит венчаться.

— Да я только так спросил, — пробурчал Терентий.

  Лена появилась надушенная, нарядная, совсем готовая к отъезду.

  Наступил трогательный, волнующий момент. Изба до краев наполнилась тишиной. Терентий спустился с печи и оправил выбившуюся из за пояса рубаху. Лена тихо подошла к матери, обняла ее и расцеловала. Затем она повернулась к отцу. Он стоял перед ней седой, изможденный болезнью и от волнения тяжело дышал.

  Дочь обхватила его голову обеими руками и, слегка наклонив ее, поцеловала в широкий, морщинистый лоб.

  Платонида Васильевна, часто-часто мигая говорила:

— Ну, счастливо... счастливо.

  Виталий надел перчатки и двинулся к порогу:

— Встречайте нас.

  Платонида Васильевна, накинув шубу, пошла провожать, а старик побрел к окну посмотреть, как отъезжают молодые.

  Темнозолотой „Ветерок", чистопородный англичанин, с места пошел легкой и крупной рысью. Глаза Терентия на' мгновение загорелись восхищенным блеском,— ведь такого коня раньше даже у барина не было.

— Хо-о-дкая лошадь,— прошептал он.

  Когда жена вошла в избу, он сказал, забираясь на печь:

— Для прилику даже не поревела.

  Эти слова относились к Лене. По старому обычаю дочь, расставаясь с отчим кровом, должна была голосить, причитать. Ему показалось обидным то, что она не обронила ни одной слезинки при расставании с родителями.

— Что ей плакать?! — спросила Платонида Васильевна и тотчас же сама себе ответила: — горести на сердце нет, — за любимого выходит!

  Эти слова напомнили Терентию его невеселую женитьбу, безотрадную жизнь, и он горько вздохнув, отвернулся к стене.

  Платонида Васильевна подошла к печи и проговорила:

— Ты, отец, сегодня прибодрись. Полежи немножко, да надо будет на свадьбу собираться.

 

4

  На свадьбу были приглашены самые близкие родственники и задушевные друзья жениха и невесты.

  Кудряшов минут пять говорил, поздравляя молодых, о новых людях, растущих в колхозах. Платонида Васильевна пожалела, что он говорил так мало, она хотела бы слушать его бодрые слова весь вечер.

  Кудряшова все наперебой просили выпить, он охотно соглашался, чокался со всеми и был весел, как и все.

  Платонида Васильевна забыла пить и есть, она только смотрела на молодежь и ей хотелось ласкать их всех за то, что они такие милые, необыкновенные, относятся друг к другу хорошо, с уважением и ухаживают за стариками, подкладывая им в тарелки самые лучшие явства. Ей нравилось и то, что они не кричат „горько", не заставляют молодых целоваться и тем самым не оскверняют их чувства.

  Молодые сидели, тесно прижавшись друг к другу — веселые, радостные, и лица их излучали сияние счастливой и смелой молодости.

  Платонида Васильевна подошла к зятю и сказала на ухо:

— Приданого-то у нас мало.

— Я приданым не интересуюсь.

— Когда придешь за ним?

— Лена сама перетащит.

  Мать тихо и ликующе смеясь, пошла на свое место.

  „Какие люди выросли, — думала она,— душевные, бескорыстные".

  Терентий, боясь осложнения своей болезни, выпил только одну рюмку за счастье своей дочери, и, видя это, Платонида Васильевна пожалела своего старика. Она подвинула ему тарелку с белыми пирожками. Голосом, полным участия, шепнула: „Закуси, они тебе без вреда", и положила свою голову ему на плечо.

  Она пробыла на свадьбе до самого конца, любуясь, как весело и мирно расходится молодежь.

— До чего благородно погуляли! — восклицала Платонида Васильевна, прощаясь с гостями.

  Когда все разошлись, она закутала голову старика своей шалью и повела его под руку домой. Радостная счастьем своей дочери, она прощала сейчас старику горечь и обиды своего тягостного супружества.

  На другой день Платонида Васильевна пришла проведать дочь. На ее старческом лице с еле уловимыми следами былой красоты стыли строгость и забота. Но дома ни дочери, ни зятя не было,— они с утра ушли на работу.

 

5

  Вскоре Терентий умер. Он умер мужественно. Старик мучился всю ночь, но из его груди не вырвалось ни стона, ни жалобы.

  Утром он отказался ехать в больницу, твердо и резко заявил, что ему пришел конец. Платанида Васильевна старалась разубедить его в этом и принялась усиленно хлопотать около него, но он отверг ее услуги.

— Присядь, Платонида, довольно...

  Он не договорил чего-то и задумчиво нахмурился.

  Она обиделась на него, застыла, сердце ее наполнилось горечью, и ей вдруг стало душно в избе, как в первые годы замужества, и как в молодости захотелось сейчас же вырваться в другую избу, к другим людям.

  Она прошлась по избе и к отраде своей вспомнила, что новотельную корову пора доить. Пересилив себя, она деланным, горестно-ласковым голосом спросила:

— Отец, доживешь ли? Я пойду корову подою.

— Поди, — не раздумывая, как бы обрадовавшись этому, громко и раздраженно ответил Терентий.

  Когда она вошла с полным подойником в избу и окликнула его, он уже не отозвался.

  Она поспешила к нему, расплескивая молоко, и приложила руку к его лбу; воспаленная за ночь голова была холодна.

  Она поставила подойник в кут, покрыла его чистой тряпицей. Потом вздохнула, не зная, как надо горевать о муже, что теперь надо делать, и, заметив на полу расплесканное молоко, вздрогнула и ужаснулась: ведь вся жизнь ее, Платониды, вся сердечность, вся теплота души была расплескана напрасно. Радость жизни не испытана. Прожита горькая жизнь, горькая, как полынь.

  И она залилась слезами.

  Слез было много, как будто они копились всю жизнь, слезы были горячи и безотрадны. Она плакала не о муже, а обо всем утерянном, неиспытанном.

  

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

 


ЖЕНА (рассказ М.Шошина, 1936)

Понедельник, 08 Января 2007 г. 00:03 + в цитатник
Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
 

   ЖЕНА

 

1

  Тени от деревьев вытягиваются, заостряются. Колхозники возвращаются с покоса домой. От них медвяно пахнет свежим сеном.

  Трофим Капустин ищет свою жену уже с полчаса. Ее нигде нет. В глазах его тревога и злость. Инспектор по качеству, седобородый Сосипатр Улькин, у стены кузницы отбивает косы. Частые пронзительные звуки ударов молотка о сталь режут на лоскутки тишину.

— Моя жена не проходила тут? — спрашивает Трофим, стараясь быть внешне спокойным.

  Улькин опускает руку с молотком, разгибает спину и отвечает неспешно и обстоятельно, как всегда:

— Тому минуло, так думаю, с полчаса — пробежала она в правление.

  Трофим заспешил в правление. Но, кроме юного счетовода, там никого не было. Высокий, черный Трофим встал у стола. Паренек, развалившись на стуле, посмотрел на него, задрав голову.

— Катерина была здесь? — спросил Трофим оглушительным голосом.

— Была,— насмешливо ответил счетовод.

 — Не знаешь, куда она пошла отсюда?

 — Ушла с председателем в поле.

Трофим вздрогнул и помрачнел.

 — Зачем?

 — Поглядеть, высока ли в поле рожь.

  Счетовод засмеялся. Ему вдруг стало весело оттого, что так неожиданно и кстати вспомнились слова старой песни. Весь в испарине, Трофим грузно спустился с лестницы. У крыльца торопливо закурил папиросу и сжег ее в две затяжки.

  „Увидят — смеяться будут, скажут — Трофим за женой следит. Нехорошо", — удерживал он себя, но вопреки этому внутреннему голосу — очутился в поле. Часто останавливаясь, он, и без того высокий, приподнимался на носки и оглядывал поле. Нет их. Это еще больше усилило его подозрения.

  „Скрылись",— подумал он. Трофим был старше своей жены на семь лет и давно подозревал ее в измене.

  Прошлой осенью Катерина Капустина, бригадир Поленов и доярка Нарышкина должны были ехать на слет знатных людей района. Нарышкина перед самым днем отъезда заболела и слегла. Предстояло Катерине с бригадиром Поленовым ехать вдвоем.

  Трофим Капустин устроил скандал, требовал, чтобы жена осталась дома.

  Он довел ее до слез, Катерина не спала всю ночь. А все-таки не послушалась она мужа, утром уехала.

  Эти два дня, пока жена была на слете; Трофим не знал куда девать себя. Он встретил ее укорами и бранью, а потом всю зиму донимал ее оскорбительными расспросами и придирками.

  Чуть-что осердится на жену, сядет в передний угол, посмотрит в окно и заведет:

— Снежку подсыпало... Дорога теперь хороша... Эх, по этой дорожке тебе бы с Поленовым прокатиться... Хочется, поди... А?

  На собраниях, на спектаклях рядом с Катериной садились мужчины, непринужденно говорили с ней, шутили. Трофим в эти моменты ощущал жар в теле, ерзал, бросал на нее угрожающие взгляды, но жена как бы не замечала этого.

  Он видел ее с бригадиром Сучковым. Они стояли у конного двора. Катерина держалась с ним вольно, оживленно разговаривая и щедро улыбаясь. Видел он ее также разговаривающей' и улыбающейся с трактористом Чарушиным, пастухом Евдокимовым.

  Все это на его взгляд было еще терпимо, но сегодняшний поступок переполнил чашу его терпения.

  Эта русоволосая, крепкая женщина, с высокой девичьей грудью и маленькой, гордо посаженной головой, любила жизнь, любила людей. Ей было присуще чувство дружбы, от нее исходило какое-то тепло, она быстро сближалась и потому имела много друзей. Она была всегда бодро настроена, жизнерадостна, стремительна в движениях. Ее василькового цвета глаза блестели, вечно радуясь чему-то и любопытствуя.

  Но эти достоинства жены для Трофима были только источником вечных тревог. Замкнутый, подозрительный и вечно пасмурный, он не понимал характера жены; ее близость, дружбу к людям он считал легкомысленностью и распутством.

  Не найдя Катерины, Трофим пошел к реке, где одиноко доживал его отец. В минуты отчаянья и ссоры с женой он всегда уходит к отцу, как бы ища у него защиты.

Федор Капустин, большой костлявый старик, встретил сына сочувствием.

— Пришел — отцово счастье!..

Трофим знал на какое „счастье" намекает отец.

...Это было лет тридцать пять тому назад. Федору Капустину кто-то сказал, что его жена „слюбилась" с пастухом. Муж „поучил ее". Жена стерпела и покорилась. Жизнь пошла прежним порядком; пастуха давным-давно не было, — он сам, боясь тяжелой руки Федора, в то же лето взял расчет и ушел; в деревне все забыли уже об этом. Не забыл толька Федор. Он не мог простить жене. Всячески донимал ее. 'Женщина высохла, отупела. Но это было еще не все. Через полтора десятка лет после этой истории, в первые годы советской власти; когда Федору было уже за пятьдесят лет, он развелся с женой. С тех пор старуха живет у дочери. Живется ей неплохо, она довольна и дочерью и зятем, но ей не дает покоя мысль о старике. Его необшитая, неуспокоенная, одинокая старость терзает ее, как бесконечная месть. Она и людей просила посоветовать и сама несколько раз предлагала ему скоротать вместе остаток жизни, но старик отмахивался:

— Отступись...

  И наконец жена его „отступилась"...

  У шалаша валяется вязанка хвороста. Дед Федор опускается на колени и начинает рубить на чурбаке хворост. Подле горит костер, над костром висит котелок, в котором варится похлебка из свежей рыбы.

  Часто он взглядывает на сына, оцепенело развалившегося на лужайке, и повторяет скорбно и расстановисто:

— Мы, Капустины, на баб незадачливые...

  И вдруг кричит громко и строго, и в его голосе чувствуется страдание:

— Сколько раз я тебе говорил, Трошка, разведись ты с ней. Глядеть на тебя тошно!

 

2

  Катерина заходила к председателю потолковать о серпах. Лучшая рожь на одном из участков ее бригады не выстояла, полегла после вчерашнего ливня. Она предложила этот участок сжать вручную. Председатель заподозрил бригадира в противомашинных настроениях. „А жнейки у нас будут стоять? С уборкой мы провозимся нивесть сколько времени!" — говорил он.

  Чтобы не пререкаться попусту, Катерина предложила ему пойти и посмотреть участок. Председатель согласился, и они пошли. Недавно стоявшая нерушимой стеной, жирная, высокая рожь лежала сейчас белесо-сизым ковром. „Да, жнейкой ее не возьмешь. Жнейка искромсает ее, потеряешь половину громадного урожая с этого участка. Надо готовить серпы".

  Они осмотрели другие участки бригады Капустиной, вернулись и у дома правления разошлись в разные стороны.

  Катерина зашла в ясли проведать своего ребенка. Ясли работали круглые сутки, ребят отдавали домой только один раз в неделю.

  Она встала на чурбак у открытого окна, как это делали все матери. Ребята сидели за низенькими столами, ужинали.

— Вовка! — крикнула она своему двухлетнему малышу.

  Малыш посмотрел на нее, засмеялся, стукнул ложкой о край стола и принялся опять за еду.

  По пути к дому она несколько раз останавливалась, говорила с бригадниками о том, сколько завтра будет скошено, высушено и убрано сена. Дома она поставила самовар, прибралась в избе. Муж все еще не приходил.

  Без хозяина не чаепитие. Она пошла кликнуть его домой. В деревне его не было. Девушки, возвращавшиеся с купанья, сказали, что он сидит на реке. Не доходя до реки, она крикнула с угора:

— Э-эй Троша-a!..

  И поманила рукой:

— Чай пить!

  Трофим только глянул в ее сторону и опять улегся. Катерине показалось, что он не узнал ее. Она набирает полную грудь воздуха и, напрягаясь, кричит громко и протяжно:

— Тро-о-ша, чай пи-и-ть!..

  Ее сильный грудной голос разносится по реке, как запев. Середина реки чуть-чуть курится вечеровым туманом. И с той и с другой стороны доносятся крики и визги купающихся. Хорошо бы и ей теперь сорвать с себя одежду и бухнуться в прохладную речку. Но где тут... муж насупится и заворчит:

— Что ты, девчонка что-ли?.. Или хочется тебе показать свою наготу!..

  „Ох, тяжелый человек!"

  Усилием воли она подавляет в себе это желание, не хочет вздорить. Сколько раз он скандалил из-за таких пустяков.

  Дед Федор прикрикнул на Трофима, но что он сказал ему, Катерина не расслышала.

  Трофим поднялся и пошел вверх по тропе. Она подождала его немного, чтобы он легко мог настигнуть ее, повернулась и тихо пошла к дому. Трофим не догонял ее, он шел за Катериной, не отрывая глаз от ее фигуры.

  Катерина, загорелая, тугая, идет, склонив слегка голову набок. Ее сильная, красивая шея напружена. Маленькие уши выбиваются из-под волос.

  Трофим дышит широко раздутыми ноздрями. Кровь бросается ему в голову. Он идет, оступаясь. Ее ласкал сегодня другой. Он в этом уже больше не сомневается: она идет такая усталая и успокоенная.

  На улице, догнав ее, Трофим идет рядом. Сердце его будто перевернулось, он не может взять себя в руки и дышит тяжело, но Катерина не замечает этого. Она мысленно ругает себя за то, что отказала себе в удовольствии выкупаться. В конце концов это малодушие. Колхозница, да еще не рядовая, а бригадир, стыдно сказать, боится мужа, опасается его сумасбродных подозрений. Надо не отступать перед ним, а добиться того, чтобы он переменился, стал человеком доверчивым и общительным.

  Дома она быстро собрала на стол и заговорила ласково:

— Ну, давай пить чай и спать, спать... Я спать хочу. Завтра покос. В моей бригаде уборка сена с шести га... День бы такой жаркий, без единой тучки, чтобы сено кудрявилось. Понимаешь, после вчерашнего ливня у меня рожь на одном участке вся полегла. Гляжу — рожь лежит, как постель. Готовь, говорю, председатель, серпы. Жнейка этот участок не возьмет...

  „Вот лукавая баба, — думает Трофим, — заметила, что я все уже знаю, и вот теперь заметает следы, Умасливает... но меня не проведешь. Не-ет! Я — не дурак"...

— А председатель на меня: не может быть, ты против машин. Взбрело ему такое в голову. Вот чудак. Идем, говорю, погляди...

 „И как, ведь складно все уложит, — не подкопаешься. Вот и всегда так. Заметишь ее, припрешь к стене, — вывернется, заговорит, умаслит, чорт возьми!"

— Пошли, поглядели..; Да, рожь жирна, нежна... не выстояла. Придется брать ее на этом участке руками. Жнейка тут только набедокурит. Да что ты не садишься?!

— Не хочу я твоего чаю! — зло и оглушительно брякнул Трофим.

— Что же?..

— Поди зови своего дружка! С ним в аппетит и попьешь.

— Какого дружка? — удивленно проговорила Катерина.

— Правда, у тебя их много. Ну, хоть бы того, с кем сегодня в поле...

  Катерина вскочила. Внезапный гнев сдавил ей дыханье. Вот он всегда так. Придумает что-то и плетет такое, что, слушая его, теряешь рассудок.

— Идиот,— подступив к нему, крикнула Катерина,— с ума сошел. Я же тебе сейчас сказала, зачем мы ходили.

— Так вот я твоим словам и поверил. Ты наговоришь — только уши развешивай. Городских слов набралась: „Идиот"... Меня этим не сомнешь. Я тебе скажу по-деревенски...

  Бранные слова посыпались на нее одно хуже другого. На глазах Катерины появились слезы. Лицо ее покрылось краской чрезмерной обиды и возмущения. Руки дрожат, она комкает подол кофточки... А Трофим повышает и повышает голос...

— Все? — срывающимся голосом спрашивает Катерина, выслушав его до конца.— Давай разведемся, раз тебе все чаще и чаще дурь лезет в голову. Надоело. Измучилась я. Дошла до того, что боюсь пот смыть, выкупаться. Я буду спокойна. Буду еще больше работать. И жилье себе найду и проживу прекрасно. Я даже алиментов с тебя не возьму. Куда мне? Я зарабатываю много больше твоего.

  Трофима трясло. Он стоял, упираясь вытянутой рукой о стену. Глаза его помутнели и запали в глазницах.

— Развода я не испугаюсь, — криво усмехнулась Катерина.

— Да тебя, дьявола, разве чем испугаешь!..

  Пребывание в избе становилось невыносимым, она двинулась к выходу.

— Сгибаться перед тобой не буду... У меня своя дорога.

  Она гордо выпрямилась и шагнула к порогу.

  Трофим оторвал руку от-стены и ударил ее пониже затылка, под прическу. Она безмолвно рухнула, но через миг пришла в себя, пронзительно закричала и, перебирая руками воздух, стараясь ухватиться за что-нибудь, стала подниматься. Трофим новым ударом свалил ее и стал пинать и топтать ногами. Он урчал над ней перекошенным ртом:

— Живи... одна... покойно... зарабатывай... больше мужа. Красуйся… веселись.

 Он грабил ее. Он отнимал у нее красоту, жизнерадостность, задор, любовь к общему труду, к людям колхоза, он отнимал у нее все, чем она была богаче его.

 

3

  Трофим оставил избитую жену на полу и ушел опять к отцу на реку.

  Старик сидел у шалаша на чурбане, доедал уху, истово облизывая ложку.

  Костер догорел. На месте его лежал только ворох углей, словно кровоподтек на тело земли.

  Федор хмуро посмотрел на сына, и смутная тревога легла ему на сердце: „какой-то шальной... Зачем он сюда вернулся?"

  Трофим стоял перед ним, заложив руки за поясной ремень. Взгляд его был недвижим. Лицо бледное. Видно, что-то случилось!

  Старик бросил ложку в котелок и отставил его в сторону:

— Трошка, ты что наделал? Говори!..

  Трофим посмотрел на свои руки и спрятал их за спину, как-бы стыдясь их.

  Дед Федор с несвойственной его возрасту легкостью поднялся с чурбана.

— Убил?

  Трофим переступил с ноги на ногу и не отозвался.

— Тро-о-ш-ка!

— Я почем знаю, — глухо, как в забытьи, проговорил Трофим.

  Старик подошел к нему вплотную и тряхнул за плечо:

— Трошка, говори правду.

  Резким движением плеча Трофим отбросил его руку:

— Сам не знаю...

— Ух, ты — зверь!..

  Дед Федор убрал в шалаш котелок, взял высокую палку и побрел к деревне, торопливо переставляя непослушные ревматические ноги.

— Весь в меня, — бормотал он по дороге,— я бывало такой же вот был — мучитель.

  За горбами полей медленно догорала заря. Кудрявые лозинки за рекой золотились в отсветах закатного солнца. Туман широким валом вздымался над водой. Плескалась рыба, будто кто невидимый бросал камни в реку. В полях стояла тишина.

 

4

  Стоны Катерины привлекли внимание соседей. Колхозники тотчас же снарядили подводу и отправили ее в больницу. Больница находилась в двух километрах от деревни, на околице села Краснопеева.

  На другой день утром бригадники с луга, не заходя домой, прошли в Краснопеево. Они приставили косы к стене, вошли в больницу и вызвали врача в приемную. На врача пахнуло от них сырой травой и потом. До колен мокрые брюки и платья этих людей были усыпаны лепестками цветов. Врач догадался, что эти люди пришли к нему прямо с покоса, значит, случилось что-то важное.

  Встревоженно и поспешно он подошел к ним. Беглым полушопотом, поясняя и дополняя слова друг друга, они просили поскорее вылечить своего бригадира Катерину Капустину. Время наступило самое горячее — сенокос, уборка, бригада по всем показателям соревнуется с другими бригадами, отставать нельзя. Без Катерины бригада „завалится".

— Положение серьезное... — сказал врач.

Всем стало тяжело. Врач увидел хмурые лица, у одних придирчивые, у других потупленные взгляды и удивился тому, что им так дорог чужой человек. Он понял: нельзя отпускать людей с таким настроением.

— Но это поправимо... Будем надеяться.

Колхозники вышли из больницы, разобрали косы, вскинули их на плечи и двинулись домой.

  По дороге они ругали Трофима, уверяли друг друга, что Катерина скоро выйдет из больницы, она — такая, она не залежится, у нее могучее здоровье, и советовались, как теперь быть, кого на время выдвинуть бригадиром на место Катерины.

  Зверский поступок Трофима поразил всех. Колхозники грудились, обсуждали случившееся. Председатель правления Николай Иванович, неторопливый, коротконогий человек с широким скуластым лицом и восторженным взглядом карих глаз, в обеденный перерыв созвал всех у столовки.

— Мы теперь работаем, как одна семья, — говорил он.— Нам часто, ну прямо сказать, то-и-дело приходится встречаться, разговаривать, смеяться, радоваться успехам друг друга. И как же иначе?.. Но некоторые, вроде Трофима, усматривают в этом что-то нехорошее. Они начинают подозревать, следить за своими женами. Это чувство осталось от старой жизни. Зря косятся и хмурятся... Ничего тут подозрительного нет. Наоборот — это надо приветствовать. Женщина стала в колхозе смышленной, бойкой, смелой, и это надо понять и оценить. А кто против этого — тот, значит, идет против всей нашей жизни. Вот как это надо понимать!— закончил председатель.

  Колхозники постановили: требовать строгого суда над Капустиным.

 

5

  Здоровье Катерины не улучшалось. Колхозницы носили ей пироги, молоко, яйца. Наказывали ей:

— Выздоравливай.

  Васильковый цвет ее глаз поблекнул, на щеках вместо румянца появился какой-то желтоватый оттенок. Пересиливая себя, она старалась держаться бодро, обо всем расспрашивала, внимательно выслушивала новости, а подконец спрашивала:

— Ну, как мой Вовка?

— Все так же... Здоровый. Растет.

С бодрящей, задушевной строгостью колхозницы говорили на прощанье:

— Смотри, Катя, не подкачай... Мы тебя ждем.

— Вовку принесите.

— Да не беспокойся, — ему хорошо.

— Я хоть гляну на него.

  Колхозницы заходили к ней и поодиночке и группами. Ее радовало это внимание, она охотно принимала гостинцы, обещала все съесть и посылала всем большие приветы.

  Катерина никогда не упоминала имени мужа, а когда колхозницы заговаривали о нем, переводила разговор на другое. Она как бы старалась забыть все, отчего и как это произошло. При всей твердости и живости характера она была кротка и незлопамятна. Заведующая яслями приносила Вовку. Катерина целовала его в голову, говорила с ним, голос ее тогда напоминал голубиное воркованье, а лицо ее дышало прежней, свойственной ему живостью.

  Здоровье ее не улучшалось, но она не допускала мысли о смерти. Она жила мечтой о том дне, когда ее отпустят домой, когда она вернется к работе, к людям колхоза, дорогим ее сердцу.

  Ей вспомнились годы замужества, отравленного чувством придавленности из-за подозрительности и придирок Трофима, Она скрывала это чувство, старалась вырвать из сердца, но оно было. Теперь, конечно, Трофим раскаивается и вот-вот явится с повинной и будет просить ее о том, чтобы опять жить вместе. Что ж, пусть приходит. Но она не изменит своему слову. Она, скажет то же самое, что сказала в последний вечер. Кончено!

  Она будет жить одна.

  Потом кто-то из навещавших между слов упомянул, что Трофима забрали, что его поступком все возмущены, требуют строгого суда над ним.

  Один раз приходил к ней старик Федор. Он долго ходил взад и вперед за палисадом, до того долго, что Катерина устала за ним следить и положила голову на подушку. Он так, видимо, и не решился зайти к ней. Когда она отлежалась и вновь посмотрела в окно, его высокая сгорбленная фигура мелькала далеко в поле. Через луга и пажити он уходил к реке.

„Есть же такие люди, — вздохнула Катерина, — себялюбивые, замкнутые, мнительные"...

  Посетил Катерину и Сосипатр Улькин, инспектор по качеству. Он знал, что каждое слово его имеет вес. Чтобы ни одно слово не было зряшным, пустым, он говорил мало, но обстоятельно, медленно, толково.

— Так что, сейчас обошел все поля.

  Помолчал, погладил длинную белую бороду.

— Думаю себе — заверну в больницу, повидаюсь с Катериной. Вот. Давно уж не видались...

  Бахрома его черных ресниц, резко выделяющихся на фоне седых бровей, поднялась вверх.

  Он посмотрел на Катерину широко открытыми глазами, пристально и озабоченно. Лицо ее подурнело. Нос заострился, грудь опустилась. На лице и руках шелушилась кожа — сходил загар. У старика сжалось сердце. Где та полная жизни и сил женщина, загорелая крепкотелая?..

  Чтобы оживить ее, Сосипатр заговорил бодро:

— Поправляйся! Вот жнитво на этих днях начнем. На твоих участках зерно подходит к восковой зрелости. Так что твоя бригада начнет уборку первой.

  Катерина отвернулась, чтобы скрыть слезы. Сосипатр никак этого не ожидал. Он пришел осчастливить, принес такую важную весть, говорил радостные слова, а тут на вот тебе — слеза.

„Ну, уж если так, стало быть, жди худа".

  Он пожал ей влажную руку и вышел тихо, бесшумно.

  Через две недели Катерина умерла. На похороны правление пригласило оркестр с фабрики „Знамя труда". И вот по широкой пыльной дороге к селу Краснопееву тянется длинная процессия. По краям дороги стоят рожь и пшеница, низко склонив колосья. Печально играет оркестр.

  Подул ветер. Женщины и девушки останавливаются и прихлопывают руками вздувающиеся платья. Ветер нес грозовое облако, похожее на тучное поле заколосившегося темно-синего овса.

Туча пролилась редким, крупным дождем, будто всплакнула по Катерине. И снова засияло солнце. Резко запахло медовьем клевера. Листва от каплей дождя стала блистающе-зеленой. В окружении этого великолепия природы смерть казалась еще более чудовищным беззаконием.

  Николай Иванович, председатель колхоза, на могиле сказал несколько слов о том, что в душе многих колхозников еще с подколодной хитростью и затаенностью живет жадный собственник, который считает женщину собственной живой вещью.

— Она была ни в чем неповинна,— продолжал председатель,— и напрасно Трофим -ее заподозрил. Она любила колхозный труд и, работая, радовалась. Она считала колхозников задушевными друзьями и со всеми была разговорчива и улыбчива, — а Трофиму. думалось нивесть что...

  Солнце жгло стриженую голову председателя. Он провел рукой по колючему ершику и невольно поглядел на солнце. И вдруг опечаленное, простое скуластое лицо его оживилось.

— Возьмем, к примеру, солнце! — Он вскинул руку. — Солнышко всегда светит, оно всегда сияет. Так и Катерина никогда не хмурилась. Она любила нашу новую, хорошую жизнь, ее мы никогда не видели угрюмой. Она хотела все знать, все видеть, а Трофим жил, притаившись, узенькой жизнью. Он сердился, а она не могла не радоваться, не могла не улыбаться. Душа у нее была светлая... Трофим понимал все это по-другому. В душе его копошились старые, грязные чувства, и он дошел до преступления. Мы сказали о нем свое слово... Он понесет заслуженную кару... Но Катерины уже не вернешь. Обидно и горько. Спи, дорогой наш товарищ!..

  Мужчины переступили с ноги на ногу, многие женщины плакали.

  Музыканты подняли хобота труб. В поля уносилась музыка расставанья и скорби.

  Когда гроб опускали в могилу, где-то недалеко раздался сиплый, клохчущий плач. Все оглянулись. Прислонившись к старой изогнутой березе, рыдал Федор, отец Трофима.

  Колхозники, плотным кругом обступив могилу, бросали землю горстями. Они прощались, роняя в могилу горсти земли. Земля шуршала, как листопад.

 

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

 


СУПРУГИ ЕРШОВЫ (рассказ М. Шошина, 1936)

Воскресенье, 07 Января 2007 г. 23:37 + в цитатник
Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

    СУПРУГИ ЕРШОВЫ

 

  Анисью Ершову выбрали председателем колхоза. Это была женщина речистая, бойкая, неутомимая. Ее муж Тихон, угрюмый и мешковатый человек, тоже получил повышение: Тихона поставили на место проворовавшегося мельника. Ершовы из своей маленькой избенки переселились на мельницу. На работе Анисья держалась весело и смело. Дома же стала бывать реже, часто отлучалась в город, но несмотря на это она успевала выполнять и все домашние дела.

  За рекой находился другой, Петряевский колхоз, крепкий и богатый. Река была неширокая, но бойкая, омутистая и, видимо за это, носила игривое название — Кузька.

  Бабы того и другого колхоза сходились на реке у проруби. Согнувшись и подоткнув юбки выше колен, они полоскали белье и звонко перекликались. Анисью они встречали у проруби приветливой усмешкой.

— Вставай тут: самое председательское место!

— Я тут в прорубь скачусь. Вишь, плутовки, выгородили мне какую-то горку...

— Верно. Посторонитесь бабы, а то останется Чемашиха без председателя.

— Чемашинские нынче с этим председателем килограммов по восемь на трудодень заработают,— подтрунивали петряевские колхозницы,— вот помяни мое слово — заработают.

— Просмеетесь, — спокойно и голосисто отвечала Анисья, — вот увидите — красное знамя из вашего колхоза перейдет осенью к нам.

— Да ему и у нас неплохо,— дружно возражали петряевские...

— Сами принесете, в ручки мне передадите.

  Анисья говорила в шутливом тоне, но в Петряевском колхозе стали говорить об этом всерьез. Они знали, что за шуткой Анисьи кроется намерение всех чемашинцев.

  Петряевские колхозники, приезжавшие на мельницу с помолом, говорили Тихону:

— Храбрая у тебя жена, Тихон: знамя у нас хочет отобрать! Только пустые это слова. Где уж бабе колхоз наладить, передовых обогнать...

— Я и то ей говорю... — отвечал Тихон — С бабьим умом Петряиху не обставишь,— промахнешься!

  Тихон смотрел на деятельность жены с завистливой снисходительностью. Он боялся, что Анисья выйдет из его подчинения и втайне желал ей неудачи в работе, хотел, чтобы она опять стала рядовой колхозницей.

  Весна подбиралась крадучись, как бы стараясь, явившись невзначай, озадачить нового председателя. Но трудно было весне перехитрить опытную наблюдательную женщину. Как-то, возвращаясь по разлужью из деревни на мельницу, Анисья заметила, что ручей, бегущий от Чемашихи в реку, „не в себе".

  Ручей стал шумным, вода неслась как-то прыжками. Анисья знала, что после такого бешенства ручья через день, через два вскрывается река. Дома она заявила Тихону твердо и точно: через два дня будет ледоход и плотину следует немедленно к этому подготовить.

  Тихон только ухмыльнулся и ничего не ответил.

  Анисья бросила на него порицающий взгляд.

— Как хочешь... Было бы тебе сказано, — проговорила она, недовольная заносчивостью мужа.

— Ты там в колхозе руководствуй, а насчет реки и мельницы меня учить погоди,— сказал Тихон и опять заухмылялся.

  На этом разговор и был закончен.

  Тихон не согласился с женой потому, что не хотел подчиниться ее воле и потерять в себе чувство превосходства. Наперекор ей он решил, что река вскроется позже по той примете, что мельница „не вздрагивает" — значит, напора воды еще нет.

— Председателем стала, так уж думает, что все видит, все знает,— говорил он мысленно, и чтобы доказать, что он ни во что не ставит ее предположения, оба дня не притрагивался к плотине. С затаенной тревогой он ждал исхода этих двух дней, не переставая убеждать себя, что его срок правильнее.

  На третий день, после полуночи, мельница неожиданно крякнула и затряслась. Анисья толкнула мужа ногой,

 — Слышишь, что Кузька делает?

  Одно мгновение Ершовы лежали молча, вслушиваясь.

  В посуднице дребезжали чайные блюдечки.

Анисья приподнялась на локоть:

— Что? Говорила я тебе!..

  Тихон вскочил, сунул ноги в валенки, накинул на себя полушубок и без шапки выбежал на волю. Река глухо неистовствовала в тесной загородке плотины. Под напором воды плотина стонала, как придавленное тяжелым грузом живое существо.

Резкий и теплый ветер. вздыбил волосы на голове Тихона, распахнул шубу, толкая его назад.

  Тихон мелкими шагами вбежал на обледенелую плотину и отчаянным напряжением всех сил открыл первый щит. И в ту же минуту бурая льдина, невидимая в темноте, незаметно подползла к Тихону и толкнула его на край плотины. Вскочив, он бросился назад и, прыгнув на льдину, ринулся к берегу, но вновь поскользнулся и упал. Льдина вздыбилась и с треском раскололась. На один миг он увидел полу распахнувшейся шубы и воронку бурлящей воды, которая дохнула ему в лицо страшным холодом. Потом все померкло...

  Анисья спокойно ждала его пять-десять минут и потом сразу встревожилась. На плотине все затихло. Тихон не возвращался и не подавал голоса. Было ясно, что с ним что-то случилось недоброе. Анисья быстро собралась и вышла. На плотине Тихона не было. Сердитая, резвая река разворотила плотину и все еще не могла успокоиться: шумела, ворчала, колола льдины.

  Анисья закричала громко и призывно. Она сбежала с плотины и вгляделась в крутой водоворот. Вода неслась кипящими валами, шумно перемалывая льдины.

— Ти-хо-он! — в отчаянии прокричала Анисья.

  Ощутив холод налившейся в полусапожки воды, Анисья очнулась и побежала дальше, не зная куда и зачем. Она бежала берегом, вглядываясь в темноту, готовая каждую минуту броситься на помощь.

  Анисья уже не замечала, что полусапожки ее полны воды, что она сама может сорваться с берега. Она забыла о себе.

— Ти-и-ша!..

  Впереди, подле берега, как-будто показалась на минуту голова Тихона и опять скрылась. Анисья вгляделась пристальнее. Опять показалась голова и опять скрылась. Что за наваждение? Наконец, Анисья поняла: вода то на миг отступала, то опять заплескивала голову мужа.

  Река, смахнув Тихона с плотины, провернула его в бешеном круговороте водопада и, затихая на разливе, выплеснула на пологий берег.

  Анисья почти на руках принесла мужа в избу, раздела, его, окутала шубами, поила чаем, растирала грудь, возилась с ним до рассвета.

— Не зря, видно, эту речонку Кузькой зовут, — очнувшись, глухо сказал из-под шубы Тихон,— подкузьмила она меня.

— Ты сам себя подкузьмил, — набросилась было на него Анисья, но тут же остановила себя и добавила тихо, озабоченно: — Ну, ладно, не тревожься... отлеживайся.

  Вечером Тихон встал, покашливая и поеживаясь от колотья в боку. Из колхоза Анисья в этот день вернулась пораньше, тревожась за здоровье мужа.

— Плохо? — участливо спросила она, снимая платок с головы.

— Пройдет. Раздышусь, — пробурчал Тихон. Через некоторое время, убедившись, что Тихон на самом деле чувствует себя лучше, она сказала жестко и значительно:

— Придется тебе записать деньков десять за этот недосмотр. Плотину прорвало... Очень большой убыток... На правлении обсудим...

  Тихон промолчал и сконфуженно отвернулся.

  Через несколько дней он вышел на реку посмотреть, какая починка потребуется плотине.

  Берега обсыхали. Ручьи притихли. Укротившаяся, теперь спокойная река была чем-то близка ему. Река умиротворенно входила в берега, как бы раскаиваясь в своем поступке. Правота жены в определении срока ледохода, а затем ее самоотверженность и теплая заботливость прорвали в душе Тихона косное чувство мужского превосходства и самолюбия, как река плотину. Солнце слепило глаза. От земли шел пар.

  На низком берегу, где стоял Тихон, обтаял прошлогодний капустник чемашинского колхоза. С капустных гряд тянуло прелью. Серело бесчисленное количество полусгнивших, обмытых полой водой, кочней. Издалека капустник походил на перевернутую исполинскую борону.

  На противоположном высоком берегу петряевские раскидывали навоз. Ветер перебирал лозины тальника и рябил воду. В поднебесье заливались наперебой десятки жаворонков. Тихон дышал жадно и глубоко. Он стоял, наслаждался встречей с весной, не торопясь осматривать плотину. Петряевские заметили его и кто-то из них крикнул задиристо:

— Э-эй!.. Жена оштрафовала!.. Анисья вас, видно, выучит!

 Тихон, чтобы лучше его было слышно, подбежал к воде и, размахивая руками, в ответ закричал:

— Ну, и пусть выучит... А красное-та знамя у нас будет. Отобьем!

С другого берега донеслось:

— Кишка тонка!..

 Охваченный гордостью за свою жену, Тихон не уступал:

— У Анисьи ничего не отобьется... Перегоним вас... Наше будет знамя!

 

 

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ (рассказ М. Шошина, 1936)

Суббота, 06 Января 2007 г. 02:15 + в цитатник
Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ

 Абрам Кочетов занемог. В тот же день его доставили в больницу на колхозной подводе.

— Ничего страшного, — сказал доктор, — но стар ты, Абрам Иваныч, сердце изношенное. Останешься у нас на недельку...

  Старик посмотрел на врача с почтительной покорностью и согласился.

  В больнице его охватила тяжесть безделья. Ночью он спал мало, но лежал на койке тихо, стараясь соблюдать „распорядок", днем сидел, опустив голову, или смотрел в окно, завидуя дворнику, разгребавшему снег.

  Абрам не знал, куда девать руки, не знал, чем успокоить сердце. Оно привычно подсказывало, что надо о чем-то заботиться, куда-то спешить. А здесь, заботиться было не о чем, спешить некуда. От скуки появилась злоба.

— Никому я, старый хрыч не дорог,— думал Абрам Кочетов,— ко всем здесь сродники ходят, справляются о здоровье, а ко мне и зайти некому.

  Душа наполнилась чувством одиночества и оторванности.

  Старик представил себе, как он умрет просто и мужественно, затаив большую обиду на свою одинокую жизнь. Он умрет без стона и жалоб... Один.

  От волнения он поднялся и прошелся по палате, вдруг почему-то припадая на левую ногу.

— Ты чего, старик, заскучал? — спросил его сосед по койке, льнозаводский слесарь. — Ты сядь, расскажи что-нибудь. Родные-то у тебя есть ли?

— Были да сплыли, — угрюмо пробурчал Кочетов, — двух сынов на войне убили… Восемь годов будет тому назад, как овдовел.

— И больше никого не осталось?

— Третий сын в Красную армию ушел, да .так в городе и остался. На заводе работает. Пробовал я жить у него, да затосковал по земле. Ушел опять в деревню... В колхоз вписался... Жизнь пришла хорошая, да поздно пришла. Стар. Хочешь я тебе чесанки откажу? Всю жизнь в „шептунах" ходил, а на старости лет чесанки с калошами завел.

— Сторожем в колхозе-то? — спросил слесарь.

— Не все, дружок, старики в колхозе сторожами... Бывает еще так работают, что и молодым не догнать, — осадил его Абрам.— Ты сам-то кто?

— Слесарь. А ты?

— Свинарь.

— Ого! — с притворным восхищением воскликнул слесарь.

— Вот тебе и „ого"! Мой свинарник помудренее будет твоей слесарни. Да!

— Ты что тут расхвастался? — услышал Абрам за спиной знакомый голос, глянул через плечо и вскочил с койки. Перед ним стоял председатель колхоза. Молодое бритое лицо его, разрумяненное морозом, приветливо улыбалось.

Абрам на радостях поздоровался с ним „в охапочку".

— Садись,— засуетился старик, придвигая табуретку, — аль тоже захворал?

— Ничего у меня не болит. Я просто пришел тебя проведать, Поправляешься ли?..

— Нет... Все хуже и хуже... Помирать собираюсь, —  припугнул он председателя.

— Я тебе, дам — помирать! — погрозил ему пальцем председатель. — Ты не шути этим... Смертью-то! У. нас еще такие дела, такая жизнь будет! А помрешь — ничего этого не увидишь, ничего не узнаешь. Ты вот — поправляйся... Скоро горячая работа начнется, а тебя нет.

— Как здоровье на поправку пойдет, так и приду, — смиренно ответил Абрам.

— Что значит „пойдет". Не захочешь, так плохо пойдет,— наставительно говорил председатель.— Ты духом стремись выздороветь — и выздоровеешь. Во-от!..

  Председатель положил на тумбочку узелок, который держал до этого на коленях.

— Мы тебе гостинчик соорудили: мед, яблочки, хлеб тут...

— Хлеба мне здесь хватает.

— Наш хлеб целебный,— приподнято сказал председатель, развязывая узелок, — из своей пшеницы, своим колхозом пахнет.

Абрам понюхал и подтвердил, что верно — хлеб пахнет родными пажитями, родным колхозом.

— Ну, вот и ешь на здоровье.

  Когда председатель вышел, слесарь спросил у Кочетова:

— Сродник?

— Никакой... Это наш председатель. Видишь — чужой, а осчастливил лучше родного. Душа-человек!

  Старику стало легко, весело, и он заговорил горячо, от самого сердца. Ему казалось, что их колхоз знают все, и он рассказывал, не поясняя.

  Слесарю многое было непонятно в рассказе свинаря, но он слушал его внимательно и временами восхищался. Он узнал, что Кочетов великий мастер своего дела. Старик умеет поросенка, родившегося мертвым, сделать живым. Он берет „ложку жизни" и устраивает ему „искусственное дыхание" — бьет ложкой по поросячьим ляжкам.

  Он еще долго и увлекательно рассказывал о свиноферме. Подконец слесарю показалось,

что старик перескочил на другое и „несет не дело". Кочетов рассказывал о каком-то Василии Ивановиче и о его сыне Егоре Васильевиче, который весь в отца, а в своем деле „почище его"...

— Ты приляг, отдохни,— осторожно посоветовал ему слесарь.

— Ночью належусь, — обиженно сказал Кочетов,— а коль нет интересу слушать, так и скажи.

— Да вот мне непонятно, к чему ты отца-то с сыном приплел?

— Василий Иванович, сказываю тебе,— расстановисто проговорил Кочетов,— старый хряк, а Егор, стало быть, его сын — молодой хряк.

Понял ли?.0ба чистых кровей, белой английской породы...

  Свинарь и слесарь подружились и в три дня съели мед и яблоки. Но прошло еще два дня, и старик снова загрустил, стал собираться домой.

— Отдыхай; куда торопишься? — попытался остановить его слесарь.

— Пора, — отрезал старик, — скоро опоросы начнутся. А здоровье, сказываю, окрепло...

  В день выхода из больницы Кочетов был приятно удивлен. В палату вошел колхозник Тимин.

— Ну, поедем, Абрам Иваныч. Собирайся.

— Видал, как у нас в колхозе хороших работников почитаются — бросил Кочетов слесарю и, обернувшись к Тимину, спросил:

— Как это вы дознались, что я сегодня выхожу?

— Председатель по телефону спрашивал.

— Ну, спасибо. Прямо сказать, почтили вы меня.

— Много доволен, — благодарно бормотал старик, прощаясь у своей избы с Тиминым,— за такое внимание я соответствую...

  Он пошел к соседу, у которого оставил ключ, и, проходя мимо своего крыльца, увидел, что дверь полуоткрыта.

  Он вошел в избу и увидел уборщицу дома правления Арину Ивановну, которая, истопив печку, подметала пол.

— Что ты у меня тут хозяйничаешь? — ласково обронил Абрам.

— К твоему приезду подогреть избу велели. Заботятся о тебе.

— Вот до какого почтения дожил, — говорил старик, усаживаясь у печки...

  В эту минуту он ощутил, что живет в большой и чуткой семье.

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)


ЗАБОТА (рассказ М. Шошина, 1936)

Суббота, 06 Января 2007 г. 00:42 + в цитатник

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)

ЗАБОТА
— Прасковье ты сегодня есть не давай,— говорит жене Осип Исаич Снегирев, обматывая шею длинным голубым шарфом.
  Он встряхивается, хлопает себя по бокам и, довольный тем, что оделся тепло и удобно, уходит за порог. На улице морозно и солнечно. Солнце подымается уже высоко,— недалеко до капели и весенних дней.
  На минуту ослепленный солнцем, Осип Исаич мигает, сбивается с дороги и, услышав совсем близко от себя дыхание бегущей лошади, торопливо сторонится.
— Осипу Исаичу — почет, — кричит из саней бригадир соседнего; Акишенского колхоза Куделин;
— Задержись, — машет рукой Снегирев и подходит к саням. — Я с вашим инспектором по качеству, Игнатом Семенычем, соревнованье затеял. Слышал, поди? Посулился я до вас дойти, поглядеть, как Игнат заботится у вас. Да все недосуг. У меня-то здесь все на-мази. Дело спорится. Семена отсортировали, корму для лошадей припасли с избытком... Хоть завтра и сеять!
— Приезжай, погляди... У нас тоже как будто ничего... Я скажу ему, что, мол, дружок едет — тебя проведать, дескать, держись! — говорит Куделин и подбирает вожжи.
  Осип Исаич приподнимает шапку и шагает дальше. В колхозной кузнице шумно дышат мехи, весело названивает маленький молоток и гулко ударяет по мягкому раскаленному железу большой молот.
— Встать! Инспектор идет, — шуткой встречает инспектора старший кузнец Жохов. — Давай, Исаич, мы и тебя перекуем!
— Я уж перекованный...
  Снегирев осматривает инвентарь, выпущенный из ремонта, изредка бросает Жохову замечания. Слова его ложатся прочно и веско, он говорит, твердо расставляя слова.
— Гаечку стертую оставил. Она свалится в первый день сева. Надо глядеть по-хозяйски, а не так, чтобы сквозь пальцы... Новенькая требуется.
— Ага... учтем,— басовито отвечает Жохов.
— Это что означает, — учтем? — недовольно косится на него Снегирев.
— Означает, что гайку сменим.
— Так и говори, что сменим... А то эка успокоил — „учте-ем"!
  После разговора с кузнецом Снегирев направляется на конный двор. Сегодня конюх Скороходов будет приучать к упряжке рыжевато-золотистую „Ласку". Надо посмотреть — правильно-ли он будет объезжать молодую лошадь.
  „Ласка", впряженная в легкие санки, стоит у конюшни. Около нее конюх и толпа мальчишек.
  „Меня поджидает",— думает Снегирев, прибавляя шагу.
  На конюшне, как и всюду, он частый и взыскательный гость. Интересуется упитанностью лошадей, уходом за ними. Недавно производили основательную починку сбруи. Осип Исаич самолично осмотрел каждый хомут, седелку, подпругу и, убедившись в добросовестной работе шорников, сказал важно, почтительно:
— За сбрую будем спокойны. Можно убирать.
  Снегирев быстро подходит, осматривает упряжку и сразу находит неладное...
— Надо правый гуж к концу оглобли подвинуть, — говорит он Скороходову, — правую сторону ты короче заложил. Плечо молодице сбедишь, норовистой ее воспитаешь.
  Уладив упряжку, он берет „Ласку" под уздцы. Скороходов садится в санки. Снегирев ласково и осторожно трогает лошадь и недолго ведет ее. Молодая лошадь недоумевает, слегка нервничает, но идет прямо. Снегирев неожиданно оставляет ее, „Ласка" в растерянности замедляет шаг. Осип Исаич теперь идет уже позади саней и, придерживаясь обеими руками за их спинку, поучает Скороходова:
— Ты ни в каком разе не сердись и не дергай, а так осторожно, спокойно понуждай вожжой. Она — лошадь умная, скорешенько поймет, что от нее требуется.
  Скороходов шевелит вожжами и поощрительно цокает языком. „Ласка", щеголевато выгнув спину и как бы танцуя, быстро перебирает тонкими ногами. Осип Исаич остается на площади села и придирчиво следит за „Лаской" и обращением с ней Скороходова.
  А через час он уже стоит в поле. Колхозники возят навоз. Лошади, взбивая пухлый снег, тащат приземистые, бурые воза. Всюду чернеют кучи навоза.
  Снегирев окидывает взглядом поле и замечает, что на самом высоком участке навозу свалено мало.
  „Надо сказать бригадиру, " — решает он и по проторенной подводами дороге идет на участок поговорить с колхозниками и через них передать бригадиру свой совет.
  В сумерках Осип Исаич возвращается домой. Раздевшись, он прижимается сутулой спиной к печке и спрашивает жену:
— Где Прасковья?
— На печи.
— Не кормила ты ее?
— Нет.
— И не выпускала никуда?
— Нет.
— То-то...
  Когда садятся пить чай, Прасковья стремительно спрыгивает с печки, подбегает к столу, трется о серые валенки Осипа Исаича и жалобно мяукает.
— Погоди — будешь сыта, — уговаривает он кошку,— сейчас нельзя, не проси, крошки не дам. Накормишь тебя, а ты ночью работать не будешь...
  После чаю Осип Исаич надевает роговые очки, подаренные ему на областном слете колхозников, и читает вслух газету. Так продолжается около получаса.
  Отдохнув, он опять одевается тепло, подманивает к себе голодную Прасковью, берет ее на руки и уходит.
  У амбара, где хранится семенное зерно, к нему подходит в необъятном тулупе с поднятым воротником сторож Иона Кадкин. Говорит он глухо, словно из колодца:
— Чего ты притащил?
— Кошку. В кладовую ее надо пустить: мыши завелись... Она им покажет, она их пощупает!... Я сегодня ее весь день не кормил; чтобы она злее до них была.
— Дело, дело, — одобряет Иона, — ходячая ты забота, надо же до этого додуматься!
  Они пускают кошку в отверстие, прорубленное в пороге амбара, и затыкают его поленом.
  Потом недолго гуторят: восторгаются тихой морозной ночью, строят догадки — какая нынче будет весна...
  Расставаясь с Ионой Кадкиным, Осип Исаич говорит:
— Утром ты ее выпусти... Домой она сама прибежит.

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)


"Большая семья" (сборник расказов), 1936

Суббота, 06 Января 2007 г. 00:36 + в цитатник

Михаил Шошин "Большая семья", Государственное издательство Ивановской обл. Иваново, 1936

СОДЕРЖАНИЕ

Забота
Большая семья
Супруги Ершовы
Жена
Свадьба
Возвращение
Огни
Гость
Веня
Свидание


Михаил Шошин

Суббота, 06 Января 2007 г. 00:31 + в цитатник
Михаил Шошин (1902-1975) - русский писатель. Родился в д. Яснево Кинешемского уезда Костромской губ. (ныне Вичугского р-на Ивановской обл.).

КНИГИ
Большая семья (сборник рассказов), 1936
Рубрики:  ЛИТЕРАТУРА
ЛЮДИ


Поиск сообщений в Вичугский
Страницы: 38 ..
.. 3 2 [1] Календарь