ГОСТЬ

В поселке зелено и тихо. Напротив поселка — фабрика. Из-за высокого досчатого забора она смотрит на поселок рядами больших окон.

  Фабрика и поселок отдыхают. Иван Кузьмич, машинист на дизелях, проводит свой отпуск по-стариковски. Ходит в лес „по грибки — по ягодки", заготовляет корм для козы, таская из леса траву в мешке. Сосед же Ивана Кузьмича подмастер Гущин, уехал с экскурсией на Беломорстрой.

— Поедем, поглядим,— звал он Ивана Кузьмича.

— Евгений Капитоныч не отпускает.

  Иван Кузьмич любит жизнь и бережет свою здоровье. Нередко заходит он в больницу, снимает пиджак, рубашку и говорит врачу:

— Послушай, Евгений Капитоныч, как работает мой дизель!

  Евгений Капитоныч постукает маленьким блестящим молоточком, приложит к груди трубку, послушает:

— Дизель твой в общем и целом ничего, но сердце поизносилось.

— Ну, а как — поработает еще?

— Поработает, если будешь вести спокойную жизнь.

  Иван Кузьмич науку уважает. И вот сидит он дома, в то время как соседи разъехались в экскурсии — в Крым, на Волгу, в Москву.

  В легких тапочках, в белых брюках, без рубашки выходит Иван Кузьмич по утрам на завалинку. Садится в тень. Принимает воздушную ванну. Чтобы занять себя чем-нибудь, пристально смотрит на дорогу, что ведет к вокзалу. Там слышны звонки. Приходит утренний поезд.

  Иван Кузьмич, поглаживая чисто выбритый подбородок и пощипывая седые усы, смотрит на серую стрелку дороги. Ждет. Вот-вот покажется долгожданный гость. Но ушел поезд. Прошли с чемоданами, узлами люди. Дорога опустела. А гостя нет. Горестно Ивану Кузьмичу, но он сдерживает себя, старается не волноваться. Вредно. Надо соблюдать покой.

  У Ивана Кузьмича три сына. Василий — командир батальона в Красной армии, Степан — инженер, младший, Юрий, окончил школу инструкторов парашютизма.

  Посылал отец всем письма. Приглашал в гости: „Сейчас самое подходящее время. Отец на отдыхе. Приезжайте..." Иван Кузьмич, равно уже приготовился к приему гостей. Жена сварила варенье двух сортов: из малины и земляники. Замариновала грибков. А за остальным прочим смахать недолго. Магазин рядом, рукой подать.

  „Только ведь не соберутся к отцу, — думает он, — Получат отпуск, на курорты поедут. Забывают отца".

— Хоть бы Юрка прикатил... — говорит он вслух.

  Видит Иван Кузьмич — над полем, над перелеском поднимается самолет. Аэродром недалеко: за фабрикой. Самолет кружит над поселком.

Ребятишки стоят посреди улицы и, задрав головы, верещат:

— Ироплан, ироплан, посади меня в карман.

  Иван Кузьмич встает и, приставив ладонь к глазам, смотрит в небо.

  Самолет круто набирает высоту, сейчас сделает мертвую петлю. Иван Кузьмич, затаив дыхание, следит за самолетом.

— Да-а... вот как мы умеем летать, — восхищенно шепчет Иван Кузьмич.

  Сделав несколько фигур и описав широкий круг над городом, над поселками и деревнями, самолет возвращается на аэродром.

Сегодня в городке праздник. Открытие аэроклуба.

*** 

  За рабочим поселком — широкое ровное поле, окаймленное перелеском. Полевыми дорожками, рощами, пустошами .из деревень и окраинных рабочих поселков спешат стайки говорливой остроглазой детворы.

  Позже теми же малохоженными тропами через рощи и пустоши идут нарядные группы взрослых. Со стороны города доносятся звуки духовых оркестров. Вскоре появляются цветистые колонны рабочих фабрик и заводов.

  И вот уже аэродром затоплен людской массой.

  Яркое июльское солнце жжет непокрытые головы, играет на разноцветных платьях женщин. Над полями тихий еле уловимый шум пропеллера. Это летит на праздник воздушный гость, красивая, легкая, проворная стальная птица, серебряно отсвечивая на солнце, делает круг над аэродромом, высматривая место посадки, быстро возвращается и смело садится. И вот уже самолет окружен необыкновенной толщины людской стеной. Люди ласковыми взглядами рассматривают каждую часть, осторожно гладят ладонями крылья.

  Из кабинки самолета вышел загорелый, плечистый стройный паренек в новенькой форме. По яркой зелени летного поля гуляет радостный, возбужденный народ. Молодой человек влюбленным взглядом всматривается в очертания родного городка, в котором он родился и вырос. Новые кварталы многоквартирных домов. Подновленные, подкрашенные поселки с огородами, с березами и рябинами под окном. По прямым мощеным дорогам снуют автомобили. На другой стороне точеная зелень перелеска,— туда он малышом бегал драть корье, собирать грибы, пасти козу.

  Да, вот он, родной городок, который с каждым годом делается больше, красивей, опрятней, приветливей. Он чувствует, что в нем закипает какой-то сладко вздымающий сердце порыв. И он быстрее идет по широкому полю, охваченный этим порывом, все подмечая, всему радуясь. Его сердце торжествующе поет, походка становится по-детски легкой.

— Юрка!

  Он оглядывается. Его заметили девушки из родного поселка, окликнули в несколько голосов. Они приближаются к нему дружной обрадованной стайкой.

  Юрий знает их всех поименно, знает их родителей, их братьев, сестер и домики, в которых они живут. Около домиков зеленеют пышные огороды, наливаются яблоки и рябина, бродят клухи с цыплятами. Девушки сильные, загорелые, в новых модных платьях. Они относятся к Юрию с нескрываемым восхищением. От них веет возбуждающей лаской и сердечным теплом.

— Какими судьбами к нам?

  По-военному, спокойно, но без рисовки и похвальбы он коротко рассказывает о цели своего посещения.

  Он идет прогуляться с ними. Они подходят к трибуне.

  Говорит секретарь райкома партии.

— На фабриках нашего района много замечательных ткачей и подмастерьев... Сегодня мы открываем аэроклуб... Через год у нас должны быть такие же замечательные летчики, планеристы и парашютисты.

  Юрий смотрит на часы, кивает девушкам и быстро исчезает. Через полчаса взвивается самолет.

  Самолет делает широкий круг и, приближаясь к городу, круто набирает высоту, замедляет ход. И вот от него отделяется что-то темное, словно оброненная кепка.

  Невдалеке от самолета, как белое пламя, вспыхивает парашют. Эти люди впервые видят прыжок с парашютом. Тысячная толпа молодежи, вложив в свой бег столько же сил, сколько у нее любопытства, устремляется к месту посадки парашютиста.

*** 

  Ивану Кузьмичу тоже хотелось пойти туда, но он отказал себе в этом удовольствии.

  Жарко. Евгений Капитоныч не советовал долго находиться на жаре. Вредно Ивану Кузьмичу.

  Он вынес одеяло, подушку и улегся в тень под яблоню. Хорошо. Высоко-высоко в глубоком небе плывут мелкие румяные облака.

  В знойном воздухе, ясном и прозрачном, стоит крепкий запах яблоков и укропа.

  Легкий ветерок набегает с полей листья на деревьях радостно лепечут.

  Прямые лучи солнца кропотливо обогревают листву и траву. От железной крыши дома наносит горячим воздухом. Высокое небо бьет в глаза мягкостью и сочностью своих лиловато-голубых тонов.

  С аэродрома доносятся звуки духового оркестра. Ухо улавливает знакомый шум. Высоко летит самолет. Идет он тихо и плавно. Иван Кузьмич замечает — от самолета что-то оторвалось. Поломался? Ах, беда... Сейчас наземь грохнется. Да это же человек! Как же это он выпал? Ну, теперь конец...

  От волнения Иван Кузьмич приподымается. Ах, жалко. Как же это он не усидел?! Но вот над человеком появляется белое облачко.

  Под белым куполом человек повис в воздухе. Потом стал медленно спускаться вниз. Приметны уже руки, ноги голова. Все ниже и ниже. человек то откинет ногу, то руку, управляет парашютом. Он склонил голову, высматривает что-то внизу. Пожалуй угодит он прямо на Ивана Кузьмича. Так, так. Сюда он и правит.

  „Грохнется на меня, — подумал Иван Кузьмич, — надо посторониться".

  Его охватила оторопь, он отбежал и встал за угол дома. Тут уж он не заденет.

  Самолет, сделав несколько кругов над поселком, ушел на аэродром. Иван Кузьмич взглянул из-за угла. Молодой парень в новенькой зеленой форме стоял на огороде в борозде между рядками огурцов и собирал парашют.

— Ишь куда угодил... Все грядки у меня понял,— заворчал Иван Кузьмич.

  Парень ласково усмехнулся. В чертах его лица мелькнуло что-то знакомое.

  И вдруг он заговорил родным ломким голосом:

— Ничего, отец... я кажется не помял.

— Юрка, — вскрикнул Иван Кузьмич,— сынка, как это ты сюда?...

— А вот так. На праздник прилетел... Прыжок делал... Летчик сказал: „Приготовиться к прыжку!", гляжу — недалеко наш поселок. Дай, думаю, у своего дома сяду.

Собрав парашют, Юрий сорвал огурец, вытер его платком и с хрустом откусил:

— Как живешь, отец?

— Хорошо, Юрка, живу. В приятность... Только вы меня совсем забыли. В гости звал — никого... Ждал, ждал. Все глаза проглядел... Нет моих гостей...

— А я разве не гость?!

— Да и то уж я от радости задохся, — высоким, стесненным голосом говорил Иван Кузьмич.

— Я ждал тебя с дороги, а ты явился с неба... Юрка! Да это прямо чудо.

— Гм... чудо, говоришь?

— Как в сказке.

— Нет, это простое дело... Скоро из нашего поселка десятки парней с парашютами будут прыгать.

— Не может быть?..

— Да-а...

— Ну, и обрадовал же ты меня, Юрка... В себя даже еще никак не приду. Эй, мать, где ты? — неистово крикнул он в сторону дома, — иди-ка сюда!.. Юрий прилетел! Ах, да ведь она, надо быть, на аэродром ушла... Пойдем я сам все приготовлю.

  Услышав шум восторженной толпы, Юрий выглянул за калитку. На улице грудилась молодежь, по шоссе в облачке пыли катился легковой автомобиль.

— Машина за мной идет,— заявил Юрий.

  Иван Кузьмич недовольно развел руками:

— Как же так, Юра! Хоть бы ты в дом зашел.

  Иван Кузьмич в волнении подошел к сыну, потом отбежал к крыльцу:

— Пойдем.

  Юрий остановил его и сказал проникновенно ласково:

— Ты, пап, не беспокойся — я приду этак через часик. Мы с тобой чайку попьем, потолкуем...

  На улице молодежь встретила Юрия звонким гулом одобрения. Иван Кузьмич, забыв про свое сердце, молодо выбежал за калитку поглядеть на сына. Машину окружала нарядная толпа молодежи. В глазах Ивана Кузьмича мелькнула широкая спина Юрия, садившегося в машину.

  Он вернулся домой, поискал жену и не нашел.

— Фа-а-и-ина, — крикнул он в окно так, чтобы слышно было и на улице и в огороде. Ответа не было.

— Ведь и вправду на аэродром ушла... Ах, старая... Вот непоседа, — сказал Иван Кузьмич и принялся хлопотать один.

  Куда только девалась его прежняя медлительность. Ноги носили его легко, быстро, сердце билось четко, разливая по жилам сладкую радующую силу,— к удовольствию своему он заметил, как тело его крепнет с каждой минутой.

— Вот это — да, — говорил себе Иван Кузьмич, — целительный день, сразу все во мне по-молодому заговорило, дизель мой, значит, еще сильный, поработает. Ах, Юрка... Ну и молодец! С неба прямо к крыльцу!. Ждал — высматривал одинокого путника на дороге, а он из-за облаков! .. Вот сынки выросли! Есть чем гордиться.

  И в эту минуту Ивану Кузьмичу показалось, что и остальные сыновья заявятся к нему в гости каждый по-особому, соответственно своей профессии. Старший, командир батальона, приедет верхом на коне. Иван Кузьмич выглянет в окно, увидит голову лошади, за ней статный корпус военного.

— Кто там? — крикнет Иван Кузьмич.

— Эй, отец, жив ли? — услышит он в ответ.

  Средний, инженер, прикатит на автомобиле.

  Иван Кузьмич смахнул тыльной стороной ладони со лба пот. „Размечтался, — усмехнулся он,— надо проверить, что у меня готово и чего нехватает".

  Взявшись руками за бока, он оглядел стол. Так. Содержательно получается.

  Теперь надо смахать за остальным-прочим. Это дело минуты. Магазин — рукой подать.

  На улице его окликнул из окна сосед Гущин, вернувшийся из поездки.

— Иван Кузьмич, что ты так прытко несешься?

— Скоро надо...

— А сердце-то?

— Наладилось.

— Зайди, давай закурим... Давно не видались... Есть что рассказать...

— Некогда.

— Да куда ты?

— В магазин.

— Ай гости?

— Сын.

— Что же я никого не видал? Я тоже сегодняшним поездом прибыл.

— А он с неба явился.

  У Гущина глаза выросли: дескать, свихнулся Иван Кузьмич. Никуда не ездил, дома сидел, ну, от скуки маленько и тронулся...

— Как с неба? С какого это неба?

Иван Кузьмич, закинув голову, показал пальцем вверх:

— Одно у нас небо-то! Юрка прилетел! 

ОГНИ 

  Архип Ашастин выехал из города в сумерках, рассчитывая к полночи быть дома в своем родном селе Воробьеве. Сытая лошадь шла ходко... Выехав на косогор, Ашастин оглянулся и пристальным взглядом обвел широко раскинувшийся город. Зарево несметного скопища огней подпирало нависшую хмурь осеннего неба.

— Вот это — дa! — сказал восхищенно Архип, все еще продолжая смотреть на игру электрических фонарей.

  Давно остался позади косогор, пошли мелкие овражки, поля, а город, разместившийся на высоком горном берегу Волги, все еще виднелся, все еще сиял вдалеке.

 На душе Архипа было покойно, лошадь знала дорогу, шла уверенно, — и он задремал.

— ...Куда едешь? — вдруг раздается над самым ухом громкий голос.

  Ашастин просыпается от этого окрика и, приподнявшись на локте, видит; позади телеги идет человек с дубиной на плече. Дрожь испуга пробегает по спине Архипа, он обеими руками тянется к вожжам, привязанным за передок.

  „Вот, кнуты правление запретило и плохо теперь, — мелькает у него в голове, — сейчас бы настегал лошадь и наутек"...

— Да ты не бойся,— говорит незнакомец,— я только спросить хочу, далеко ли ты едешь.

— До Воробьева.

— Я тоже до Воробьева... Будь внимательный, подвези меня...

— А ты что за человек? — срывающимся голосом прокричал Архип.

  Пустое, темное поле... Чувство тоски, одиночества и ужаса охватило Архипа. В кармане деньги... А в руках ни прутика, оборониться нечем. Черная ночь смотрит в лицо.

  „Не зря бывало с собой в дорогу топор всегда брали," — подумал Архип.

— А к чему с дубинкой-то ходишь? — спрашивал Ашастин, торопя вожжами лошадь и стараясь не допустить человека до телеги.

— Это у меня треножник?

— Что это еще за треножник?

— Я на него аппарат устанавливаю.

— Что за аппарат?

— А который личность на карточки снимает. Фотографический называется.

— Ты фотограф, значит? — почти обрадованно сказал Архип.— Ох, припугнул ты меня... Ну, садись.

  Незнакомец положил около Архипа треножник и вскарабкался на телегу.

— Зачем ты в Воробьево-то ладишь?

— Подзаработать. Снимать буду. Прочитал я в газете, что у вас нынче большой трудодень. А где достаток, там и культура. В чистой избе фотографию на стену приладишь — любованье!

Это мы знаем...

— Так оно и есть, — с достоинством подтвердил Архип,— нюх у тебя правильный. Есть папироски „Ракета", — желаешь подымить?

  Архип поднес ему спичку, полыхавшую в пещерке ладоней, и пока незнакомец прикуривал, заглянул ему в лицо. Это был сухонький, с юркими хитроватыми глазками человек. Его маленькое, узкое лицо было покрыто густой сетью мелких морщинок, на подбородке серебрилась в отсвете спички седая щетина.

  „Ишь, какой сморчок, — подумал Архип,— старик ведь! А еще бойкий... На три десятка верст идет, инициативу проявляет"...

— У тебя скороспешная что ли? — спросил он снисходительно.

— Нет, у меня настоящая... Художественная фотография!.. Карточки через декаду... я могу выпустить портрет даже в красках.

— Надолго ли к нам в Воробьево-то?

— Денька на два.

— Ничего ты в два дня не сделаешь. Тебя как звать-то?

— Егор Евгеньич.

— Вот что, Евгеньич,— переезжай ты к нам совсем. Собирай свои монатки и катай к нам. Мы вот теперь своим колхозом письмоносца содержим, парикмахера, ну и фотографа можем. Будешь жить за мое вам почтение. У нас ты весь мясом обрастешь. Привыкнешь к нам и не расстанешься. Тебе на старости лет воздух свежий нужен... А у нас летом — красота какая! Работы тебе у нас хватит... Помещение мы тебе отведем... Колхоз большой... Желающих сниматься — найдется... Опять же для стенгазеты... Скажем, бригада заняла первое место — на карточку ее! На ферме рекордистку выкормили — снять ее!

— Н-нет, — вздохнул фотограф, черкнув по темноте огоньком папиросы,— не уживусь я в деревне. Я человек городской, привык к шуму, к свету, к огням. Теперь вот глухая осень наступает... Стемнеется в пять часов, зажжете вы лампенку, посидите с часик и набоковую... А я в это время еще только в кино или в пивную собираюсь... На улице, как днем, светло... Спать-то я за полночь ложусь. Нет, разве я выживу в деревне.

— Понять мне тебя невозможно,— горячо ответил Ашастин,— я вот в городе восемь дней мотался и все думал: скорее бы домой... Давно бы уехал, да делов много было. Разные вопросы своего колхоза в городе разрешал,— с гордостью подчеркнул он, — две овечьи тушки продал... Это уж для своего кармана, сам выкормил. Восемь дней с год мне показались... Сильно соскучился. У нас ведь теперь тоже и спектакли, и танцы, и кино... Красный уголок до двенадцати часов открыт. Читай, беседуй, просвещайся... Не хочешь к нам в фотографы? Не надо! Мы своего парня пошлем, в город учиться, аппарат купим... Тебе только денежку сорвать, а он будет свой, колхозный. Мы ведь любим, чтобы человек был внимательным до колхозных интересов. Непременно, внесу предложенье о фотографе...Я ведь в колхозе активист! А жена у меня бригадир. Почетная женщина, — незаметно начинал хвастать Архип.

 Фотограф уныло принялся доказывать, что колхозному парню не овладеть „художественной. фотографией", что это дело тонкое... Архип не дал ему договорить:

— Э-э... Отступись... Наши ребята на тракторах работают, на машине ездят, — и этому делу обучатся за милую душу. Ты наш колхоз плохо знаешь. Я тебе сказываю, что большой, богатый колхоз... У нас многому уже обучились и все больше и больше учатся... Я вот тоже в кружки хожу. Задачи решаю... На дробя.

  Они еще раз закурили, но разговор уже не клеился. Фотограф отмахал сегодня километров десять и его усталое, хилое тело одолевал сон. Архип тоже прошлую ночь спал плохо, выходил ночью проведать лошадь, попоить ее, подбросить сена... И вскоре их укачало.

  Первым проснулся фотограф. Дрожа от холода, он огляделся вокруг и выругался: впереди сверкали ряды электрических огней. Он стремительно подполз к передку и ухватился за правую возжу. Лошадь неохотно поворачивала назад.

— Ну, чорт, шевелись!..

— Ты что тут делаешь? — спросонок окликнул его Архип.

— Видишь — огни... В город опять привезла непутевая.

  Лошадь завернула, вышла на дорогу и встала не желая итти в обратную сторону.

— У-у, дьявол!..

  Фотограф ударил ее треножником и замахнулся вновь, но Архип схватил его за руку.

— Нельзя избивать коня, приятель, я не дам...

  Он мой, колхозный... Тебе, конечно, коня не жалко, а мне он — дорог.

— А что ж он, бес, в город повернул? — рассерженно бурчал фотограф, укладывая в телегу треножник.

— Мы сами виноваты, не надо было дрыхнуть... Это кто-нибудь над нами подшутил. Конь дорогу до села знает, не собьется... Сам он к городу не повернул бы...

  Архип вгляделся:

— Верно — огни... Город виднеется... Ах, ты грех какой... Вот беда... Ну, сейчас доедем до жилья и на ночевку попросимся.

— Зачем эта тебе ночевка? — встревожился фотограф.

— Надо коню дать отдых.

— Я день теряю...

— Мне конь дороже твоего дня.

— Но завтра ведь в колхозе праздник. Я упущу горячее время. А на другой день ко мне никто не придет сниматься. Нет, уж ночевать не будем.

— А ты что за начальник надо мной? — сказал строго Архип.

Так они долго переговаривались, сидя в разных углах телеги. Ночь была темная. И деревню они заметили только тогда, когда уже въехали в улицу.

Фотограф спрыгнул с телеги и сказав:- „а ну тебя к дьяволу, пойду пешком", — скрылся в темноте. В тишине раздался частый, звенящий стук в окно и голос фотографа:

— Далеко ли до города?

— Далеко, — отвечал ему сонный женский голос.

— А до Воробьева?

— Рукой подать...

— Чего же это светит?

— Оно и светит...

  Архип направил лошадь к ближайшей избе.

  Постучал. В окно выглянул хозяин и согласился пустить путника на ночлег.

  Распахнулись ворота, вышел человек со свечей в руке.

  Архип вдруг так испуганна и резко подался назад, что лошадь отпрянула в сторону. Перед ним стоял председатель соседнего колхоза — Бобыльков.

— Архип Сидорыч, как ты попал ко мне?

Архип поведал смущенно и сбивчиво. Бобыльков смеялся.

— Э-эй, воро-о-бьевский,— вопил где-то недалеко фотограф.

— О! Здесь я,— прокричал в темноту Архип.

— Садись, поедем... Узнал я: это не город...

— Узнал... Какой знаток! — сказал ядовито фотограф.— А разве ты раньше не знал, что у вас есть электричество?

- - Я же восемь дней, сказываю тебе, дома не был. Без меня загорелось!

— Эх, ты... Не знаешь, что в своем колхозе делается. Ведь электричество не в день провел… Электростанцию строили долго, поди...

— Нас в сеть включили.

— Ну, проводку... — не сдавался фотограф.

— Так это ты меня сбил с толку-то... „В город приехали!" — заверещал... Тоже — „в деревне не уживусь, в город сбегу", а сам Воробьево от города не отличил.

— А ты отличил?

— Верно, не узнал... Да нешто отличишь... Эва, полыхает... Огней-то! Вот те и Воробьево. Засияло!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

  Поезд остановился у полустанка.

  Захар Квасов, человек лет сорока, широкоплечий и грузный, с всклокоченной бородой и помятым, припухшим от чрезмерного сна лицом, вышел из вагона. Огляделся. В морозном, обжигающем ноздри воздухе почудился ему запах родной избы. Скоро он увидит свою деревню, жену, детей...

  Квасов нетерпеливо устремился на дорогу, убегающую в горбатые, вьюжные поля. За полустанком ветер хлестнул ему в лицо мелкими крупинками снега. Захар надвинул на глаза шапку и слегка пригнулся, чтоб легче было итти сквозь ветер.

  Темнеющая полоса широкой, раскатанной дороги смело пересекала бескрайные поля.

  На этой дороге он потерял свою мирную спокойную жизнь, свою семью, на этой дороге он свернул шею своей безмятежной судьбе…

  Несколько лет назад пьяный Захар возвращался на лошади с шумными друзьями из районного городка.

— Наддай, — кричали друзья — не твоя ведь, колхозная...

  От мокрой лошади шел пар, а Захар, хлыстал и кричал на нее:

— Н-но... трогай!

  Сзади него сидел, покачиваясь, Иван Парамоныч Юхов, бывший церковный староста, протяжным, дребезжащим голосом поощрял его:

— Не жалей. Когда колхоз скончается, Матросов новую купит. Что ему — он председатель!

  Колхоз жил первый год. Не все еще мужики верили в успех нового дела. Казалось, что это временно, „для примера". И многие, оберегая своих лошадей, ходили на конюшню подкармливать их, надеясь скоро развести их по своим дворам.

  Лошадей же колхозных активистов, „зачинщиков", как Матросов, не жалели, портили.

  Когда Захар уходил из отцовского дома, отец выделил ему заднюю часть избы — холодную горницу — и сказал:

— Вот тебе кол,— прививайся.

  И Захар стал „прививаться". Он батрачил у Ухова и строил себе дом.

  С помощью волостного комитета взаимопомощи он купил лошадь и стал самостоятельным хозяином.

  На все это ушло семь лет. Ко времени коллективизации он только-что сколотил свое хозяйствишко.

— Я теперь встал на ноги, дело пойдет...— гордо говорил он всюду, Захар упрямо отказывался вступить в колхоз. Анфиса же, его жена, настаивала на этом. Измученная работой сначала у Юхова, а потом в своем неокрепшем хозяйстве, она искала отдыха от изнурения, нужды и в колхозе она надеялась обрести свое счастье. Невольно она оказалась среди организаторов новой жизни. Мужу это претило. Каждый день Захар приходил домой пьяный.

— Ну, что ты, дурак, делаешь, — совестила его Анфиса,— образумься.

— А все равно пропадать-то, — кричал отчаянно Захар.

— Какая тебе неволя за Юхова пропадать. Подумай-ка!

— Молчи! Твоего бабьего ума не требуется. Своим проживу.

— Кабы ты своим жил, — куда бы ни шло, а то ведь ты юховским живешь. Свой ум ты Юхову пропил.

  Через полгода Юхов неожиданно подал заявление в колхоз. За ним вступил и Захар. Незная мужниных помыслов, Анфиса преобразилась вдвойне... Лишь иногда, когда Анфиса уж очень рьяно увлекалась общественной работой, Захар начинал выговаривать ей, что она мало бывает дома, забывает его и детей.

  В тот злополучный день Захар приехал из города в сумерках. Юхов с друзьями вылез из саней на околице, а он поехал к конюшне. Наспех распряг лошадь и мокрую, парную за вел в еще неутепленный сарай.

  Ночью лошадь пала...

  А через два дня Захара и Юхова увели из села.

Когда Анфисе сообщили, что Захара осудили на пять лет, она сказала:

— Значит, так и следует. Говорила я ему, — не послушался... Пусть теперь на стороне поучится жить.

  И за все время, пока Захар находился исправительно-трудовом доме, она не прислал ни одного письма, как будто его не было на свете. А ведь он натосковался по ней. Теперь он понимал ее правду.

  И Анфиса ему стала еще ближе и дороже. Он часто спрашивал себя: как-то она живет? Анфиса осталась беременной. Жив ли ребенок? В прошлом у них много было детей, но все они, кроме одной дочери, умирали в первые же месяцы...

  Под вечер Захар, усталый и продрогший, входил в родное село. На безлюдной улице ветер обстругивал навершья сугробов. От сараев доносился стук сортировок. В невидимой, где-то на задворках скрывающейся кузнице раздавались удары молота о наковальню.

  Квасов свернул с дороги, миновал палисадник и стремительно поднялся на крыльцо. На двери висел замок. Захар в растерянности переступил с ноги на ногу и понуро спустился с крыльца.

  „Куда итти?" И только сейчас заметил, что двор перестроен, утеплен. Под избу подведены три новых венца из толстых бревен. Наличники покрашены. Краска светлоголубая, веселая. Крыльцо на новых столбах... Денег не мало пошло на ремонт. И во всем этом чувствовалась умная, заботливая хозяйская рука.

  В душу закралось злобно-гнетущее сомнение.

  „Хозяин я своему дому или нет? — думал Захар.— Похоже, что не хозяин. Другой занял мое место. Толковый мужичок, видать, попался" ...

  Он расстегнул тужурку и узелком, висевшим на пуговице, вытер лицо. Что теперь делать? Он долго стоял в тяжелом раздумье. Дожидаться, когда вернется жена со своим новым мужем? Нет. Это будет тяжелое и унизительное ожидание. Лучше пойти к соседям, там все расскажут, и он решит, как ему быть.

  Проходя мимо крыльца, он опять взглянул на дверь. Замка уже не было, и дверь была чуть приоткрыта.

  Захар вбежал на крыльцо, в сенях перевел дух и тихо вошел в избу. За столом сидела девочка, рассматривала картинки. Мальчик лет двух играл на полу, закутывал в тряпку резиновую собачку. Сердце Захара забилось: „Мальчик! Сын, значит ,,есть"...

  Он пристально вгляделся в ребенка: „Мой ли это?"

— Кто там? — спросил женский голос из кухни.— Что надо?

  Из-за печки вышла Анфиса и настороженно посмотрела на него, как бы спрашивая: зачем пришел?

— Не узнала? — ухмыльнулся Захар.

  Она вытерла передником правую руку:

— Ой, Захар! Ты ли это?..

  Девочка положила головку на подставленные ладони и глядела то на мать, то на вошедшего, стараясь понять, в чем тут дело. После минуты неловкого молчания Захар спросил:

— Можно присесть, Анфиса Ивановна?

— А отчего ж нельзя?

  По тому, как он робко вошел и присел, не раздеваясь, Анфиса заподозрила его в побеге. Но молчала, желая услышать от самого Захара, почему он прибыл домой.

— Как, Анфиса Ивановна, ты живешь? — заговорил Захар.

— Хорошо живем... Добро наживаем, а худо сбываем.

— Какая большая выросла,— сказал он о дочке и, придвинувшись, хотел погладить ее острое плечико.

  Девочка резко отстранилась от его руки.

— Что ты, Таня, — укоризненно сказала мать, — ведь это отец!

  Девочка посмотрела на него широко открытыми глазами и виновато покраснела.

  Захар снял с пуговицы узелок, развязал его и протянул дочке смятую карамельку в бумажке. Девочка взяла ее безохотно. Это Захара обидело. Он почувствовал себя чужим. Не решив еще, уходить ли ему, или оставаться и рассказать обо всем, он опустил голову. Снег на валенках растаял, на полу образовались лужицы. Сконфуженный и виноватый, Захар отошел к порогу.

— Забыл я... снег-то с валенок обить.

— Вижу, что забыл... И раздеваться забыл... Совесть что ли мучает? Ну, говори, чего молчишь-то?

  Скрипнула крылечная дверь, кто-то вошел в темные сени и стал шарить по клеенчатой обивке двери, отыскивая скобу.

  Захар вздрогнул. Только сейчас он ясно понял, что все время он невольно думал о том, кто теперь хозяйничает в его доме.

  В избу ворвался клуб белесого морозного воздуха и, ступая в него, вошел человек в черной высокой шапке, в черном нагольном полушубке с поднятым воротником. По косым глазам и широкому лбу он узнал в нем Дему Галахина.

— Захар Емельяныч прикатил,— насмешливо (так показалось Захару) воскликнул Дема.— Совсем?

— Совсем,— грубовато, с достоинством ответил он.

— Скоро же ты отделался. Надо бы нам с тобой поговорить, да вот некогда. Пойдем, Анфиса!... Чаю после попьем.

  Анфиса быстро оделась.

— Мы скоро вернемся. Повремени. Если хочешь, выпей чаю. Таня налей отцу... Чтоб не скучал он.

...Ну, вот и встретились. А он-то думал, что эта встреча будет чересчур тяжелой и шумной. Все-таки он здорово изменился, коль промолчал, сдержался...

  Неожиданно Захар почувствовал в душе какую-то легкость и насмешливо подумал: „Лучше-то не нашла!"

  До колхоза Дема всю жизнь то батрачил, то ходил в пастухах. Он был одиноким обездоленным человеком, который не имел даже избы своей.

  „Ишь ты, косой чорт, нагрянул на готовое-то... Подсватался!"

  Мальчик долго глядел на дверь, и видя, что мать не возвращается, горько заплакал. Таня вышла из-за стола, взяла братишку за руку, отвела к печке и подала ему картонку с бумажками от карамели. Мальчик затих.

  Захар протянул руку и осторожно коснулся прядки белесых волос дочери.

— Танюш, ты меня забыла?

  Девочка посмотрела на него пристально и покачала головой.

— А кто это сейчас к вам приходил? — спросил он.

— Дядя Дема,— тихо ответила девочка.

— Нешто папой не зовешь ты его?

— Нет...

— И не зови... И не надо...— внушительно и торопливо сказал Захар.

  Он встал, подошел к дочке, высыпал ей в подол горсть карамелек и поцеловал ее в голову. Склонился было к мальчику, но его что-то толкнуло под сердце, и он выпрямился. Ребенок посмотрел на него косо, исподлобья.

  „А мальчик-то, кажется, Демин... Вроде как бы глазком косит."

  Девочка принялась пересчитывать конфеты. Мальчик неотрывно следил за ее проворными руками.

  „Ему завидно... Надо дать... ведь тоже ребенок", — великодушно подумал Захар и сунул ему карамельку.

  Захар присел на табуретку и вновь им овладели мысли о доме, жене, Деме Галахине, о своем бездомном положении.

  Охваченный раздумьем, он не заметил, как в избу вошла Анфиса. Она разделась и подошла к детям:

— Вы без меня не шалили?

  Девочка ответила:

— Нет.

— Умники...

  Анфиса обернулась к Захару, их взгляды на одно мгновение встретились.

— Ты еще все в тужурке преешь? — взволнованно сказала Анфиса.

  Не зная, как оправдаться, Захар отчужденно буркнул:

— А что-ж... Можно скинуть... Только я должен уйти.

— Куда?

— Да куда-нибудь. Чего же непрошенным-то гостем быть?

— Так ты, значит, самовольно?.. Я так и подумала!

  Захар вытащил из грудного кармана бумажку и, протягивая ее Анфисе, официальным тоном сказал:

— Совсем наоборот. За хорошее поведение и ударную работу до срока отпущен. Напрасно думаешь...

  Анфиса не сдержала мгновенной радости.

— Ну, так раздевайсь! Сейчас чай будем пить.

— ...Демьян-то скоро придет? — спросил Захар.

— А кто его звал?

— Так он ведь хозяин...

— Какой... чему хозяин?

— Да этому дому... Тебе лучше знать.

Анфиса удивленно поглядела на него.

— Разве он у тебя не живет? — широко улыбаясь, спросил Захар.

  Она всхлопнула руками и громко рассмеялась. Она только теперь поняла, о чем он спрашивал.

— Да он просто зашел...

  Захар поведал ей о своих неостывших переживаниях. Заново отремонтированный дом, посещение Демы, его непринужденное, свойское обращение — все это натолкнуло его на мысль о том, что она сошлась, живет с Демой.

— Вот так удумал,— Анфиса покачала головой, — Дема! Не знаешь ты теперешнего Дему. Была неволя Деме няньчить твоих детей. Дема теперь бригадир на ферме. Выстроил себе дом, женился на молодой, на комсомолке. Жена его любит и он на нее не надышится. „У нас, говорит, полная взаимность". Поди-ка с ним поговори!..

— А куда это вы с ним ходили? — уже просто для разговора поинтересовался Захар.

— Корова закашляла, рекордистка... ко мне прикрепленная... Ветеринара вызывали. Сено, говорит, у вас пыльное! И верно, мы викой кормили.

— Да, вот дела... Значит, напрасно я и сумневался?

— Выходит, что так. Белье-то на тебе, поди, грязное,— спохватилась Анфиса, — сейчас чистое принесу. У меня все сохранилось... Только бы тебе прежде вымыться надо.

  „Бельишко даже сберегла", — подумал он, и чувство великого уважения к этой близкой и умной женщине шевельнулось в нем.

— Анфиса Ивановна, — начал мягко и ласково Захар, — неужели ты сама так увила домик-то?

— А кто мог это сделать за меня? Сама покупала бревна, гвозди, сама рядила плотников, сама следила, чтобы сделали хорошо; Сама... Все сама!

— Удивление! Ведь тут большая хозяйская сноровка нужна! На это, поди, большие средства ушли?

— Да, немалые... а нужды не видела, в достатке живу.

— Колхоз-то, значит, поправился?

— Вскоре же, как Юхова угнали. — Захара она не решилась упомянуть.— Теперь дела всякие так наладили — чести приписать.

  Захар переоделся и уселся на лавку. Благодушествуя, он прислонился к стене и повеселевшим взглядом стал осматривать вещи, которых не было при нем. В углу стояла новая кровать с двумя подушками и одеялом голубого сатина. У изголовья кровати — горшки с цветами. На полке — стопка книжек.

  „Читать приучилась... Удивление!"

— Что глядишь? — спросила Анфиса, перехватив его восхищенный взгляд.

— Любуюсь вот на тебя, — совсем другая ты стала.

— А ты?

  Этот вопрос был задан так неожиданно, что Захар вспыхнул, приподнялся и медленно опустился на лавку.

— Думаю, что и во мне есть перемена, — оправившись от замешательства, заговорил он, — когда я уезжал, начальник лагеря даже позвал меня к себе прощаться... Ты, Квасов, работал хорошо, говорит... Мы тебя исправили и учили. Верю — это не пропадет, надеюсь, что будешь полезным человеком. И руку пожал. Так и будет, говорю, товарищ начальник!

  Анфиса, оживленная, раскрасневшаяся, хлопотала около стола.

  Садись! Все готово,— ласково окликнула его.

  Она усаживала сьша к столу на высокий детский стул. Захар посмотрел на него.

— Глазком-то он не косит, нет... Это мне видно, показалось,— сказал он себе.

— Ты у нас останешься? — спросила девочка, когда все уселись за стол.

  По лицу Захара прошлась широкая, добродушная улыбка.

— Да, охота мне у вас остаться... Можно-ли?

  Девочка смущенно покраснела и вопросительно посмотрела на мать. Анфиса довольно улыбнулась, помедлила и сказала, обращаясь к дочурке:

— Скажи, Таня,— можно. Только, мол, живи хорошо!..