<![CDATA[Сквонк]]> http://www.liveinternet.ru/users/1211221/ LiveInternet / LiveInternet.ru hourly 1 ru Сквонк http://av.li.ru/221/1211221_5233794.jpg легкое дыхание красоты http://www.liveinternet.ru/users/1211221/ <![CDATA[настройщик [последний поворот винта]]]>
Это было осенью 20.. года. К ней домой, в небольшую уютную комнатку на …надцатом этаже приходил настройщик. Он бренчал еще на пороге ключами, весело узнавал, как у нее дела. Она разливала чай в чашки. Они садились в комнате, где стояло годами нетронутое фортепьяно. И он настраивал ее. Подбирая всегда нужные слова, сочиняя сказки, походя, шутя чистил все у нее внутри, прибирал, заводил сердце и душу, перебирал колесики, сдувал пыль со струн, заворачивал колки до нужного тона. Сейчас, говорил он наконец, устало разгибаясь и хрустя косточками, ты звучишь хорошо. Ты замечательно красивая гамма. Он приходил так каждый год и приносил с собою настоящую осень. Ей казалось, это он заводит ее, осеннюю красавицу, и она, осень, танцовщицей скоро бегала по этажам прибранного мира, включала матовый свет, сбивала с деревьев старые листья и по мановению рук волшебницы листья падали в правильной хореографии, рисуя в застывшем воздухе прихотливые узоры. Осень заносила в окна домов свой рыжий огонь – и была и в ее доме тоже, точно приникала к стеклам и дышала сквозь них холодным огнем, от чего вспыхивали камины и правильно, в «нужной темперации» грустили и радовались люди. Осень царила над миром. Осенью каждый человек становился хорошо-темперированным клавиром. На каждом можно было играть гаммы, прелюдии и сонаты. Ни единой неправильной ноты. И говорил настройщик, дымя трубкой, прощаясь, это есть хорошо. Она помнила его сильный акцент, и пыталась подражать ему, впрочем, безуспешно. Настройщик по секрету сказал ей, что осень приносят сто тысяч слонов, и потом миллионы нубийцев спешно собирают каркасы – и столько же разных артистов, жонглеров и фокусников участвуют в передвижном карнавале. Феерия красок и огней, и музыка. О, эта музыка! той, настоящей осени, цитры и лиры, скрипки и валторны, фортепьяно с ускольщающим за горизонт рядом разноцветных клавиш, по которым стучали и стучали пальчики, выписывая неизвестные чарующие этюды…

 

Никто не знал, что она кукла. Самая настоящая, с большими-пребольшими, как у куклы, глазами. Когда она хлопала ресницами, быстро-быстро, словно попавшая и немогущая вылететь наружу, туда, в теплый сентябрь, еще летняя бабочка, люди любили ее. Она была лучшая девочка на свете. Лучше всех играла гаммы, лучшая в классе, лучшая на танцполе. И лучшая в любви. Она всегда была чьей-то музой, потому что, говорили поэты и художники, она была «естественной». Ее естественность нельзя было не заметить, так красиво и спокойно она курила, отпускала острые словечки, или гордо поворачивалась намереваясь уйти. Умела поддержать разговор. Была, что называется, душой компании. Лишь иногда, под вечер, когда особенно печально садилось солнце, она уходила в себя, и ни одна веселая хлопушка, ни одна смешная история, ни один новый вальс не могли ее увлечь. Она – и тоже лучше всех – умела любить. Много лет после старый-старый генерал говаривал (но ему, конечно, мало кто верил), что «эта женщина никогда никого не доводила до сумасбродства, до безумия самоубийства, при этом была до чрезвычайности хороша – настоящая муза!». И, разумеется, прибавлял, что самое ее очарование было – в естественности, с какой она отводила пошлые ухаживания и намеки, и расходилась по-дружски «даже с начинающими поэтами, горячими головами». Непринужденность, легкость, грация, и величественное спокойствие. С нее рисовали портреты, ей сочиняли поэмы, она вдохновляла на бушующие симфонии. Ее блеск очаровывал, но никогда не зачаровывал – взмахом платка или постукиванием о пепельницу сигареты она могла ошеломить проходящего мимо витрины кафе мечтателя, и стать для него одной, тайной, на один вечер, музой. И люди были благодарный ей – за ее красоту. За ее доброту. За любовь. За ее музыкальную естественность.



Ее пресловутая естественность была плодом долгих часов работы настройщика. Дорогая, вы так себя погубите, сердито бурчал он, прислушиваясь к работе сердца, и меняя струны. Она весело сидела в кресле, болтая ногами, пока он настраивал, и качала головой вздыхая, что ничего не может поделать с собой. Вы так меня настраиваете, что я не помню себя от счастья еще несколько месяцев после. Дерзко и нежно влюбляя в себя, зацеловывая осень насмерть и опрокидывая ее навзничь. Я не могу иначе, я муза осени, я та, что им всем очень-очень нужна. Да, сейчас вы звучите хорошо, поднимался настройщик укоризненно прищуриваясь. Каждому нужен настройщик, сообщал он. Без настройщиков что была бы за жизнь. Душа в тенетах, мысли в разброс, сердце стучит неважно, движения невпопад, и вот уже падают танцовщицы, откладывают в ярости свои перья поэты, мамы ненавидят своих дочерей. Да-да, каждому, завтра я посмотрю ваш верхний регистр, меня смущает там одна нота. Берегите себя. Только у него были от нее ключи. У него были ключи от настоящей осени, целая связка, что вызывало ее любопытство и ревность к другим таким как она. Осень для богов что заводная игрушка, которую надо заводить с двух сторон, продолжал он. Завели наверху, но еще не идет. Жужжит, сверкает, ворчит, но не трогается с места. Осень еще мертва. Ярмарка без никого. Карнавал со стонущими деревянными балками, без зрителей и без артистов. Невеселая детская карусель – не то чтобы совсем без детей, но без детского смеха. Часы с запропавшей кукушкой. Вот-вот, и фигурки должны пойти танцевать и плясать, отбивая ее приход, заводная вязальщица стукать спицами, солдаты маршировать, вальсирующие по часовых дел мастером выверенному танцевальному рисунку вальсировать, игрушечный король подбрасывать на ходу своим пузом. Но осень еще стоит, осени требуется еще один поворот винта. В твоей маленькой комнате, в глубине тебя, где ты вечно раскладываешь свои пасьянсы. Скучая и раздражаясь. Ждешь и надеешься, что кто-то придет и настроит тебя. Но осень не открывается всем и каждому, ее необходимо заслужить. Для нее необходим нужный тон, верный тон, не манерно, но изящно сыгранная гамма. Настроенная, хрустально-чистая душа, и сердца – правильная мелодия.







Заводная осень, удивлялась она. Музыкальная табакерка. Осень надо еще и заводить внутри себя – как чудно! Как карманные золотые часы, как механический храм на тоненьких паутинках-пружинках. Она не шла, танцевала по проспекту, привлекая внимание лучших людей света. Цокая каблучками, накручивая прядь волос, напевая про себя – никогда и ни в чем не фальшивила, не брала не верной ноты. Там, где случалась она, в небо взметались костры, и кавалеры дрались (но не стрелялись!) за право танцевать с ней. Она была очень доброй, отзывчивой, и никому и ни в чем не отказывала. И доброта ее была музыкальна. Идеально согласованный звуковой ряд. Печаль, настроенная по камертону. Ах, говорила она иногда, я слишком счастлива. И слишком этим обязана любимому моему настройщику. Скорее бы он уже пришел, меня нужно настроить, меня надо опять завести: уже сентябрь, капает едва-едва по моим клавишам черная меланхолия. Он приходил  всегда. А когда не мог – настраивал ее по телефону. Утешал, успокаивал, звенел камертоном, и она звенела ему в ответ. Еще один поворот винта, и она соскакивала с кресла и вылетала в шумящую городскую осень, и ничего в этом шуме не раздражало, не выводило из себя. И прислушавшись она разбирала в нем музыку, терции, кварты, квинты осенней многоголосицы, ноты любви и ноты сердца. Шлейф музыкальных духов волновал людские души, и каждый осенью почитал себя обязанным – не печалиться слишком, и кружиться, кружиться, кружиться беспечно в ритме вальса, отдаваясь рисунку осени, тишине радости ее, мерцающей осенней доброте.

 

Настройщик легко играл по ее клавишам, и, набивая трубку, уверял, что плакать, дорогая, нужно тоже уметь. В его руках она плакала, так, как никогда не перед кем, не из-за кого. Да, плакала, но не как расстроенное фортепьяно звучала ее душа. По молоточкам били ангелы, и там, наверху, на хорах слышились ответные их голоса. Ее слезы были всего лишь четырьмя страницами мессы в бесконечности манускрипта. И потом, среди людей, она умела плакать – лучше всех. Немножко слез, промакнуть глаза платочком. Отойти от шумной толпы и постоять, помолчать на балконе, послушать себя и выслушать осень. Она умеет слушать осень, шептались кавалеры ее сердца, и покорно ждали, когда она выйдет, нет выскользнет полутанцуя на паркет, и уже закружится, закружится, закружится в вальсе – так, что скоро закружится не только у нее голова. Она взвинчивала темпы, музыканты подхватывали, еще вот так, да, кричала про себя она, последний поворот винта, и она останавливалась едва дыша под апплодисменты восхищенной публики, отпуская от себя полумертвого от восторга кавалера.

 

Но однажды, однажды да, настройщик не пришел. Наступила очередная осень, а его все не было. Она – ждала. Мысли все в паутинках, сердце заходится от тоски, душа бродила в потемках. Не помогала и осень. Осень была фальшивой, ненастроенной. Ненастоящей. Багрянцево-пурпурные леса, золото листьев, слепой старик-ветер, ничего не играло, не пело. Не музыка – шум. Не вальс, а кривляние. Что же он не идет, я жду. И она начала фальшивить. Люди стали избегать ее, люди стали не такими, не как всегда – осень не шла. Осень теперь избегала смотреть им в глаза. Смущенные, они затравленно озирались. Зато она, вместо осени, кидалась ко всем, думая, что кто-то другой сможет ее настроить. Кидалась, смотрела пронзительно прямо в глаза, и говорила «пожалей-те, настрой-те, люби-те ме-ня». И ее любили, и ей казалось на утро, что вот, она снова настроена, и обманчивая легкость туманила ее разум. Ведь я же настроена, правда, спрашивала она, я чудо как хороша? «Да-да, проваливай уже, хороша». Она пробовала танцевать, но ничего, как прежде, ничего, как в тот раз. Не получались вальсы. Стыдливо прячась за спины танцоров она, пряча слезы, покидала бал. А на следующий день она вновь искала среди знакомых и незнакомых лиц своего настройщика, приходила к ним сама домой, приводила их к себе в комнатку. И пробовала на утро то, что умела прежде – ведь умела она так много – но все было сломано. Она более не умела ничего.

 

Скоро она перестала выходить по утрам. Скоро – перестала и вечером. И скоро – ее забыли. В небольшой уютной комнатке на …надцатом этаже она раскладывала пасьянсы, скучая открывала и закрывала крышку фортепьяно. Пыталась вязать, и спицы падали из ее рук. Пыталась читать – и строчки путались под глазами, прыгали из страницы в страницу, сюжеты мешались между собой. Она закрывала книги и прохаживалась осторожно около телефона. Он не звонил. Его громкого смеха не слышалось за дверями. В поисках настоящей осени бездумно и отрешенно переключала каналы: цветное, черно-белое, немое кино. Может быть, там, за придуманным окном будет струиться мелодиями осень, сверкать чешуей. Но осени – той – не было. Другая осень за окном, эта надменная фальшивая осень не приникала к ее стеклу, не смотрела в ее комнатку, не зажигала огненным взглядом ее камин. «За окошком скребется осень. На руки, играться, ласкаться проситься. Раз и прыгнет на коленки шутя рыжим котенком, ткнется мордочкой. Я осень, люби меня, люби же меня, вот она я, вот! Рыжая кошка, рыжий котенок, рыжий кот». Но заговор-шутка, подаренный настройщиком ей когда-то, не работал. Она сидела у окна, вспоминала лучшую в череде других осень, призывала настоящую волшебницу. Курила много. И много плакала – но уже не так красиво, как прежде, а шумно, всхлипывая. Навзрыд. Теребила край платья, от чего тот в конец стерся. Камин погас. И в обступившей ее тяжелой тишине она искала забвения в тоже поломанной осени, сидя в кресле перед окном. Она перестала ставить пластинки, но какие-то остатки мелодий еще умирали в ее душе. Медленно и страшно. Пожалей-те-настрой-те-люби-те-ме-ня. По неживым листьям ударил первый снег и уже не вызвал прежнего восторженного аккорда. Она перебирала в руках ключи, и пыталась, отчаянно пыталась сделать все сама: она – молилась, но не получалось, прежде возможное, и это. В комнате стало холодно. Перестал приходить почтальон. Перестал приходить молочник. Заказанные когда-то на какое-то торжество поникшие на пороге цветы грустно сохли венком.

 

Годы спустя ее так и обнаружили. Сидящей в кресле, с ключами в руках. С открытыми большими – как у куклы – глазами. На кончике реснички застыло прозрачным маленьким янтарем крохотная слезинка, исторгнутое из ее сердца последним поворотом винта. Перед тем, как замереть навсегда, ей вспомнилась осень 20.. года. Когда к ней домой, в небольшую уютную комнатку на …надцатом этаже приходил в последний раз настройщик. И как он любил ее, настраивая. Так…непохоже. Так странно. Как никто, никогда не любил меня. Как она умоляющим взглядом просила у него ключи – «я попробую заводиться самостоятельно, я - сама!». Смотри, не сломай ничего, добродушно шутил настройщик. Перед тем как уйти – вспоминала она – он бросил на стол ключи. Что еще, вспоминала она напоследок? Как я сидела потом счастливая у окна в одиночестве, в мягкой обволакивающей теплой тишине, в ожидании, когда заведенный осенний волчок сделав пьяные пару кругов, к наступлению зимы упадет в сугроб. Как я скидывала ключи в верхний ящик стола. И закрывала его весело на семь оборотов. «До, ре, ми, фа, соль, ля…» - пели ее застывающие пружинки памяти….

 

Последний поворот винта.

]]> 1 <![CDATA[и ничего кроме любви [Françoise Hardy]]]> В колонках играет - "Tous les garçons et les filles", "Message personnel", "Ce petit coeur" и др.

Франсуаза Арди это Суламифь, вскружившая голову Соломону. Франсуаза Арди имеет полное право выдрать за волосы царя, отобрав его знаменитое утешительное кольцо с «это пройдет» и, как девочка в мультике про Бонифация, укоризненно качая головой, дать другое: «На!» Наступит беда, взглянет царь на кольцо, а там «Все есть любовь!». Придет горе, кинет Соломон в сердцах его на землю, а, подняв, увидит незамеченную до сих пор выгравированную надпись на внутренней стороне кольца: «И это тоже любовь!» И сама Франсуаза Арди тоже есть любовь. Ее очередная среди бесчисленных эманация.

 

Когда в наушниках раздается знаменитый проигрыш «Tous Les Garçons Et Les Filles», то незаметно для себя начинаешь качать из стороны в сторону голову улыбаясь. Удивляясь тому, почему и прохожие, а затем и весь мир, не качаются песенке «Quel mal y a-t-il à ça» в такт?

 

Бойтесь не любящих поп-музыку. Это страшные люди. Бегите их сломя голову, прячьтесь: они не знают любви. Они не знают, что поп-музыка есть, очень просто – любовь, и поневоле, не сознавая того, мы тянемся к ней, протягивая руки, жмемся, растворяемся в самой простой на свете музыке.

 

Для Франсуазы Арди все есть любовь. И ничего кроме любви. Ничего кроме. Но любовь есть и печальное ожидание, когда он перезвонит, а он не перезванивает. Любовь не только гулять вдвоем за руку, но и гулять одной, скучая. Любовь это скучать. Заваривать чай и думать о нем, мешая остывший кофе и думать о нем. Вспоминать о нем, когда звякнет о серебряная ложечка о чашечку. Любовь для нее всегда материальна, она везде, и все – никак не метафора! – есть любовь. Потому что любовь это телефон, на который бросаешь нетерпеливые взгляды, даже дав себе обещание, поклявшись всеми на свете богами, что не ждешь звонка, и не любишь, не любишь, не любишь. Любовь это бросаться всем телом, рыбкой из аквариума в море, к звонящему телефону. Это, наконец, сама телефонная трубка, которая греется, пока ты держишь ее, и от которой краснеют уши (впрочем, уши краснеют не только от этого!). Любовь это звуки, шорохи, помехи в телефонной трубке, и какие-то слова, буковки, звуки, раздающиеся на том конце телефонного провода. Любовь это слушать, что он говорит, и не слышать, не понимать, а просто радоваться тому, что слышишь его. Любовь это слух, сам навостренный слух. Это суслик, опасливо вылезающий из норки, ушки которого дергаются на ветру, и он к чему-то принюхивается. Любовь это самый тонкий на свете слух, который, впрочем, все равно оказывается не нужным – после пяти минут счастья телефонного разговора сказать «и тебе спокойной ночи» и вдруг ужаснуться, что даже не поняла, о чем вы сейчас говорили. Помнишь только, что было хорошо. Любовь вся существует в двухминутных песенках. Любовь это бег на короткую дистанцию – от любви к… любви. А в промежутках ничего, тишина, сугубо сокровенное молчание. Любовь это когда каждые две минуты смотришь на часы, перед и после свидания (до следующего? о, когда же?!). Любовь это когда само двухчасовое свидание длится словно две минуты, ровно одну песенку Франсуазы Арди. Весь мир оказывается под водой с тысячью островками, расстояние между которыми – две минуты. И там – хорошо. А между ними – не очень. Жизнь как целокупное время, как море-окиян, исчезает совершенно, остаются лишь островки, две минуты и теплая телефонная трубка. Любовь это почему-то всегда «между». С ней – тебя точно нет. Без нее – страстно хочется в страну по имени «нет» вернуться.


 




 

Любовь это забываться, да, но ничего никогда не забывать. В самой любви нет памяти, она всегда вырастает огромной горой после, но уж там знакома каждая тропа, и знаешь, что до вершины всего две минуты. И там, верно, опять скучать. Но почему же, черт, так тянет-то к ней? Если по чему и скучаешь в этом мире, так по минуте, когда можешь сказать кому-то «я люблю тебя» и слова покажутся тебе незнакомыми. По чему и скучаешь в жизни, так по той минуте, когда услышишь в ответ «я влюблена в тебя». Услышишь и не услышишь, потому что любовь, конечно, самый острый на свете слух, но в эти две минуты не слышно ничего. И не видно – ты на вершине, и всюду облака. В стране по имени «нет» нет чувств, которые есть до и после восхождения, но никогда «в». Памяти, сколько не ищи в себе, не найдешь, идет спешное переформатирование диска, туда сейчас записывается даже то, что «ты ищешь в себе». Если по чему и скучаешь в этом мире, так это только по тому скучанию в ожидании звонка. По скорости, с которой открываешь входную дверь и слушаешь свой автоответчик, ставишь мобильник на зарядку раньше, чем чай на газовую плиту. Любовь это сотовый телефон, она вся – в нем, но сколько не разбирай его, ты не найдешь ее там. Она всегда где-то между, где-то рядом, где-то около. Любовь это вечная фетишизация действительности, когда любовь незаметно перевоплощается из телефонной трубки в оставленные им перчатки, в разбросанное ею нижнее белье, в зонтик, в туфельки, в окно. Любовь всюду оставляет следы, дыхни туда, где коснулась рука любимого, вот здесь, на стекле, оставив по себе когда-то память, и кажется, хотя прошла уже пара дней, пара ночей, два лета, три зимы, четыре осени – проступит все равно на свет воспоминание.

 

Любовь всегда можно посчитать, пусть не врут математики. Моя влюбленность в Франсуазу Арди равна 312 прослушанным песенкам. Ее всегда можно посчитать, да, то сумма всегда окажется меньше, чем она есть. У любви сумасшедший синергетический эффект! Один плюс один, с одной стороны, всегда равно не два, а один – сверхчеловек, девочкомальчик, мальчикдевочка. Но один плюс один, с другой-то стороны, это многажды один плюс один, это «сто тысяч миллионов». И, вздыхает Арди, любовь это почему-то всегда одна, потому что время длится дьявольски бесконечно, жизнь – здание в двадцать тысяч этажей, и от любви к любви (даже в самой любви) расстояние в две минуты преодолевается в наглухо закрытом лифте. «Когда ты совсем одна». Любовь дискретна, ее много, и это глотающий «одну» за «одной» циферки вечный дифференциал. Лифт, поднимающийся из глубин в небеса.

 

Любви всегда не хватает, но, вот странно, всего одно только персональное сообщение тебе может значить любовь. Один звонок – и тебя нет, ты в ней, ты в нем, зачем же, черт ее побери, в комнате висит и не падает сама по себе теплая телефонная трубка?!

 

Любовь это когда больно. Вот это обязательно – это всегда, когда больно. Глотаешь от горя комок – радуйся, любишь. Размазываешь тушь по лицу – радуйся, любишь. Хочется застрелиться? Радуйся, любишь. Хочется умереть? Любишь. «Я уже, почитай, мертва…» Любишь. «Лучше сдохнуть!» Любишь. «Не люблю, я его ненавижу…». Вздыхаю – любишь. И даже когда гордо заявишь себе, что «не звонила ему ровно тысячу дней!» – знай, что все еще любишь. Не хочешь быть сентиментальным, не слушать поп-музыку, не плакать на кинопоцелуях (и «ваабще – не плакать, не плакать, не плакать», поклясться кровью на письме, и его запечатать, и отправить на свое имя), цинично смеяться в компании, где обсуждают чью-то первую любовь – «та за ради Бога», все равно иглой будет прыгать на заевшей пластинке «любишь, любишь, любишь».

 

И вот, когда уже не любишь, поймешь, если по чему и скучать в этом мире, так по минуте, когда можешь сказать кому-то «я люблю тебя» и слова покажутся тебе незнакомыми. По чему и скучать в жизни, так по той минуте, когда услышишь в ответ «я влюблена в тебя». Весь Пушкин в одном «Евгении Онегине», и весь «Онегин» в «Я, знаешь, няня, влюблена». Вся жизнь в одной строке, об которую когда спотыкаешься, имей в виду – это уже навсегда. Учитель литературы наш, Сан Саныч, когда мы проходили «Онегина», этот краснорожий сибиряк-охотник, огромный мужик, ударом кулака разбивший однажды учительский стол, зачитывая отрывки из поэмы, поднимая глаза, обводя взглядом класс, улыбаясь сочувственно-сюсюкающе-иронично-добро, уже не читал, а говорил «Я не больна: Я... знаешь, няня... влюблена». И «а» последнюю тянул так долго, что как удав заворожил тем самым даже «камчатку». «Дитя мое, господь с тобою!» - на этом можно и заканчивать роман. И все на свете романы. Патамушта господь с тобою там и тогда, когда ты плачешься невидимой няне, и тянешь, размазывая слезы по лицу эту «а» - да так, что, кажется, мир должен переворачиваться. Пусть даже он, собака, и не переворачивается никогда, стоит на месте.

 

И даже когда вы никого не будете любить, и те, двое, красивой осенью красиво будут стоять обнявшись и красиво слушать в одном на двоих плеере «Je veux qu'il revienne» и вам будет казаться, что в «страну, где меня «нет» нельзя попасть, потому что меня действительно больше нет, вы можете послушать Франсуазу Арди, и пока будет звенеть и литься девочковое «Ce petit coeur», вы будете-таки любить. Любить песню, музыку, саму Франсуазу Арди. Любить безумно и так, как будто бы навсегда. Любить саму любовь – а кто сказал, что это не совсем настоящее? Плюньте тому в глаза! Не бойтесь быть сентиментальными, не бойтесь юношеского максимализма и клянуться в вечной любви и показывать слезы умудренному опытом ехидному лучшему другу. Потому что если вам что-то скажут обидное в ответ, имейте в виду, они просто завидуют, а в глубине сморщенной своей души смущены.

 

Да, если я по чему и скучаю в этом мире, так это по той минуте, когда мог бы кому сказать «я люблю тебя» и слова показались бы мне незнакомыми. По чему и скучаю в жизни, так этой по той, и только той, минуте, когда услышал бы в ответ «я влюблена в тебя». Все остальное пусть, и правда, проваливается к черту. Вот именно – к черту, к бесу, к демону, к дьяволу. Ему, дьяволу, никогда никому не любить. И в этом его проклятие.

 

Потому что, крутит в руке кольцо Франсуаза Арди, «все есть любовь», «и это тоже любовь», подкидывает к небу кольцо, а когда оно падает на ребро, там блестят еще буковки «и ничего кроме любви».



Франсуаза, я люблю тебя.
]]> 0 <![CDATA[лики бесов и ангелов в затуманенных от асфикции детских зрачках [Гюисманс]]]> В колонках играет - Ensemble Gilles Benchois - "Cantigas de Santa Maria"

«Наоборот» (A Rebours, 1884) и «Там, внизу» (Là-bas, 1891) Жориса-Карла Гюисманса



Годами я нарезал круги вокруг этих книг и автора. Я не сильно люблю на самом деле декадентов. Тех, которые декаденты по крови своей. Не переношу на дух все это копошение в чем-то выдуманном, обряженном в саломеевские простыни, обляпанной красной краской, долженствующей изображать кровь, спрыснутой духами, долженствующими изображать слезы. Даже смерть у них, у декадентов, искусственная. Причем попробуй выделить кого одного, каждый оказывается прекрасен, чуден и уникален. С только своим инкрустированным оружием, указующим в висок черным вороным револьвером. Это пена, которую приложи к отдельным представителям, и она смывается ключевой водой. Возьми хоть Бодлера, хоть вот того же Гюисманса. Проклятущие ходячие мнения. Кто их запускает в этот мир? Перестрелять критиков, всех до единого. О Гюисмансе «ходячиЯ мнения» говорят, что он автор манифеста европейского декаданса. На этом ходячия мнения, в общем-то, замолкают, потому что сказать более нечего. Ходячия мнения не читают тех, по которым ходют и вытирают свои немытые башмаки. То, что Гюисманс закончил чистым мистическим фанатичным католицизмом, как-то никого не трогает. А, мол, с кем не бывает. С вами, товарищи, не бывает. Что многочисленная декадентская братия конца XIX века со всей своей упадочною эпилепсией приползла смиренною толпою в католическую Церковь под ея стальные христосовы крыла, это главный, а возможно и единственный ключ в их склепы.

 

Бердяев, человек, прямо скажем, не сильно связываемый пресловутыми «ходячими мнениями» с декадансом, в «Рыцаре нищеты» отмечал, к примеру, что «во Франции старая латинская культура достигла своего последнего утончения и позднего цветения. Эта культура кровно связана с католичеством. Барбе д'Оревильи, Э. Элло, Вилье де Лиль-Адан, Верлен, Гюисманс — последние католики, последние вспышки потухающего католического духа, последние цветы дряхлеющей латинской культуры». Да, «Наоборот» - важная веха на вертлявой тропке мрачного Гюисманса к желанному кресту. Это блестящее искусствоведческое и литературоведческое эссе, помимо прочего. Немалая часть современных декадентов, устало зевая и недочитывая, ставит томик его на видное место на книжной полке помудрить с друзьями и сделать утомленно-понимающе-сочувствующий вид, мол, читал, да «превосходно, настоящий декаданс» - зевает именно потому, что весь этот многобуквенный шифр и символизм жужжит мимо уха, книжки-то, упомянутые надо читать, а как их прочтешь, если они еще старее, чем сам «Наоборот», да еще и большинство писано на латыне? Другая часть чтецов Гюисманса якобы резонно поднимает палец, предупреждая, что настолько утончаться не стоит, мол, герой у Гюисманса загнивающий аристократ, ничего не находящий в миру, и вызывать должен закономерное неприятие. Зачем, мол, вам такой утонченный нигилизм? Будучи прежде всего романом о нравах, история дез Эссента, хиленького герцога, затворившегося в оранжевых комнатах и колдующего над парфюмом, читающего отцов церкви, и равняющего с землей современных ему авторов (и публику за одно) прицельно промахивается, сегодня в особенности, и мимо истинного католицизма, и мимо настоящего декаданса, манифестом которого якобы является (наверное, является, нам-то теперь что с того?).


 






Из-за «ходячих мнений» начинать читать книжку было почти невыносимо. Дез Эссент раздражал изначально, развития действия никакого, кроме того что он заболевает, собирается поехать в Лондон, но, прошвырнувшись по «аглицким местам» Парижа и решив, что там, в Лондоне, все равно что побывал, возвращается обратно. Медитировать мы на книгах не приучены, нам требуется, чтобы герои аки Шерлоки Холмсы чего-то там нарасследовали или плутали в поисках собственного я в духе толстовских, еще более невыносимых, героев. Дез Эссент не плутает, но он к моменту начала книги уже заблудился. Ему, буквально, настоебало все. Его вкус изощрен настолько, что ни одна современная книга в него уже не лезет, музыканты херово играют Вагнера, люди просирают свои жизни, а те, кто не богач, бестолково мещанствует, не поднимая взоры в небеса. Он требует чистоты. Он требует от мира чистейшей чистоты, такой, что не бывает в природе. Той, что вряд ли была в лучших античных храмах, охраняемых девственницами-жрицами, что вряд ли была до, во время и после христова распятия. И в Средние, любимые дез Эссентом, Века. Его стремления к чистоте – мистического порядка, но он даже почти не осознает того. Сам Гюиманс годами позже только приползет к дверям католического монастыря, потому и его герой оттуда чуть ли не буквально только что выполз – он воспитывался в католической школе. Его любовь к церкви и религии показательно эстетична, и с этой точки зрения она им оправдана. Его декаданс есть глобальное отрицание, такое, что и не снилось русским нигилистам. Под каток попадает большая часть современному ему искусства, современной религии, современной социальной жизни. Он в бешенстве, потому что то ли опоздал родиться, то ли явился на свет слишком рано. Он ищет успокоения, красоты, порядка и высокого священного истинного Духа в латыни, в дистиллированной поэзии Малларме, в картинах Гюстава Моро, в староцерковной музыке и, немножко, в музыкальных романтиках (что странно, пуристы сегодняшнего дня торжественно отметают весь романтизм, и, как Гленн Гульд, ищут стройности и красоты в добаховской эре, дальше, мол, «усё скурвилось»).

 

Поразительно, как герцог путается в мыслях и отчаянно не хочет признавать атакующего его со всех сторон католического Христа. Его описание «Саломеи» Моро почти религиозно. В его представлении эта Саломея отчетливо предстает средневековой монахиней, чуть ли не какой-нибудь Хильдегардой фон Бинген. Впрочем, если почитать эту самую Хильдегарду, иной раз кажется, что ее религиозные стихотворения писаны той же Саломеей – в них слишком много скрытой страсти, религиозной эротической напряженности, еще мгновение, и эта святая монахиня растерзает одежды своего возлюбленного Иисуса и разве что не трахнет Спасителя вавилонской блудницей. Про Хильдегарду Гюисманс не пишет, кажется, ничего, но дез Эссент уж непременно ее читал. Нам ее можно даже слушать, и в музыке она завораживает кристально-чистой невинностью невесты Христовой, что, вспоминая ее сюрреалистические строки – собственно перевод спетых гимнов – делается не по себе. Эту самую Саломею, а никакую другую видел перед собой Оскар Уайльд, который потом, на пару с Бердсли, раз и навсегда (для «ходячих мнений») превратил библейскую распутницу в эстетку с лампочками на голове, кровавую Сапфо, несущую гибель сынам и мужам лунной богиней. Уайльд про богиню вычитал у Гюисманса, именно дез Эссент заворожил нашего любимого британского денди своими рассуждениями о Саломее. И только после «Наоборот», скорее всего, Уайльд пожелал взглянуть на первоисточник. Первоисточником Богини декаданса является, разумеется, не Библия, а Гюстав Моро, где пресловутая дочь Ирода действительно скорее средневековая святая, задумавшаяся о бренности бытия, и только потом танцовщица. Но – все-таки еще и танцовщица! Она не хочет зла, и быть может желает лишь благого, эта неожиданная богиня, она бы может и не хотела танцевать сейчас и просить голову Иоанна, но ноги сами просятся в пляс, и она поет своим танцем Песнь Песней Соломоновых, смущая старческий ум и плоть, в душе оставаясь – и это заметно – монахиней. Это святая, которая дрочит по ночам. Это мастурбирующая девственница, хуже (или лучше) того, это истекающая соками Дева Мария.

 

Но до такой степени кощунственности дез Эссент не заходит, его проклятым мыслям положен предел католическим воспитанием. Что его и бесит больше всего, и привлекает. Католицизм, эта махина, высящаяся над всей Европой тысячелетиями, громадное огненное колесо, святой молот ведьм, Христос-Молох, она непоколебима. Он прекрасен, этот католицизм, его здание неуязвимо для цинизма и насмешек удалившегося от мира герцога. Герцог оказывается, нечаянно для себя (поначалу он даже оформляет свою спаленку в духе монашеской кельи, точно играясь) схимником, монахом, удалившимся в пустынь. Он толкается в прихожей дантова ада, желая и не желая проникнуть в храм. К нему протягивает руки Бог и Церковь, он целует их и… остается в прихожей. Бердяев в одном из своих эссе еще напишет про то, что восточная и западная Церковь, будучи разными по сути своей, переживут «и нас с тобой», так как в буквальном смысле пережили 2000 лет и не сгинули, хотя давно могли. Они сильнее и могущественнее любого язычества. И это, конечно, не может не завораживать нашего эстета. Он мистик, он приходит к Богу через красоту, он не ищет легких себе путей, и потому путь его усеян такими терновниками, которые обычным праведникам не снились даже в демонических томящих кошмарах. Он приходит к его престолу – к престолу западного Бога, ибо уродился он там, и плоть от плоти дитя Средних веков – в оранжево-синей комнатке, и не осознает того.

 

Пока он скорее сродни искателю дзен, спившемуся современному хипстеру, парижскому интеллектуалу-экзистенциалисту, удалившемуся от людей и закрывшемуся ото всех в своей каморке. Два шага до Раскольникова. Шаг до героя «Человека, который спит» Жоржа Перека. В экранизации Un homme qui dort 1974 года Бернара Кезанна холодно и одиноко, как холодно и одиноко было и будет в комнате Кириллова в «Бесах» Достоевского, и постницшеанским отчаянным молодым людям, с горя и ярости выходящим на улицу и в 1968 году, и в 2011-м. Куря вкусные сигареты и разглядывая себя, красивых, в витринах окон, обнимаясь с красивыми студентками, люди, которые спят, хипстеры постмистической эры, эстеты и денди, дети Богов, оставшиеся без Бога, они ведут долгие и бессмысленные дискуссии, наверняка, и о нашем Гюисмансе, и о Бодлере, минуя их мистическую отрешенность, совсем позабыв о ней, не беря во внимание. Студенты всех столиц могут, как герой Перека, отказаться от всей этой бессмысленной тошнотворной шелухи-болтовни, растворившись в трещинках оштукатуренных домов в поисках того самого дзен, но не найдут его. Одиночество сушит души. А одиночество денди без Бога хуже всех одиночеств на свете, но, по Гюисмансу, в итоге оказывается ближу к Богу, чем чье бы то ни было еще. Этот самый «Человек, который спит» очень близок к «Наоборот» Гюисманса, и никакой экзистенциальщиной эти аллюзии не убьешь. Пока наш герцог читает надушенные страницы Малларме и разбирает выдержанную как хорошее вино постдревнеримскую латынь, герой XX века уходит в себя, отказавшись и от искусственной красоты. Это, впрочем, тот же самый декаданс и нигилизм XIX века, только приправленный надуманным атеистическим или буддистским одиночеством (для монахов с Афона, как говорят, впрочем, одна демоническая хрень) и экзистенциализмом. Дез Эссент отвергает людей, его тошнит с них, в прямом и переносном смысле слова. Для него есть только свет чистого искусства. Для постмодерниста-эстета нет и его. Человек, который спит, уходит по винтовой лестнице в себя. Чем занимаются и как спасаются современные хипстеры, откровенно говоря, я понятия не имею, хотя и догадываюсь.

 

Через несколько лет, в книге «Там, внизу» (Là-bas, 1891) гюисмансовское альтер эго приблизится к вере вплотную и его даже опалит ее огонь. Что примечательно, те же «ходячие мнения» рекомендуют книгу как ту, где описывается черная месса сатанистов, которой Гюисманс и правда посвятил несколько страниц, но самых скучных страниц. Страниц, от которых веет чем-то игрушечным, кукольным и ненастоящим. Нарочно или нет, Гюисманс весь демонический мистицизм смывает в канализацию, его как бы и нет. И бесов нет. И дьявола как бы нет. Дьявол для Гюисманса растворился в мещанской пошлости, в людском высокомерии и болтовне. Во всем телесном, в человеческой возне, от которой блевать тянет. Там дьявол, указует его перст. Вон, дьявол, смотрите, в этой ненастоящей мессе, где его точно нет. Декорации мира – картон, декорации социума – фанера. Все это – шапито, но где-то среди клеток со слонами и клоунами, ходит фигура, хромая на левую ногу. Он, он, он! Скучающие декаденты, эстеты, денди, и, после, хипстеры наших дней алкают и не находят мистического откровения даже, казалось бы, там, где дьявол должен был расставить свои сети и – прийти. Сатана не приходит. Волшебства нет. Ну что за ебанное ничто всюду, что за ебанное ничто?! В уидоновском сериале «Баффи» в одной из серии начинающая ведьма-викканка приходит в викки-кружок, и потом жалуется подружке, что там, бля, одни разговоры. Разговоры, разговоры, разговоры, одна болтовня! Когда, сука, мы будем вызывать демонов, духов прошлого, призраков и богов? Точно так Жиль де Рэ в романе Гюисманса плачется в жилетку шарлатанам-алхимикам, чуть ли не слезно умоляя вызвать демона, «хучь какого-нибудь». Дайте ему хоть капельку волшебства, орет святая душа героя, сподвижника Жанны Д’Арк, и, устало взмахнув рукой, сладострастно нежится в крови зарезанных им девочек, силясь, видимо, рассмотреть лики ангелов в их затуманивающихся от асфикции красивых зрачках.

 

Отраженная сегодня в тысяче зеркал веб 2.0 ебанная болтовня уже даже не засоряет космический эфир, ноосферу прорвало, и шум и ярость царят повсюду, и потому – ничего не растет здесь. Деяния Апостолов превратились в слова, слова, слова. Деяния царей и императоров в скучнейшее на свете чтиво – их дневники. В церквях висят на перекладинах бесы, потому что вывернутые наизнанку перспективы икон, кажется, засосали всю в себя пресловутую христианскую духовность. Отказавшись дешифровать смыслы в радиошуме эфира, не найдя божества и вдохновенья в библейских откровеньях и в заговорах на кофейной гуще гюисмансовские герцоги строем уходят в себя, в глубокие себялюбивые катакомбы. Там, внизу, будут танцевать для них Саломеи. Там, внизу, они будут вызывать дьявола и взывать к Богам. Там, внизу, где полчища крыс-обрывков мыслей, сиюминутного интершума быта глушат любые молитвы и любую самую искреннюю любовь – там, внизу, денди, алкающие Святого Духа и колдовского варева бытия, будут добывать алхимическим огнем свой собственный философский камень, долженствующий взорвать ебанное ничто бытия. Растерзать занавеси алтарей, сдернуть позолоту с икон и расковырять фрески Мантеньи, чтобы, бля, наконец, увидеть лик Бога, лик хоть кого-нибудь, любых на свете волшебниц, демонов, Люцифера и древнегреческих Богов. Алхимики фундаментальной физики рапортуют в радиоэфир о том, что ура, ура частица превысила скорость света! Никак по мановению руки какой-нибудь колдуньи, спрашивают герцоги? Нет ли здесь доли какого-нибудь волшебства? Бог, он точно, наверное, есть, протяни только руку. И мы все сообща тянемся-тянемся-тянемся к нему как тянулись руки незнакомца к Йозефу К. перед собачьей его гибелью. И никак не дотянуться нам до него. И в этом-то самое печальное и самое метафизическое на свете «бля».
]]> 0 <![CDATA[панночки [под сенью девушек, расстрелянных в цвету]]]>
 

Под сенью девушек, расстрелянных в цвету, тяжелый свет луны гнет ночью травы. Как цепью по зерну. Серебряной. По серебру. Ночь светится и дышит счастьем. Налившаяся соками, заласканная до умопомрачения, до дрожи между ног, набухла куполом, небесной, звездной почкой – там, наверху – и разрешилась от бремени. Как перезревший плод. Как располневший и лопнувший от Бога в утробе Храм. Ночь хлынула потоками иссиня-черных вод, неторопливо, во многовековом рапиде. Оставив по себе воспоминание – светящимся орнаментом, белым руном над самой головой: барашковая пена вздымавшихся когда-то волн невозмутимо запечатлена камерой обскурой в Млечный путь. Ночь затопила мир, и все как под водой. А наверху молоденькие девушки смеясь и ежась внутренне от жути пускают венки с зажжеными лучинками и свечками – и уже скоро россыпью созвездий кажется нам волшебная глубокая река. Но тихо, тихо! – девицы гадают, и каждая звезда на небосклоне – то чья-то свечка, запущенная по волнам ночных вод дрожащими руками, я верно говорю. Зарницами сверкают берега: то боги, уставши после танцев, жгут костры, садясь вкруг каждого, и затаенным шепотом пугают невинных молодых богинь сказаниями про смешной народец на дне реки, про человечков. Все врут, конечно, как всегда, смеются девушки и дразнятся, сбегая от молодцев и прячась в кустах ракиты, в пахучих зарослях молочного пути.  

 

Тогда и выходят гулять по миру панночки. Отбившиеся от своих стаек, упавшие с высоких берегов тамошней реки, самоубившиеся, потерявшие пыльцу, поблекшие, но все-таки прекрасные, печальные на вид. Они бродят по дну, как будто что-то предолевая – течение, толщу воды ночной реки, текущей себе вечно на Восток и выливающейся там водопадом с восходом солнца. Панночки ищут приюта, панночки ищут пути домой, панночки ищут тепла и участья, и нет им покоя. Панночки в поисках утраченного ими счастья. Панночки ходят парами, по трое, но чаще по одиночке. Милые звездные девочки, где ваши звездные мальчики? Плачут. Почти уж истаевшие полупрозрачные панночки, позабывшие свои песни и танцы, не плачьте! В помятых одеяниях. Погибшие в цвету. Расстрелянная сама юность – каплями царственной крови на белых цветках человеческой жимолости. Просыпаются в наших полуподвальных помещениях, выползают наощупь, вслепую «на свет». В темноте серебрится очередной силуэт «новорожденной» панночки, стоящей на корточках на груде человеческих тел. Растрепанная, истерзанная, она закричит от ужаса сейчас, я знаю, и замолчит потом уже навсегда. Волшебница, принцесса, богиня, упавшая на наши развалины с небес, тебя не услышат боги, твои брат и сестра, друзья и подружки, они сыграют поминки по тебе, ты разве что будешь им видится в зеркале, пугать призраком по ночам, казаться гадающим вместо суженых. Милая, милая панночка, божественное дитя, ну же, иди же, иди ко мне, я прижму тебя к своей горячей груди, не реви. Им у нас холодно. Как, верно, утопленницам на дне помутневших от времени рек. Последняя их надежда – это подводный народец. Не всегда видящий их, не замечающий, но удивительно теплый смешной нелепый человек.


 






Их руки сплетаются между собой надо мной, касаются и жмутся, сиротливо ласкаются: панночки греются возле меня как у костра. Им все теплее, но я ужу стучу зубами. А им смешно! А им смешно и радостно от каждого удара сердца. И от тепла в моей груди (где горячо порой как в печке) возносятся они кружась, марионетками в изумлении, обратно, на гребешках поднимающейся из ниоткуда волны, на гребне простой человеческой доброты. Точно взлетевшие феи со дна закрывающихся в предрассветном музыкальном смятении ночных цветов. С развалин храма ночи в реверсивном полете Алис необходимой «до», «ре», «ми», «фа» в нотный стан. К своим. К себе домой. К свету огромных костров.

 

Так, под сенью девушек, расстрелянных в цвету, я и живу. Под сенью их подрубленной красоты, подрезанной нежности, потушенной доброты. Я наполняю панночек как полумертвых фей своей нерастраченной нежностью, ненужной никому здесь (но это, конечно, так только кажется, правда?) добротой и обжигающей их стынущие тела любовью. Как воздушные шарики. Милые, милые панночки, идите же все ко мне, моего жара хватит пусть не на всех, но на многих из вас. Я – ваш волшебник. Я – Надувающий шарики. Новорожденная ночью панночка, ты позабудешь меня, став богиней, но не грусти, не грусти. В вашу небесную звездную ночь Ивана Купалы, когда будешь танцевать со своими и прыгать через полыхающие во Вселенной сверхновые костры, и гадать на суженого с подружками, я тебе обязательно, вот ей-ей, честное слово, клянусь, из подернутого дымка старенького зеркала покажусь. Стану твоим странным детским не-из-этого-мира воспоминанием, в которое не поверят даже близкие твои брат и сестра, папа и мама. Твоим личным святым, ангелочеловеком-хранителем, придуманным и невидимым никому-никому личным другом, какие только бывают в детстве.

 

Ночь светится и дышит счастьем. Тяжелый свет луны гнет ночью травы. Как цепью по зерну. Серебряной. По серебру. В зачарованном надзвездном храме закрывают двери, ставни и все по углам образа. Купол ночного храма вновь собирается из осколков, из кусков золотого кирпича. Лепестки сторон света поднимаются к оси небес, снизу вверх, детскими ручками, волнами с белыми гребешками, пальцы Востока и пальцы Запада касаются друг друга – в ладони «домиком». Ночь улыбается и закрывает глаза. Ночь засыпает. Ночь схлынула с мира. Ночь ушла.
]]> 0 <![CDATA[зачарованные светом красного фонаря – дети Зари]]>


Девочки любят грубость. Девочки любят силу. Девочки любят славных безжалостных королей. Зачарованные светом кварталов красных фонарей и пассами чернокнижников они берут мою крепость в кольцо, в осаду. Сдаю бастионы без боя, безропотно поднимая белые флаги. Ухожу подземными ходами в провинции, к заброшенным лагунам покинутых всеми морей. Берите крепость, берите дом мой, забирайте сады и все старинные гобелены, вот мои вам от всех дверей ключи. Берите, живите и радуйтесь, пока крепость не опостылет лет через пять, и не задушат доспехи. Я бы ушел на корабле по воде, что бьется волнами в стены и поднимается в бурю на несколько этажей. Рекой жизни, что, как обычно кажется, где-то там, за поворотом вливается в озеро вечности. Но с самой высокой башни видно, как она за горизонтом всего лишь впадает в саму себя. Это вода в глубоком рву, змеей, кусающей хвост свой, опаясывает город-крепость, и старые ее течения дают начало молодым потокам. Бумажный кораблик, пущенный мной в далеком восемьдесят девятом с маленькими человечками на борту сегодня вернулся к пристани, потрепанный, пустым. Не единой живой души на шхуне, только пара замученных трупиков детства в трюме. Корабль-призрак в водах Вечного Возвращения, без парусов, без проложенных курсов, отправлятся завтра в путь без меня. По небу стреляют косяки птиц, режут черные тучи лезвиями, и оттуда каплями крови падает свет потухшего солнца. Летучий голландец уходит из настоящего в прошлое через будущее без капитана. Под светом красного фонаря.



Перед самым уходом со связкой ключей спускаюсь в часовенку, в храм имени тебя, отдать последнюю дань твоим смеющимся на стенах портретам. И я бы взял тебя с собой, но ты – не она, да и не пускают в катакомбы доспехи. Они врезались насовсем, чешуёй в нежную кожу, не снять, не содрать, не вздохнуть свободно…Прости меня. Когда мы полюбили, нам боги поменяли души, подарили сестер-близняшек, каждому по Психее, которые жить друг без друга не могли, и мы вместе с ними. Маленькие, радовались и росли, любили, капризничали. Но ты разлюбила, и твоя покинула тебя, и взмыла сначала в высь, а потом закричала чайкой, осиротевшая, обнаружившая, что не может домой вернуться. Разбивала крылья о твои доспехи, заглядывая в незнакомые уже глаза. Там холодно, говорила, темно и страшно, там чисто и убрано, но нет никого – дом пуст, не обжит и брошен, угли в камине не греют, а бликами кроваво-красных фонарей заманивают постояльцев. Когда там поселилась другая Психея, дом стал для нее совсем чужим, шептала она мне, брошенная, кричала жалобно над дымом моих труб, с каждым днем остывая, летая низко, ночуя в бойницах, спрашивая о тебе меня! Но я тоже не знаю твою новую душу, какая она из себя, лучше, хуже ли, отвечал я ей – я больше не знаю тебя.





Зато знаю, что моя девочка, ее сестра, не покинула тело, крепко вцепившись в самое сердце, испугавшись бесприютной ночи. Смерти за стенами крепости, смерти уставшей птицы, падающей в ледяные воды посередине рва. Подаренная мне Богами нечеловечески-верной, она умела ждать, засыпая с открытыми глазами, призывая сестру с холода что есть мочи, и мучала, и мучала меня. Твоя Психея по ночам кидала клич, моя же, сонная, невольно рвалась на волю, раздирая в груди предсердие. Твоя Психея по утрам приносила весть о тебе, своей бывшей хозяйке. О том, какого оттенка весной были твои глаза, какими запахами ты дышала майскими вечерами, отчего замирала ты, от какой красоты дрожала радостно, и почему вдруг плакала от детских сладостных воспоминаний. И было страшнее всего, когда она говорила (или врала нарочно), что тебе больно. Горький мир, где такое случается: знаешь – горе, и не имеешь ни прав, ни возможностей помогать, и только сидишь чужими бедами оглушенный, негодуя на приносящих дурные вести невинных птиц. Точно смотришь жизнь в кино, наблюдая за любимыми на экране, волнуясь и радуясь – но протягивая руки обнять, погладить, утешить, с грустью касаешься лишь нарисованных лиц. Твоя Психея носила фильмы о тебе пачками, безо всякой жалости включая хронику жизни-за-тридевять-земель в самое неподпоходящее время. Беспокоилась о бывшей хозяйке, думала, может, что я скажу, что-то может быть сделаю, если увижу твой смех сквозь слезы? По-началу бил, конечно, мониторы вдребезги, резал экраны, но осиротевшие образы прыгали в воздухе, издеваясь, извиваясь по высоким гобеленам лианами: «помоги, помоги, помоги». И я «помогал», улыбаясь сквозь слезы целовал не тебя, а воздух – свет белого фонаря.



Твоя Психея ныла глубокими ночами, хлопала крыльями по скатам крыш, прося о чем-то. Она билась в стекла мои, и моя душа вставала, на сердце качаясь, на цыпочки, прислушиваясь и силясь помочь. Позже – твоя покинувшая тело душа обращалась в «тебя-прошлую». Наводняя спальную призраками, рисуя лунным светом на стенах напротив "девочек у окна", приходила в сны, переодевшись в летние платья и соблазняя. Необыкновенно грустно, наверное, быть душой не человека, а привидения, душой всего лишь воспоминания, быть покровительницей остывшего очага, ангелом мертвой любви. Психея без сердца, без своей девочки, все чего-то хотела от меня, чего-то требовала, оставляя белые тени негативов твоих фотоснимков на стынущем в грозовые ночи окне. Наивная дурочка думала, видимо, что когда-нибудь я верну тебя, и она, обретя приют, спокойно и гордо поселится снова в родном гнезде, твоем теплом сердце. Однажды в холодной дождливой ночью моя душа впустила ее пожалев – продрогшую, бледную, совершенно без сил. Но согревшись в моей груди, на руках у своей сестры она, увы, умерла. После смерти ее моя душа стала тихой совсем. Можно сказать успокоилась. Не плакала, не страдала, не била крыльями. Молчала. И до сих пор молчит.



Мы выходим с ней из темноты катакомб к одинокому берегу уже за полночь. Луна разбросала всюду серебристых своих девочек, они бликуют в волнах, пугая рыб. Давным-давно хохоча они сводили меня с ума, но сейчас серебристые девочки молча тянутся утешать мою Психею, собираясь вместе, балуясь, вынимают ее из меня, пытаясь крохотную развлечь, подолгу играются. И просятся под утро на руки к матери – им временно осточертела Земля. Заря. На воде рассыпала она свои пряди, встряхнув головой спросонок, вот-вот и потянется на кровати зевая. Я пристально изучаю утренний туалет красавицы. И вдруг вижу ее глаза – она заметила наглеца. Планета дергается на месте, стоит в космосе. Все становится неживым – блестят только на горизонте младенчески-большие ее глаза. Сначала стыдливые и сердитые, возмущенные, потом они излучают теплоту и любовь. Ей нравится – нравиться. Она моргает, раз, другой, ресницами пуская к берегам легкую рябь. Ну, будем знакомы? Или лучше – давно не виделись? Мы смотрим друг на друга как в зеркало, наслаждаясь заветной минутой, как старые знакомые, почти-любовники, как встретившиеся случайно после долгой разлуки друзья. Она улыбается, и сладким дыханием согревает щекоча мою заспанную душу – ведь это ее дитя.



Вздыхая, она, наконец, отводит глаза, делая вид, что ищет расческу, да и вообще, мол, пора. Мир трогается с места. Я еще какое-то время смотрю, как она мечется из угла в угол по комнате, наряжаясь, красуясь перед невольным зрителем, чеканя в золоте своих лучей царственный профиль… Пока не встало солнце, и море не сделалось рубиновым от света красного фонаря.



илл.: Caspar David Friedrich

]]> 0 <![CDATA[вальс «L'Adieu»]]>
Не спать две ночи толком, на третью заснуть без задних ног пораньше, и проснуться в два часа утра от шума за окном. То ветер в шутку листья теребит, в крону зарываясь как влюбленный в пряди волос любимой. Не даст мне спать. Там за окном хотят, чтобы я увидел их, наконец, услышал, узнал. Хотят понравиться. Там за окном темно, не горят фонари почему-то, но от того совсем не тоскливо, не страшно – одной ночной полифонии достаточно, чтобы задержав дыхание стоять у открытого окна с полуулыбкой. Они тебя разбудили, они требуют властно и трепетно, чтобы ты на них посмотрел, послушал, как начинающих актеров и актрис – оценил. Они устроили представление, но некому было восхищаться им. Движения еле заметны. Ветви слушаются ветра нехотя, лениво, невольно, сонно и недовольно покачиваясь. В шуме можно расслышать тихие голоса, песенки, фортепьянные пьески, смешки и всхлипывания. Сигаретный дым приятно обжигает горло. В груди горячо-горячо, и слишком чувствуешь, как размеренно и важно бьется сердце. Уже скоро слышишь только свое дыхание, мир просто качается в колыбели, дерево легко кланяется в сторону, у дерева от нежного июньского ветерка кружится голова. Нет никаких мыслей, чувств, себя не слышишь. Край ветки тремя-четырьмя пробившимися листочками даже не бьется, а ласково дотрагивается до тебя гипнотизируя. Ветер касается холодом шелка твоего живота. Вот тогда-то он и приходит. Покой, ошибочно принимаемый за счастье. 



Не ты уже смотришь в тех, кто за окном, а они на тебя. Ты временно не существуешь. Отключаются один за другим все органы чувств, ты превращаешься в простой листок бумаги. Сначала в голове роятся воспоминания – вот толстые зеленые шторы в детской комнате, когда ты ворочался с боку на бок, пережидая время обязательного послеполуденного сна, уже готовясь бежать с друзьями в лес перед самым закатом, и неожиданно для себя засыпал; вот окна совсем без штор, ветерок треплет старенькую занавеску, братья рассыпались на ветках черемухи, все перемазавшись, на жарком подоконнике ты, свесив ноги, ешь с сахаром черный хлеб, бабушка позади тебя зовет к столу, ты оборачиваешься; вот ночью донимает луна, то спишь, то снова она будит, и сны мешаются между собой, а лунный свет ерошит лучами волосы, нет, это мама. Не время воспоминаний, и все они, потолкавшись на авансцене, куда-то пропадают. Не ты стоишь сейчас у окна и забываешься. Не ты закрываешь невыспанные глаза. То мир нарисовал тебя, вдохнул цвета и шум и сделал твою душу. Чтобы было кому играть в огромном театре под открытом небом, чтобы было перед кем им там за окном танцевать и наигрывать вальсы. Они играли одни, как дети на летней веранде, но им стало скучно, им захотелось зрителей в первом ряду. Таких, что умеют быть благодарными. Таких, что плачут и смеются в финалах актов, что вытирают слезы рукавом не стыдясь, что после поклона актеров желают броситься на сцену и обнимать, обнимать, обнимать, бежать потом на городские улицы кричать, как все они прекрасны, но нету сил. Сидишь, оглушенный эмоциями, все потянулись к выходу, а ты чего-то ждешь, ты ждешь, когда снова поднимут занавес, и будет премьера, и разыграют снова представление. Но скоро понимаешь – его больше не будет. А значит, ты больше не нужен им, и перестанешь быть, как до премьеры тебя, суматошного, не было. 





Потом придут новые дети в театр, на другие спектакли. Аплодировать миру стоя. К тому времени я превращусь снова в шум за окном в два часа ночи, и буду оттуда напевать полушепотом, или о чем-то с призраками спорить, театрально, красиво, нарочно – специально для них, тех новых зрителей у окна, что пришли на премьеру – заговаривая сладким голосом. И в холле увидят меня эти дети на снимке – первого, но одного из многих, кто был на том знаменитом театральном вечере. Вон он я, с некрасивым на фото лицом, в первом ряду, с еле заметной улыбкой, через минуту-две безудержно рассмеюсь. Девочки и мальчики, столпившись у стены, не узнают имени моего, безвестный молодой человек в черном костюме, созданный, чтобы любить этот мир и говорить об этом – таким я предстану перед ними, задумчивыми и счастливыми. У той вот девочки я промелькну в героической пьеске собственного сочинения, беспокойной детской фантазии, живущей может пару минут, не больше – про пиратов, капитанов, сокровища и арабелл. И оживу на какое-то время в этом всплеске воображения, вызванного дагерротипом – «там все так ретро, там все необычное, так хорошо!» - прощебет она подружке. И я поклонюсь заранее маленьким авторам, кто вспомнит про меня, не зная имени – и даст возможность жить хотя бы минуту. Люблю-люблю-люблю, спасибо! 



Дымчатый образ смурного мальчика с театральным биноклем гаснет. И мне снова нет места в мире. И не мне уже очень скоро он скажет вальяжно на входе «Добро пожаловать! Здраствуйте!» Они будут играть и петь и танцевать для новорожденных, играть как в первый раз, петь лучшими голосами на свете и выделывать невозможные па. Для мальчиков и девочек, которыми когда-то я тоже был, наивно думая, что это я живу, настоящий, не нарисованный, не собранный из звука ветра и хохота спелой июньской луны. Выписанного на чьем-нибудь веере с большой любовью и тщательностью, меня сложат в старинном сундуке – до следующих весенних балов. Прощай, прости, мы очень полюбили тебя, но все-таки «До встречи!».  Есть еще вероятность, что кому-то приснюсь – может вам, тем, кто  читает эти строки. Я вас во сне там, если вдруг будет холодно, обязуюсь согреть дыханием, взглядом, теплым плащом и шепотом. Да и сейчас можете смело греться. 



У окна никого больше нет. Тот самый не-совсем-я, только профиль, карандашом набросанный жеманной театралкой в чужом альбоме – что слушал захлебывающиеся дерзкие признания в любви западного ветра старым тополям и их возмущенные выговоры – зачем-то хочет спать. Он валится без сил на кровать, но засыпает не сразу. Ворочается, сбивает простыни и одеяла в кучу. Глаза болят, но в голове «спасибо-спасибо-спасибо» – ответные благодарности великой красивой труппы, поцелуи в щечку, поклоны до пояса и смущенные неловкие реверансы – что видел, слышал, ценил, аплодировал, восхищался. Слипаются все же веки. Буду скользить по тропкам к сновидению неспеша, и перед самым туда падением пожелаю спокойной ночи вам, несуществующие пока зрители, мальчики, девочки, что в страшной глубине беспокойных будущих веков полюбят сердцем канувшего в лету. Спокойной ночи вам, мальчики. Спокойного вам, девочки, сна.

]]> 0 <![CDATA[время кротких]]> В колонках играет - A.Celentano - "C'è sempre un motivo"/G.Carmignola - "Vivaldi Late Violin Concertos"

Война между двумя любящими заканчивается поражением обоих. В этих бессмысленных войнах обходятся без дьявола, но поле битвы все то же – сердца людей. Война-игра в любовь. Как в шахматы. Наносить ножевые ранения нежностью. Убивать поцелуями. Переспать с другим назло – все потому, что любишь. Молчать дни напролёт – из любви. Говорить колкости, делать любимому больно, выключать телефон, не приходить домой, не звонить в праздники, вызывать ревность, ревновать – все это, как ни странно, из любви. Выматывающая бессердечная битва, и они устают от нее. Они, это кроткие. Готовые задушить тебя в объятьях, зацеловать до смерти, утопить в восторгах – они натыкаются на здравый смысл и погребальный холод разумной любви, хитрую тактику любимых, «стратегию жизни вдвоем», и внезапно делают шаг назад, удивленно озираясь. Как дети невинные в чувствах, они не готовы причинять боль намеренно, и как дети же все, чем они могут ответить на удары любимого человека – молчанием, улыбками и слезой. Но какой же ловят, наверное, кайф, те, кто искусно играет с ними в психологические игры. Как кошки с мышками. Мастера войны. Умеют вызывать боль одним своим показным равнодушием («я буду равнодушен к тебе сегодня, хотя я на самом деле очень сильно тебя люблю»). Какое же наслаждение испытываешь, совершая изысканно точные удары в сердце любимого человека. Просто от нечего делать, из чувства уверенности в его любви. Обходясь без пощечин цивилизованная сволочь способна превратить жизнь любимого человека в ад. Гася восторг самой непосредственной девочки, у которой там может первая любовь, непроницаемым выражением лица и едкой, наносящей неизлечимые раны молодой душе, щелочью иронии. И даже умные ангелы только разведут руками – никто не имеет права вмешиваться, когда воюют любимые. Боги сохраняют нейтралитет.

Самые кроткие – эти любящие. Не взаимно, взаимно, все равно. Их молчание это молчание бушующего моря за стеклом. Они говорят вздымающимися в тишине волнами, пеной которых едва-едва касаются любимых, когда те в ярости выкрикивают или элегантно-холодно проговаривают обидные слова. Они писаны акварельными красками, силуэты в нарисованных мультиках. Когда они двигаются, кажется, что плывут призраки, оставляя затухающие краски за собой, точно мир, где была он или она, еще дрожит покадрово прорисованными пикселями пару секунд напоследок. Их так легко стереть с целлулоида, но потом в комнатах, где были они, рваная рана, недозаполненный кадр, вызывающий тошноту. Гнетущая немота в фокусе. Кто-то здесь должен быть и смотреть на тебя вызывающе, изучающе, любя, хотя бы обиженно – но вместо него сгустившаяся у столика с цветами практически видимая тишина.




Кроткие уходят по-английски. Лижущие окна волны бунтующего их моря отступают, и само море покидает берега, выливаясь за горизонт. Кроткие застилают за собой тропы белыми цветами как снегом, чтобы их не нашли. Кроткие убегают на цыпочках. Кидают в любимых улыбками, которые причиняют боль как хорошо наточенные ножи, с глянцевых фотографий. Жизнь приучила говорить бессловесными образами – шептать фотографиями – и оставленный ими после смерти скрэп-бук любви причиняет боль одним только своим молчанием. Улыбки превратились в цветы. И комнаты без кротких утопают в них, там нечем дышать, всюду удушающе-сладкий запах, нет сил смотреть на немые фотографии. Ведь они также молчат, также спокойно, красиво, смиренно внимают упрекам, любовной, и потому самой страшной, ненависти, слезам потери и сентиментальным капризным жалобам. Кроткие – живые фотографии. Самый крепкий стоик растрогается при виде сносящей оскорбления любимого (и любящего, замечают ангелы, любящего – Боги сохраняют нейтралитет) девушки, буквально невидимкой летающей по комнатам, если он сегодня не в духе. И искренне радующейся любой его, тут же стираемой, впрочем, угрюмой волей, улыбке. И чем измерить смирение, усталость и любовь мужа, когда домой под утро приходит пьяной с размазанной помадой на губах, бросая на пол подаренные поклонником цветами, молодая жена (любящая его, вздыхая, замечают ангелы, любящего – боги сохраняют нейтралитет) и бессильно сползает по стенке. 


Кроткие закидывают нас при жизни трогательными улыбками – этой немой красотой – и забрасывают нас после смерти тем же – как будто силящимися, но не способными что-то сказать цветами. При жизни невидимые, не замечаемые, призраки, после – они умеют быть для любимых безжалостными: живее всех живых. Почему-то молчаливый и уж точно ничего никому не говорящий и не пытающийся даже сказать взгляд обиженного тобой человека – навсегда врезается в память, побуквенно в убитую любовь, в ее надгробный памятник. Их молчание и неслышные движения обезоруживают. Они не жестикулируют, не кричат, не знают пафоса. Почему они в самый нужный момент, когда надо нанести удар любимому, отводят глаза, уходят наверх, закрываются одеялом, отступают, убегают, уходят в себя? Отказываются воевать? Кроткие, я люблю вас.


Почему женщина закрывает навсегда дверь в дом, куда она больше не вернется, тихо – только чтобы не разбудить любимого? Зачем это бессловесное настороженное внимание девушки, внимательно читающей этикетки на пачках таблеток? Молчание девочки, взобравшейся в собачий холод на крышу многоэтажки и перед решающим шагом сбрасывающей шубку, «потому что мамин подарок»? Они говорят с нами этими немыми образами, неслышно сменяющимися акварельными картинками, молчанием бушующего моря с нарисованных картин художника-мариниста. Говорят, потому что знают: даже самый глухой к чувствам других не может не заметить острую жалящую тишину опустевшей комнаты.


Я люблю вас, кроткие. Люблю вашу настороженную тишину. Люблю ваши одинокие прогулки по городу, среди ярких витрин и ругающихся любовников. Люблю, когда вы закуриваете втайне ото всех. Одинокие, тихо пьете вино в кафе. Бросаете пустые взгляды на небеса, за угол, в мостовую – как монеты на счастье – ваши взгляды, оказывается, тоже никому не нужны. Люблю ваше внезапное, в разгар шумной вечеринки, в толпе, в блистающих огнями торговых центрах, молчание. Люблю, когда вы выкручиваете пальцами пуговицы, останавливаясь у какого-нибудь бутика, не видя смотрите на манекены и точно прислушиваетесь к обрывкам чужих мыслей, к этому нескончаемому шуму умирающей любви, отбарабанивающие последние марши страсти два любящих сердца перед самой агонией: «Я тебе изменила, потому что люблю тебя. Я сегодня, дорогая, не приду домой – хочу сделать тебе больно, потому что люблю тебя. Я мучала тебя холодной тишиной – из любви. Я ревную, потому что люблю. Я ударил тебя, потому что люблю. Я буду подсмеиваться над тобой жестоко, потому что никто и никогда так не любил, как я люблю тебя».


Или то, как вы рассматриваете старые фотографии, эти сборники образов счастливого прошлого. Кроткие, вы любите так тихо, что слышно ангелам за седьмыми небесами. Даже бесы бессильны против вашей кроткой печали, они хмуро околачиваются вокруг да около, трогая вас поминутно за руки – какие холодные… – стараясь тут же согреть их. Всю жизнь кроткие собирают по капле его/ее любовь. И ежедневно заключают тишину в объятья – единственную свою подругу. Под конец в кротких уже целое море поначалу греющей, потом сжигающей душу нежности, а затем… затем она, нежность, стынет, превращаясь в неприятно пахнущий испорченный кисель. Холодное море накладывает обет молчания, стирая с лица улыбки. Вы цепенеете, кроткие, руки, губы дрожат, не в силах вымолвить слово. И уже так легко никогда более не говорить. Но и так тяжело нести в себе хранилище холодных вод невысказанной любви и трепещущего молчания, оно тянет к земле, которая в свою очередь встречает именно кротких с распростертыми объятиями. Согревая своим дыханием. Даря вечную тишину. Кто скажет против вас слово? Вы вмещаете тысячи слов, но ни одно не пророните, словно сберегая в себе тайну каждого. Ваше молчание – таинство? Просто это все, что у вас есть. В маленьком храме внутри вы приносите себя ему в жертву. Тяжело нести в себе всю нерастраченную радость, не нужную ей и ему нежность. Да, это все, что у вас есть, целая лавка чудес, огромное вздымающееся море, и с ним, задыхаясь от тяжести, вы делаете первый шаг на эшафот.


Кроткие… Отец, закрывающий дверь в комнату любимой дочери, которую бросил мальчик. Вздрагивающий от каждого слова ее истеричного выкрика «Оставьте меня в покое!», он не будет спать до утра, переживая за нее, а в потом поседеет за одну ночь, когда она совершит над собой какую-нибудь глупость. Мать, ласково подтыкающая одеяло сыну, брошенного любимой, вжимающая голову в плечи от его яростной отповеди, и принимающая сердечные таблетки, пока тот спивается от несчастной любви. У них нет слов, они застревают в горле, не могущие быть произнесены. Кроткие порой захлебываются словами, невысказанные – они лежат мертвым грузом в груди. Кто сможет посчитать, сколько весит эта кротость? В каких величинах она измеряется? И можно ли ее назвать деянием, чем-то, за что бывают судимы люди? Или напротив, кротость нечто вроде священного не_деяния? Легкое и в то же время тяжелое – как парящая в воздухе шаль выбросившейся из окна? Не знаю. Знаю наверное, что если за жизнью человеческой все-таки существует рай, только кроткие смогут войти в него. Все остальные, пылающие праведным негодованием, страстно любящие, судящие других, совершающие подлости и презирающие подлецов, умеющие красиво делать больно и математически точно просчитывающие последствия своих эмоциональных ударов, все остальные, включая меня, останутся на этой догнивающей планете до тех пор, пока нас, наконец, не заберут отсюда. Пока кроткие нас не простят. Пока нас не простят за кротких.


Во вдруг опустевшем доме все кажется перемещенным, не на месте, не верно расставленным. Как будто какая-то буря – негодующая, бешеная, слепая – прошлась через все комнаты, и выбросила на их берега до боли знакомые вещи любимых. И ангелы потом долго, но не умело раскладывали эти вещи по полочкам. Пока Боги сохраняли нейтралитет.



]]> 0 <![CDATA[девочка в комнате с фотографиями]]> Жизнь - проявление негатива недописанной сказки. Ни времени, ни пространства. Лишь медленное погружение в фотографию слой за слоем. Незаметное нам падение - взмахнув руками тонем в густом многоцветном янтаре. Цепляясь за близких, работу, любовь и 'необходимости' погружаемся в лихорадочное оцепенение. Идешь на дно фотографии и смотришь в небо - туда, за карточку, в поисках, в поисках, в поисках... неизвестно чего. Стреляешь глазами по сторонам. Любуясь и ненавидя. Все глубже в толщу снимка, туда, откуда никакая перламутровая некогда в детстве поверхность уже не видна. Жадный до впечатлений и наслаждений теребишь себя образами, заглядывая - оглядываясь назад, на дно, вниз - за следующий слой-горизонт: что там? Приласкай, неизвестное, я жажду хищной красоты, мелочного, чтобы можно было потрогать, милосердия. Нервной, задыхающейся от нежности, доброты. Глоток за глотком, лакаешь и страждешь любви и любви и любви и понимания - захлебываясь в случайных воспоминаниях, в пряной и обжигающей жидкости, пьянящей и кутающей сознание в ватные одеяла душного паралича, посткоитального судорожного забытья, предваряющего пожиненную бессонницу. Дуреешь как от горячего волшебного снадобья, качаешь бессознательно головой, и хочешь еще. Не закрывать глаза - видеть новое! В пестрых фотографических водах линовать взглядами страницы собственного бытия, резать реальность на шелковые простыни и тонкие сладкие ломтики мармелада. Подниматься из вод не хочется. Вспоминать запрещаешь себе. И все заметнее проявляются приносимые подводными течениями события завтрашних дней - мистические феномены. Мгновения жизни твоей, будущего и прошлого, уже кем-то отснятые и изначально присутствующие на фотобумаге, дают знать о себе сновидениями и странными совпадениями. Изображение целиком видит только она - та, кто по ту сторону фотоокна, девочка в комнате с фотографиями.




  


  И как же мы не замечаем ту, что нас утешает....Рябь на небесах, мир подергивается потревоженным на рассвете озером, и видно, как больно и с острой любовью смотрят ее глаза - с той стороны фотографии. Теплые, ласковые, материнские глаза ее, рассматривающей снимки. Неожиданно проявление образа утешающей, тогда, когда, казалось бы, совершенно не до нее. Или очень нужна она, но нет ни сил, ни желания обмениваться с ней взглядами - с девочкой в уединенной маленькой комнате, заполненной доверху фотокартинами. За окнами сизые сумерки, зима за запотевшим стеклом от жарко натопленного камина кажется ненастоящей. Там, в далекой зиме, фигуры шатаясь, танцуя бредут из нижнего левого угла окошка-видоискателя в правый верхний, на самый высокий заснеженный холм. Она бежит к креслу, присаживаясь на ковре у него, берет твой или твой или твой фотоснимки и прижимает к сердцу, и смотрит в глубину бесконечного изображения улыбаясь и плача. Картинка в твоем янтаре-океане от радости скачет, и грудь разрывается от восторга, неизвестно откуда нездешний воздух - ароматы сотен духов - вдыхают в твои мехи, и ты стремительно возвращаешься - в детство - к поверхности снимка, все ближе и ближе к сверлящим сердце красивым большим, как у куклы, глазам. Мелькают мимо странные скучные дни, тебя несет к улыбке ее подводной волной и рыбкой выплескивает наружу - она смеется. Она - смеется тебе, твоему пылу и радостному узнаванию, неомертвевшей нехладнокровной душе. На волнах любви ее в чаше цветка, в горном, надгорном, надоблачном озере младенцем плещешься.
  
  Но некогда ей. Несть снимкам на стенах числа. Улыбка ее напоследок - и бьешь по зеркальной глади хвостом, уже не спеша, по сторонам не оборачиваясь, опускаешься снова - но, пока она еще тут - лишь в прибрежные воды. Ничего не поделаешь, слишком много фотокартин, и все ищут ее любви, требуя ласки ее и обжигающе нежного взгляда. На соседней с моей фотографией у кого-то беда, образы путаются, образы не могут забыться и кажутся каменной кладкой, сквозь которую ни пробиться уже на дно, ни взлететь дельфинным рывком к поверхности. Она осторожно снимает с гвоздика побледневшее фото - на мутном снимке страдающая душа закрутилась тоскливо волчком в толще болот, сверкающих ядами. И целует она ее или его, как и мой фотоснимок, мой обледеневший портрет в минуты печали. Крушит кирпичную кладку тупиков и выстроенных опрометчиво лабиринтов ее поцелуй, чистые воды подземных родников пробиваются в высь фонтанами. Картинки мира мешаются в водоворотах, ничего не понятно, не ясно совсем ничего, все уже где-то там, позади, выдумано все, из толщи болот сумрачный испуганный человечек тянет ручонки к остановившему, наконец, взгляд свой на нем божеству, к девочке, к маме. И снова целует она, и проводит по снимку пальцами. По испорченой жизни, больному фотомиру, где встали и не заводились очень давно часы. Касаясь печальных вод указательным пальцем. Ведя подушечкой его из нижнего левого угла фотографии в правый верхний - ласкает разбитую жизнь. Там, на стремнинах, бьется забытая всеми душа, силясь вернуться обратно и, рассыпавшись на мальков, форелью выпрыгнуть из ставшего склепом родного фотоаквариума - в ее глаза. Она на какое-то время, неосторожно, на краткий миг, бросает взгляд на темнеющую за окнами зиму, и тут же сворачиваясь у камина клубком, срывает со стен десятки фотографий. Не способная поцеловать сразу все она улыбается зато всем сразу, ведь она любит их, она любит всех нас, детской такой любовью, с нескрываемым обожанием поднимая со дна озер потонувшие души - поцелуями, поцелуями, поцелуями....Как же любит она тебя и меня, сразу обоих, сразу всех, в один момент, в грустные и счастливые дни цепенеющих и застревающих негативами жизней, сразу всех и всегда, не имея ни сил, ни возможности задушить в объятьях, залюбить поцелуями все и вся, бедная, но все равно она любит всех нас, правда, ведь правда, же....Она любит всех нас, всех и сразу, девочка в комнате с фотографиями.
  
  Девочка в маленькой комнате с камином и стенами, увешанными сверху донизу фотографиями. 'Стейнвей'. Шкафы. На коврах сотни разбросанных недочитанных книг. Играет гаммы на рояле, хлопает крышкой его, взмахнув руками падает медленно на нерасправленную кровать дурачась ниц, зарываясь лицом в снимки глянцевые и матовые. Окна, украшенные гирляндами танцующих фигурок, из белой бумаги вырезанных ею в канун Рождества, молча дышат в комнату темнотой. Ночью. Сном. Тишиной. И парящими под потолком чудесами.



   Красивая у нее зима.
]]> 0 <![CDATA[принц и роза]]> В колонках играет - Beach House - "10 Mile Stereo"/"Used to Be"

 Сейчас мне кажется, только самые пошлые, плакатные, сентиментальные образы могут отражать, объяснять то, что творится в душе. Без акварельных красок. Без ажурных гармоний. Мы все гораздо проще, и много прекраснее. Как мелодия из пяти-шести нот. Вот, к примеру, в моей душе который год растет роза, пунцовая и пышная, такая, какую художники бездарные малюют в студиях, смешно подражая природе. Эта роза с шипами пробилась ниоткуда и в никуда растет. Она бьется о душу из стороны в сторону, как маятник, как колокол, и при каждом ударе бьет и колет шипами, терзая, лаская, смущенно ластясь лепестками ко мне: «прими, возьми меня, я хочу прорасти в тебе окончательно». Но мне больно, когда она там бьется, а бьется она постоянно. Раз, два, три, четыре… И торжественный пятый, когда кажется, от удара ее даже слышится звон, тоненький, крохотный, словно звонят к заутрени в маленьком храме маленькие звонари. И звон этот может я слышал ранее, в самые пошлые и сентиментальные моменты жизни? В детстве, в первую очередь. Отряхиваясь вставал после игры с друзьями и надолго замолкал пошатываясь, жмурясь. Затыкая уши, уходя в себя.  Откуда он, этот мучительный и завораживающий звон? А то – цветок, тогда еще крохотный, бился о душу ребенка, маленького меня. С самым пошлым и сентиментальным в мире звуком вроде «динь-динь». Но я рос, росла и роза, время шло, и шипы наливались золотым блеском, шипы становились острыми и безжалостными. Шипы, не лепестки ранили душу, и душа резонировала самым отвратительным образом уже, и совсем не «динь-динь». И это был только мне слышимый звон, который звонил по мне. И звон становился громче и громче – я думал, так красота звала меня, а сердце в ответ билось быстрее и болело очень. Сердце, эта калитка души, не собиралось, не желало открываться цветку, запираясь с каждым годом сильнее все и сильнее. И также болит оно, и ноет сейчас. Точно вышивает на нем роза, оборачиваясь по ночам в прелестницу, пишет по нему, колет иглой, щекочет шелковыми нитками: немолчный шепот растрачиваемой впустую любви.

Нет никакой истории мировой, есть только наше личное прошлое. И мое прошлое, оно маленькое, как сморщенный кусок шагреневой кожи. Но и огромное. Огромное, как красота двухминутной мелодии. Каждая секунда ее бесконечна, и оно растет, растет с каждым днем. Мгновения сжираются, но не пропадают совсем, а тонкими пластинками откладываются на стенках души. Так купола церквей покрывают золотом, как мое прошлое, становясь коллажом смешных, печальных, счастливых и страшных картинок, покрывает душу. И бьется этот цветок по ней все сильнее. Звонче и прекраснее бьется колокол цветка в моей душе, и отзывается калитка болью, как если бы я всю ночь пил кофе и много курил. И уже не слышно, не видно красоты вокруг, ничего не замечаешь, как ничего не видит-не слышит агонизирующий, задыхаясь от мучительной боли. Только боль, вот эта боль, и ничего кроме. «Динь-дон-динь-дон-динь-динь». Сука, замолкни, хочется порой воскликнуть. Но роза все также нежно качается, улыбаясь во мне, точно слушает сладенькую любовную песенку, столь же пустую, сколь и прекрасную в своей пустоте. Оглядываясь назад видишь сплошь золото, пластины, фотографии, негативы – и слышишь «динь-дон-динь-дон-динь-динь-динь-дон». Нет ничего пошлее этого образа, но, кажется, только он сейчас способен описать гулкую пустоту во мне, сердечную боль и маниакальное желание, несмотря на нее, вслушиваться в окружающую красоту, в красочную действительность, с которой в болезненный унисон звонит моя принцесса к заутрени. Буря ли, штормовой ветер – в растрепенных чувствах сидишь в тишине один – а роза хлещет по калитке с оглушительным звоном, и нет сил терпеть уже этот «динь-динь». Хочется вырвать с корнем ее, но кто-то, может и я в лучшие дни, заботится о ней, ухаживает, говорит о любви.


Из прошлого маленький я смотрит через толщу золотых пластин, которыми обита дворцовая палата моей памяти, недоуменно и грустно. Не грусти, маленький я, не грусти, не надо. Слушай, как щекочет она тебя внутри, как радует это чудо, пробиваясь в твоей груди, в пещере души твоей из темноты вырываясь наружу. Она заставляет плакать, только она, некому больше, кроме нее. Кап-кап-кап, капают чужие слезы, заставляя розу мою в ответ тревожно трепыхаться, звенеть и биться в калитку звонче. Не надо слез, больно. Не надо печали, роза жжет изнутри красотой своей и не хочет печали. Больно. Хочется, чтобы было красиво всегда и везде – а больно, больно, больно. И высоко над розой еще там птица, мифический коршун жрет мое сердце, бьется о купола храма, силясь улететь к своим. Или маленький соловей в золотой клетке под самым куполом понуро повесил голову. Не грусти, птица, не надо, больно. Будь хоть немного спокойнее. Сердце устало стонать твоему плачу в такт. Оно хочет уже заткнуться. И тогда я навсегда замолчу, и душа нелепого загадочного растения взрастет телом настоящего цветка, из семени, нечаянно оброненного над свежей землей небесами. И прорастет из груди цветок, и будет петь на нем прохожим птица. И расскажет предрассветными трелями им, как смог выжить в моей душе, в этом запущенном грязном храме, как рос в одиночестве цветок сумасшедшей прелести, как они были во мне, звенели, пели, и слышали мое «не грусти», но им все чего-то хотелось. Они жили, росли и звенели во мне и делали больно, думая, что я разберу их язык, что пойму и дам, чего им так хочется. Не грустите, принц и принцесса мои, влюбленная парочка, всю мою жизнь разделенные и замурованные в душе– мне самому очень больно, что я живу без любви. 


]]> 1 <![CDATA[Альбертина 3.0 / кинематографическая инверсия]]> В колонках играет - Beth Gibbons -

 


Сэмплы. Интершум. Ассоциативный монтаж. Нарушенная логика восприятия мира. Сбитые коды, вывернутая наизнанку математика. Делим на ноль - и уравнение множит неизвестные. Нервные окончания замкнуты друг на друга в неверном порядке. Нервную систему коротит. Жесты повторяются, взгляд вбирает в себя пространство координат, мертвое уже сотни столетий. Рот открывается, закрывается, голоса реверсивно загружаются обратно, растворяясь в чувствах, размышлениях человеческих, успокаиваясь в начальных единицах и нолях. Дрожащие подтекающие картинки наполнили кувшин времени доверху, и ручейки образов, водопады их уже переливаются в глухую темноту. Мир аляповатый, некрасивый, грязный, шумный, кадры вырываются из плена направленных объективов, последовательность сцен рваная, свет софитов жжет последних персонажей, не успевших спрятаться или сбежать со съемочных площадок. На ту же пленку, как на картины старых мастеров новые художники наносили натюрморты, снимают сотни новых фильмов. Пласт за пластом, мир-в-мире, кино-в-кино-в-кино. Которое никому никогда не покажут. Прошлое за правым плечом, будущее за левым. Время выгнутое параболой. Настоящее – точка – человек против бурных волн – ее бросает влево и вправо, и, кажется, всегда назад. Не удержался во, вроде бы, стабильной действительности, и соскальзываешь в прошлое/будущее aka небытие. Парабола там внизу где-то замыкается, но где – в точности неизвестно. Картинки мелькают, дрожат, прыгают, как в старой заезженной кинопленке, фотографии тают, образы разбегаются. Пока не щелкнет тумблер – и кино не замрет.



У магазина кутается в пальто девушка, вынимая сигарету, закуривая… Но дым словно вдыхая в себя, выброшенный в холодный воздух он убирается в беленькую палочку колечками: сигарета регенирируется на глазах. Пальцы танцуют, смешно, как в ускоренном темпе, в немом кино. Убираем скорости, включаем инверсию, перекручиваем ее роман в начало, и даже в еще долюбовную систему координат. Включаем снова - и кино волшебным образом другое. Он и она идут по тем же тропкам, заходят в те же подъезды, гуляют там же. Подруги те же, друзья. Любимые сигареты. Любимый способ закуривать. Общие интересы. Один и тот же сеанс. Вот точка времени, где они должны были встретиться. Интерьер потертый, похожий, что-то переставлено, кто-то не тот стоит в глубине кадра. Он и она должны пройти здесь, столкнуться, она – огрызнуться, он – улыбнуться. Подобрать ее сумочку, сказать пару дешевых обычных слов. Она – обернуться. Закурить. Замедлить шаг. Остановиться. Мимо тогда по луже рвануло авто: плащ был испорчен. Осень. Листья под его ногами. Мнемоническое преследование. Ненастоящее. Он на самом деле стоит, не имея ни сил, ни желания двинуться. Немой перед ней, двигающейся красиво. Еще столкновение, еще, взгляды взрывают тишину вечерней улицы перед кинотеатром. Взгляды не пересекаются, избегают друг друга. Внезапный шум: дети из школ идут домой. Он ищет глазами ее плащ, у нее нервно холодеют подушечки пальцев, в горле приятный комок, тепло и тяжело под грудью. Так они встретились тогда. Не в этот раз. Все то же кино, и та же публика, и даже солнце, закинутое за горизонт в замедленном темпе, из тех же декораций. Но они не заметят друг друга, невидимая рука нелегкие прутья взглядов передвинула на пару миллиметров вправо/влево. Врозь. Вот та же в пальто, те же любимые сигареты, тот же способ закуривания. Но без любви в последние годы, без грязных ссор, без боли разрыва. Ниточки прошлого, неверно связанные, богами развязаны, и параболу ее жизни запустили вновь. Про него можно режиссерам совсем забыть, или кинуть под колеса авто, под грохот поезда. В горькую прелесть суицида. Раковая опухоль тоже ничего. Alternative take 2: Жизнь изначально без него.








Сэмплы легко тасуются, и в руках умелых творцов красиво монтируются во все новые ленточки. Со счастьем в конце, в начале, с любовью, без. Боль можно перекидывать по кривым парабол из прошлого в будущее. Точку настоящего, как костяшки старых бухгалтерских счет, отбрасывать в ту или иную сторону. Менять актрису, марку сигарет, лейбл ее пальто, ракурс съемки, цвет неба, движения рук, жест, как она закуривает, и как бросает докуренную. Вернуть все назад, наплевав на правдоподобие. Вырезать 5-10 минут хронометража ее недавнего прошлого, оставшегося в короткой памяти, но уже никогда не бывавшего. В чем смысл ее печали сейчас? Обрисуйте цвет и линии ее тоски, она собственно уже совсем другая. Она же ночью на мосту. Она же плачет. Она же смеется в клубе в три-четыре утра. Она же целуется (он – другой). Как шелковый платок некто сжал в руке пространственно-временные линии ее прожитой и непрожитой жизни, и фокусником – вуаля – превратил голубую ткань в красную бархатную, в белую, в кусок нейлона, в сатиновую ленточку. С другими совершенно правилами игры. Или вообще всю жизнь – в игру без правил. Перемещаем точку по кривой, снимая ее стремительное движение в мире абсурда из «ниоткуда» в «ниоткуда», из прошлого в прошлое, из будущего в будущее, по одной и той же колее расплавленной и склеенной в виниловую ленту Мебиуса пластинке.

Можно только подтолкнуть иглу, переправив ее персонажа с грустными и смеющимися, как у того клоуна в старом фильме, глазами, на соседнюю дорожку, но все равно она вернется на тот же угол магазина, где, ок, она - некурящая, и сделает большой глоток дешевого вина. Что с ней случилось на этот раз? Имеет ли смысл мотать назад? Вот кинотеатр, школа, кампус универа, бассейн, десятки офисов, парк в праздничный день, митинг в чью-то защиту, митинг против чего-то, тамбур поезда, зал ожидания аэропорта… стоп – вот она: усталое лицо, помятое, ни тени улыбки, тушь грязно подтекла, стюардесса или официантка бара, безжизненный взгляд, уставленный в никуда, в пол, в стену, в тебя – она не видит тебя – дым не вдыхает, просто глотает, не смакуя, а нервно, 12 часов на ногах. Вот он, седоватый мужчина, из порта в порт, по делам, семейный. «Короткая встреча»? Едва-едва вспыхнувшая любовь на два часа. Или нет. Без разницы. Воспоминания ее не дискретны. В ней целый слипшийся ком, неприятный на запах, на вкус, на цвет, этих воспоминаний об испытанных чувствах, больших и маленьких. На хрен распутывать. К черту. Дальше.



Нарезая круги, вверх тормашками проезжая самые крутые виражи погнувшейся от жара небесных софитов пластинки, она строчит сообщения в форум, в блог, в аську кому-то на ту сторону несуществующего. В задрапированную комнату, откуда кто-то вечно входит в ее комнату и выходит. Десятая сигарета, вторая чашка кофе, три часа утра, откроем форточку. Обнаженная, медленно, в темноте дергает ручку окна, и просто виснет на ней бездыханная минуту. Не комната – проходная: толпы людей, с десяток любимых проходят туда и обратно, пропадая за занавесом. Туда – смску, туда – звонок в четыре часа ночи, туда, в задрапированную жуткую комнату, убранную в черный, по-видимому, шелк, по два-три поста в уже убитый блог: "заберите меня отсюда". Заберите меня отсюда. Пожалуйста. Взгляд в экран (голубыми колючими глазами бежалостно прямо в зрителя) – от такого плавятся мониторы. На стуле, за столом ли, на террасе дачного домика, зимой на балконе с чашкой горячего чая, с сигаретой, без. Вечная пленница недорогой комнаты отеля. Смежной, по ее ощущениям, с сотней других. Альбертина 3.0. Задержи дыхание, девочка, сейчас будет немножко больно, я перекину твою фигурку в прошлое, или в будущее, а лучше – с поломанного на нормальный диск. С экрана смотрит на меня пустыми глазницами в ответ: ей больше никуда не надо. И не зачем. Всюду параболы. Везде интершум. Сотни софитов. Заезженная пластинка. Убитая напрочь пленка. Расчерченная миллиардом линий карта жизни, свернутая в подзорную трубу: посмотреть, не появится ли за горизонтом судно, чтобы забрать отсюда, из прокуренной комнаты – «мне кажется, у меня уже нет ни рук, ни ног, и я у окна инвалидом вечность курю все ту же сигарету, пока улыбаюсь и смеюсь входящим ко мне и выходящим, пока гуляю в лесу, по улицам, читаю книги, звоню «сегодня-любимому», мне кажется, я проститутка, рядом с которой шумят и давятся толпы людей, мне кажется, это все-во-мне, и я хочу выйти отсюда, не знаю, как, помогите». Заберите ее отсюда, кто-нибудь, как-нибудь, она готова даже переспать за счастье быть где-нибудь еще или хотя бы на минуту заглянуть за занавес.



Она чувствует ниточки, связывающие людей, как паучок. Они рвутся, связываются, дрожат и путаются. Там кто-то за километры от угла, где она курит, смотрит на нее, удивляется, наслаждается силуэтом, любит ее печальные глаза, думает о ней, помнит о ней. Да, кто-то помнит о ней, из тех, кто когда-то входил в эту комнату, и вынужден был покинуть ее. И она чувствует это – паутинка дрожит. Дрожат запястья, шумит в ушах - музыка, рев ненавидящих ебанную неизвестность и очевидный абсурд мира толп людей. Кружевная паутина, красивая, искры стреляют по окружностям ее, ночью светится, привлекая к себе неоновым блеском - одурманенных равномерными вспышками мотыльков. «Я люблю тебя, ты мне нравишься, как дела, пойдем завтра в кино, давай помиримся, ты ревнуешь меня, ты хочешь меня, я рада что ты есть, я счастлив остаться с тобой утром в постели, поделись сигаретой, мне что-то нехорошо, ты любишь меня, ты хочешь чтобы я осталась на ночь, завтра рано вставать, когда ты вернешься, пойдем гулять до утра, не хочешь чая, а хочешь, а хочешь, а хочешь трахнуться, нет, мне кажется я больше не люблю тебя, давай поцелуемся, не люблю, стоят ли игры свеч, ты забыл, я не тебя больше люблю, больше не люблю, ненавижу, на хуй, ты такая красивая, ты очень красивый, на хуй, люблю тебя, люблю, красивая, я тебя ненавижу, красивая, красивая, красивая, расстанемся, утром, завтра кажется будет дождь, до встречи на нашем любимом месте, ты придешь, придешь, ты ведь придешь, ты красивый, я люблю тебя, почему ты молчишь, почему ты ничего не отвечаешь, ты где, ты где сейчас, слушай мне страшно ты где, помоги мне плохо, плохо мне очень помоги, забери меня отсюда пожалуйста, я останусь в твоих воспоминаниях, я буду хорошей девочкой, я буду твоей пленницей, я никуда отсюда не уйду…».



Весь этот шум в голове – пошлая звуковая дорожка к тому, что происходит сейчас: она улыбается, она поднимает бокал, она обнимает лучшего друга, она празднует день рождения, она пытается покончить с собой, она закуривает, напивается, покупает хлеб в магазине… Выключим звук. Холодно. Пальцы также танцуют. Но капельки пота на пульсирующем ее виске выдают нас – свет направленных наших софитов. Тишина. Пусть не думает ни о чем. Безбрежная тоска. Печальный вдох-выдох. (Апплодисменты невидимой публики). Жест за жестом. Топчется на месте. Вдруг двигается прямо на тебя. Взгляд перебегает с объекта на объект, на две секунды задерживаясь на камере, опять улыбается чему-то про себя. Взгляд тонет в объективе, картинка расплывается в туман, точно камера плачет. Или вдруг пошел неуместный ноябрьский дождь. С выключенным звуком, в тишине, вне контекста, без диалогов, без всех этих прошлых и будущих любовей - это просто красиво. Как в немом кино, с вырезанными титрами, с приглушенным треньканьем тапера, мы не знаем о том, что чувствует та или иная особа. Сцены просто красивые, и не важно, что там. Мы не услышим ни звука, ни прочитаем ни строчки о том, какую она испытывает боль. Мы будем наслаждаться красотой эпизода, затем еще одного, и еще, пока она двигается вдоль параболы, а потом перекрутим на начало.



Она устало выходит из комнаты, раздвигая, раздирая занавес, и падает бессильно на кровать. Выпрастывает ноги, и спит, не закрывая глаз, пока в ее комнате шныряют визитеры. Все гости в поисках ее. За кадром смех и звон бокалов, обрывки разговоров: «куда она пропала, зовите именинницу, пойдем покурим, люблю нечаянные встречи», e.t.c.: сэмплы, пропадающие образы, треснувшие картинки. Это идеальная точка на ее параболе, точка красоты, точка выхода, когда мир замедляет со скрежетом свой ход событий, и выключается интершум. И повторяющаяся реплика исчезнувшего персонажа «заберите меня отсюда», эхом множась в венки из мертвых высохших слов, бьется уже в головах посетителей комнаты – близких, недругов и друзей. Авторы не забыли о ней, стерев из прошлого (одного из – пленок с другими вариантами той стороны параболы в монтажной - множество) ее любимого. К ее мозаике сэмпл «горькой прелести суицида» подошел идеально. Мир нарочно состаренной кинопленки дернулся, взорвался шумом в последний раз, захрипел и затих. Парабола змейкой-мебиуса упала с 16 этажа, разомкнулась и, красиво свернувшись в клубочек у магазина, на том самом углу, испустила дух. Спокойный глянцевый видеоряд, в лучших традициях мелодрам, с запиской: «заберите меня отсюда». Эпизоды с передозировкой были вырезаны из созданного ее нескончаемой болью кинематографического поля в последний момент. Но в следующей жизни, напластованной на сотни прожитых, снятой по той же пленке в очередной раз - эти пошлые сценки по просьбе зрителей будут добавлены, разнообразия ради изменен финал: с сигаретой в зубах найдена мертвой в прокуренной комнате…



Раковая опухоль, впрочем, тоже ничего.



pic.: "L'enfer d'Henri-Georges Clouzot" (2009)
]]> 0 <![CDATA[соната влюбленного в камелию Осень]]> В колонках играет - Yehudi Menuhin - "Bach: Sonates et partitas pour violon"

 


  Ну, здравствуй, любимая, - говорю ей, - здравствуй. Давно не виделись, а? Вот он я, твой верный возлюбленный, целый год прождавший тебя, не сходя с этого места. Здравствуй, осень, любимая ты моя. И она, как легкого поведения, но воспитанная, девица, делает мне в ответ не глубокий реверанс, а смешной книксен. Улыбается сначала смущенно, пряча глаза. Нервничая. Чтобы перебороть смущение и просто согреться бежит веселиться. Срывать с деревьев листья, немым языком приветствуя, что-то ласковое шепотом говоря. И смотрит, как падают они, ее многозначительные слова. Так видел я, как осень от радости плакала. Золотыми слезами. Ручку даме. Пойдем, прогуляемся, поговорим. Минута неловкого молчания, что нас сближает, и осень покашливая начинает, наконец, говорить. О любви, как обычно, о прекраснейшей девушке на земле, о неизбежности смерти - самыми простыми на свете словами. Замолчит, убежит дурачась вперед, порывом ветра, наберет в подол платья листья, и кинет охапкой, смеясь - в лицо. Люблю её.
  
  Вспомните крохотное воспоминание, прошвырнитесь на чердаках памяти, оно у каждого то же самое. И все же - свое. Осенние лестницы аллей из упавших листьев, уходящих за горизонт, в небеса, из сладкого мертвого золота. И за деревьями тени двоих, она в голубом, его толком не видно. Бегут друг за другом, от жизни ли, от воли Богов спасаясь, так, просто - молодые гуляют, смеются, влюбленные. В осеннем воспоминании, памятном медальоне, хранится ожившим мифом великая любовь. Воспоминание неуловимо, оно прячется от направленных взглядов, бежит от попыток вспомнить, увидеть и осознать. Кидается в вспоминающего ворохом листьев. Пахнет сыростью. Пахнет холодом. И скоро не пахнет уже нечем. Безвоздушное пространство осени. Осень - память этого мира. Осень - коротенькая остановка на полустанке перед конечной станцией. Осень - клавиша "пауза" перед клавишей "стоп". Очаровательный медальон, откроешь и льется музыка. Закроешь - кажется, умер он. Но нет - просто заснул, живет. Осень это портрет любовников. Живописный, украшенный букетиками последних в этом году цветов, заряженный пышностью отцветающего великолепия, с прекрасными вазами, инкрустированными шкатулочками, столиками и стульями, бюро и подсвечниками, и белыми свечками, и расписными подушками - голая и одинокая красота. Осень - это портрет влюбленных, на котором влюбленных нет. Постель незаправленная пустует. Свечи давно потухли. А пара бежала с холста. Спрыгнула через раму, или скорее ушла по трехсантиметровой аллее, написанной за небольшим окном, в левом верхнем углу. Стою и смотрю туда. Жду, что покажутся они сейчас, вернутся. И каждая аллея осени - такой портрет "Убежавшие влюбленные" кисти неизвестного художника. Оглушающая печалью умирающая красота. Восхищаться которой некому. Влюбленных нет. Танцующие за кадром влюбленные бросили больную доживать остаток дней. И она осталась одна.






  Осень зимует в альковах древнейших склепов и в нишах гробниц рано погибших красавиц. Или под дешевым крестом, с которого страшным оком смотрит в живых овальная фотография. Кажется, под ним лежит еще любящая, еще кем-то любимая...Но любящая и любимая давно не видела снов. Осень, готовя себе ночлег, согревает легким своим дыханием бедняжек и мерзлую землю. На зависть Богам обращая ее в постель, в драгоценное ложе. И кутаясь в ненужные никому уже осиротевшие сны и мечты, качает их души, сама при этом качаясь тоже, в реквием-колыбели. Насторожившись, отойдешь за ограду немного, кланяясь в пояс Богам: нимфам мертвой любви и спящей Богине Осени. Прислушайся и услышишь, как распеваются ангелы, назначенные менестрелями все девять месяцев ее убаюикивать.
  
  Осень зимует в пустых детских комнатках, в ветхих детских кроватках. В дамских позабытых домов, в будуарах. В спальных, убранных в голубое. Там, где ярко-синие призраки садятся за тот же стол праздновать один и тот же праздник. Танцуют каждую ночь похожие танцы. Растянутый саваном из прошлого в одуряющую бесконечность бал-маскарад. Балет из повторяющихся па, музыканты вечно разыгрываются, за столом мужчина срывает все тот же банк. Еженощно горят глаза у дам полусвета и вечных теперь уже девственниц, когда их приглашают на танец. Похотливые объятия, целомудренные поцелуи, стрельба глазами. Все как у нас, только в обратной последовательности. У привидений голова идет кругом, но они отчего-то счастливы встречать очередную ночь в опустевших гостиных комнатах. Там, где любят как в первый и последний раз, и любят пусть наоборот, но горячо и верно и вечно. От трагичных или скучных семейных финалов возвращаясь к незабываемым встречам. Им можно, им все уже можно - на календаре сто шестьдесят лет подряд неверный год. Играют в прятки. В шахматы, в городки и в карты. Пахнет старостью. Пахнет сыростью. Пахнет холодом. И скоро не пахнет уже нечем. Пыль и копоть всюду. Блеск золота пылает больным огнем. Жар тлеющей роскоши - как пропущенная через фильтры картина мира в глазах чахоточной. Красные огоньки свечей.  Пережженное, ослепляющее, отражение бликов света в ледяной кромке гигантских зеркал. На их глубине, века записывавших былое, а теперь бесстрастно документирующих вакханалию призраков - чистоту безыскусных радостей душ, за пресыщенность прошлых жизней плененных Богами - посапывает Осень, временами бормоча во сне. Привидение-пианист на мгновение прекращает порхать руками над клавишами, и все смотрят в зеркало, стараясь сильно не шуметь. Музыканты как по волшебству играют тише. Просыпается и подходит Осень позже, ближе к утру, к открытому настежь окну, глядится из зеркала, свесившись оттуда, смешно болтая на весу ногами. И плотно закрывает его, чтобы не продуло. Не видно даже отражений в тех зеркалах, где она зимует. По танцу пылинок в душных комнатах, по игре света в лучах, натягивающих подвисшую лениво лентами пыль в скрипичные струны кажется, в доме кто-то живет. Что кто-то здесь ходит, слабое, тихое, грустное существо, тень себя, привидение привидения, фото пост мортем. Потоки воздуха густо гуашью смешиваются, и сине-черный силуэт показывается наблюдателю. На секунду. Тут же реверсивно пропадая в перспективах бесчисленных коридоров. А после - скрипка поет.
  
  И плачет женский портрет, о, как он плачет. У девушки в раме намокли волосы, вода стекает по лицу, там сыро и холодно. Без зонтика прогуливаясь дама попала под дождь. В ожидании кареты любимого, возвращения жениха (он не придет). Теребит платочек в руке и поникший цветок, хочет бросить его мне, но не может, дрожит и мерзнет. Дом, где картина пряталась до поры-до времени, обветшал весь, крыша прохудилась, и, кажется, то ливень из портрета пролился здесь. Дама на портрете улыбается сквозь слезы, дама великодушно поделилась со мной дождем. Мокнуть вдвоем приятнее. Не дрожи, не жди, не плачь, не думай о вечном, таинственная красавица. Что тебе в том? И хочется обнять ее, но не можешь, портрет больше тебя, он огромен, он нависает сияющей над тобой Мадонной, так, что ноги сами подкашиваются, и падаешь в забытье на колени. Что хочет скрипка от меня, от тебя, от нас, откуда он играет? Она играет не громоподобный вальс, а блудливую и святую сонату одинокой любви. "Посмотри же на меня, посмотри, и вспомни, кем я была для тебя, почему ты забыл меня", - ее глаза улыбаются, мой взгляд затуманивается, и листья соседней с особняком аллеи, ворвавшись в разбитые окна, танцуют для нас двоих старые средневековые танцы, когда еще не был изобретен вальс. Я не вижу, но слышу их. Чувствую на щеке поцелуи сорванных с цветов лепестков, вот они уже кружатся несомненно в ритме "три четверти". Открываю глаза, дама с портрета ушла вдоль по своей аллее, кинув мне на прощание помятый и мокрый цветок. Так влюбляются в женские портреты. И, думая, что ласкают написанную маслом неизвестную, проводят застывшими пальцами по залитому водой холсту.
  
  Осень зимует в медальонах, на дне портретов незнакомок. У какого старьевщика, антиквара, ювелира хранится последний таинственный медальон? Может быть, она спала в этом году в нем? Ее душа свернулась калачиком, младенцем в рамке. Нежась на бежевом ложе его молоденькой куртизанкой. Бежево-голубом как дымок сигареты за пару миллиметров до ободка из золотистой бумаги, выдыхаемый в вечерние облака. Под тонким стеклянным куполом - как под осенними же глянцевыми небесами. У могущественных коллекционеров под мягким светом в хранилищах - смотрит с укором в глаза тот женский портрет, на котором девушка в полуобороте задумалась, прерванная за любимым делом - музицированием, занятием любовью, вышивкой, чтением, тишиной. За левым плечом прелестницы чья-то тень. То Осень скучает, прокручивая безжизненные сновидения нарисованной: художник не догадался, что той придется уснуть когда-нибудь и видеть сны... Просыпаясь, Осень сонно подмигивает открывшему неосторожно медальон и вздыхает "Ах..." спросонья, опуская глаза, заигрывая со зрителем лукавой улыбкой. Но тот испуганно закрывает портрет всего лишь, до лучших времен пряча его в сундуках.
  
  Осень - неумирающая любовь. Осень - смерть, веселая и гнетущая, смеющаяся и флиртующая, беспорядочно всех подряд обнимающая и целующая, никем не любимая, но все же безумно всех любящая! Осень, дама с камелиями, неслышно входящая в сад и закрывающая всем садовым цветам глаза, вдыхая, впитывая, забирая их запахи. Падшая женщина. Шлюха с золотым сердцем. Дитя разврата взрослея отвернулось, отказалось от порочного прошлого. Еще вчера сестра-любовница своего брата, сегодня стыдливо прячет лицо под полупрозрачной вуалью. Выдыхая в мир красоту, она дышит одной печалью. Я люблю тебя, осень, ты слышишь, по буквам л-ю-б-л-ю-т-е-б-я. Осень, любимая моя, La traviata.



Кадры из "Травиаты" (La traviata, 1982) Франко Дзефирелли

]]> 0 <![CDATA[тайна детской темноты разлетелась пчёлками в сновидения прошлого]]> В колонках играет - Mitsuko Uchida - "Mozart: The Piano Sonatas"

«Дух улья» (El spirit de la Coleman, 1973) Виктора Эрисе




«Она ведь мать всего человечества.  Но она ещё и его дочь. Старый мир лелеял её в своей колыбели. Веками защищал её своими старыми руками, маленькую чудесную девочку, даже не зная ещё её имени. Маленькую девочку, эту королеву ангелов, которой она остаётся и поныне».


Ж.Бернанос, «Дневник сельского священника»


 Не дыша. Замораживая потоки крови у сердца. Не двигаясь. Ни слова – оно может ранить красоту колючими звуками, разорвав дорогие ткани в лоскуты. Мне шесть-восемь лет, и я на экране с ними смотрю на окружающее снизу вверх. С опаской. Осторожно приоткрывая скрипучие старые двери в ещё вчера знакомые комнаты, сегодня эти двери в «детскую темноту» и в темноту детской. Мир ульем гудит, кишмя кишит страшными насекомыми, золотистыми на просвет. Но даже он брюхатым чудищем удивлённо поднимает брови и опускается на колени, пристально всматриваясь в девочковые глаза. Не мигая. Как кот на мышь. Кот сытый, слава богу, а новенькая Алиса в дряхлой старушке-стране ветхих чудес глаз своих не отводит. Не из гордости. Не из храбрости. Не может просто их отвести – чудо/чудовище завораживает. Какое нервное любопытство, такое детское нежное напряжение, ледяное внимание-электричество, от которого великану-миру и его деткам-монстрам не по себе, и мир пытается спрятаться. У-у-у-у, воет ветер там, за окном в мягкой пугающей ночи, лают, чувствуя бархат её касаний, домашние псы. Там, за углом, будь осторожна! Загляни, встав на цыпочки… Вон оно, вон оно, шуршит и шепчет чего-то невидимое, приласкай его, подружись. Затуши свечу и дыхни на это жуткое изголодавшееся по детям рассерженное волшебство. То сопящие коты ночи, нежась в твоих руках, замолчали. Ещё и ещё раз почеши их за ушком, и Ночь свернётся клубком звенящих змеек у ног твоих – само обугленное мироздание расползётся безвредными гадами, почуяв новорождённую свою королеву. Не касайся тайны, остерегайся смотреть на неё, она портится на глазах, не трогай её, даже детскими пальчиками. Ах, как хочется разобрать ночь на винтики, и пружинки, и молоточки, и клавиши. И вытащить колёсико-Луну, надкусив его – точно ли из чистого золота? Но не собрать потом можно, убив ночь. Протягиваешь руку к макету человека, вот бы и его разобрать–собрать, узнать, из чего он, как дышит, как двигается, как любит, как говорит. Умирает ли насовсем? Что двигается в нем, что заставляет жить? Убить, разобрав и не собрав потом, и пружинки-змейки пчёлками из разобранных деталек агрессивно гудя обязательно соберутся во Франкенштейна.




 


 В открытые окна доносятся незнакомые голоса и, просыпаясь глубокой ночью, с головой натягиваешь на себя одеяло. Не умолкают голоса. Встаёшь, выходишь, вылетаешь тенью не выспавшейся души в открытую форточку. «Пойдём, пойдём с нами…». Не ходи, советуют тебе братья и сестры. Ты зовёшь за собой их, ты ведёшь вереницей теней их прямо туда, где ничего нет, ни солнца, ни шума дневного, где только может колодец стоит, приглашая в него заглянуть. А то и спуститься. Дышат в спину, шагают несмело, не в ногу – грозные, лапами, делая вид скорее, что стукают, тычут сбоку и сзади бородатые внуки ночи и дети тайны. Тайны-паучихи, способной ждать сколько угодно первую жертву. Тайна, как выбитый зуб мудрости мира, валяется под кроватью, в полночь, отряхиваясь от пыли, выползает наружу и зевая заворачивает в себя дневные события. Так, что уже скоро девочки спят наяву: вокруг ничего-никого, только щупальца притаившейся в омуте таинственной темноты. Тайна детской темноты – в битом пикселе жизни, в нечаянном или, о ужас, намеренном изменении размеренного распорядка дня. Ждёшь перед закрытой дверью, считая до десяти про себя, и открываешь её, едва-едва дотягиваясь до ручки, в ожидании, что сестра твоя оживёт. У сестры сегодня губы в крови, сестра разозлила кота (кошки – самые длинные щупальца её величества Тайны, запускаемые в плоть детских дней). Сестра смотрелась в зеркало и удивлялась взрослым своим губам – кровь на них как мамина помада. Раз, два, три, сестрёнка живи – жалобно взвыли дверные петли. Сестрёнка, где ты? Сестрёнка ещё сейчас только лежала раскинув руки, словно падая в собственную комфортабельную темноту, а рядом разбитый горшок бормотал истеричным шёпотом, что верно что-то случилось с Изабель, но он, цветочный горшок, не причём. Его Тайна разбила. Рассердилась на то, что негодница Ана кощунственно трогает края её мантии, и ночами следит за нею, хочет её разгадать. Прости меня, Тайна, верни сестру. Но мир точно взбесился, и гаснет все больше пикселей, и чьи-то руки закрывают маленькой Ане глаза. Глаза, любознательные до безумия, бесстыдно обнажающие Тайну, её величество, срывая всего лишь моргая с неё наряды. Не поворачивайся назад, не поворачивайся! Но чтобы разгадать, учат героев сказки, само волшебство, оглянуться порывисто иногда просто необходимо. Как бы истошно не завопило позади гадкое (а может, и трогательное) Оно.


 Взгляд маленькой Аны порой – убивающий все живое взгляд фотокамеры. Она смотрит – и ты превращаешься в негатив себя, испепеляя свои цвета, в пеплом рисованный силуэт на прозрачной пластине. Две точки, вбирающие окружающее пространство жадно, пожирающие разлитую там и сям красоту. Ещё чуть-чуть, и она детским зрением хищника нас проглотит. Уже сейчас солнце располосовано на – не бывает такого! – плоские шёлковые лучи, а прыгающие через костёр подружки останавливаются в рапиде над пламенем. Какая опасная эта колдунья, когда ей нет и восьми. Добро и зло в её ладошках перья. Дунет – и нет ничего, из любопытства-каприза дунет, и нет ничего! И хлопает пустыми ладошками эта волшебница, и Тайну уже очень скоро воплощает она сама. Восходит на престол Тайны, ещё не осознав того, заглянувшая и упавшая в колодец королева ангелов. Механически-тикающий колодец, постукивающий, пощёлкивающий, с пружинами и колёсиками, улей опустевший, без королевы пчёл, без жизни, без воска, без мёда. Без дна. Тайна. Из чего она? Может ли цветочный горшок собраться снова, и почему нет, если нет? Ночь запыхавшись дышит, угрожающе, но манит её дыхание, зовёт, только вспомни считалочку-заклинание, и Оно оживёт. Камешком разбиваешь отражение собственное в студёной темной воде, и оно собирается вновь. Дёргаясь сбившейся киноплёнкой в стареньком аппарате механика кривое размытое личико девочки – фьюить –  в остроглазую красоту. Как забавно живое, играется, хрипит животным рыком кошки, ребёнком мучимой. Камешком по красивому если – собрать, не собрать потом? Отражение по капельке восстанавливает человеческую фотографию, Царица Ночи без четверти двенадцать, минимум, тут как тут. И почему не собрать человека снова, если человека убили, если вдруг – кровь, пролитая в тишине. Как сметана, как молоко, его с таким наслаждением лакают всего пару минут назад ещё рассерженные кошки. Ведь все возвращается на круги своя. Почему тогда – смерть? Остановленная фотонегативом над костром обугленная девочка не восстановится, почему?


 Королева сегодня не весела. Королеве грустно. Королева уходит из дома одна, и теперь Тайна там – где она. За ней по следам плывёт упавшая из разобранного механизма ночи в чёрную речку деталька Луна, морщась от ряби на воде, точно смеётся. Найденную девочкой Тайну украли. Украли – убили. Не может найти себя королева. Не может с собою встретиться. Себя осознать. Узнать, что тайны, бывает, умирают. И кровь на руке – не помада уже, а последние капли Её: перед тем, как закрыть дверь за собою, уходя по-английски, Тайна, оставила по себе следы-воспоминания. И не слова, не дыхание раненого, не колючие звуки орудийных залпов, не вспышки в звонкой пустоте, где совершал предутренний променад свой ветер – а память о тайне, вдруг приоткрывшей глаза ей в ответ, улыбнувшейся, и несколько дней сладко мурлыкавшей, пока она ласковыми глазами щекотала её за ушком; память о тайне трогательно стучит крохотными молоточками по сердцу. Как в шкатулочке, как в музыкальных часах. Раненое сердце звенит, ничто не может унять его, печаль свила там гнездо – там, где ещё не было никогда никого, в сердце маленькой девочки! – и мордочка тайны темноты уже не смущает, не радует, не приводит в восторг. Жизнь, как огромный на день рождения торт, ей не очень нужна. Ночными птицами тоскливо кричит в темноте память, короткая, детская, о мгновении проявившей себя из негатива вечности. Расстрелянная из дула ночи, гулким воем утробным и цикадным стрёкотом отозвавшись, Тайна встряхнула змейками гордо, копной ядовитых волос, и уползла куда-то медузой Горгоной. Вот почему с Луной-рыбиной на поводке раскоронованная Ана, убегает от спугнувших Её, от убивших Её, от над Ней надругавшихся.


Колёсики крутятся бесшумно, молоточки мелодично методично стучат, пчелы жужжат, ночь, разобранная детскими ручками на осколочки, приходит опять и опять, простирая длань свою темнокожую над человеческой колыбелью. Ночь-Франкенштейн, гомункулус, порождённый великим тамошним мастером. Сунутая в соты света мозолистыми руками пасечника новорождённая матка. Тайны Мать. Мать головой качает сочувственно, качая мира колыбель. Девочка среди ночи встаёт, и будет вставать ещё сотни, может, ночей подряд, открывает балконные двери, сразу цепляя взглядом насторожившуюся и собиравшуюся вдруг убежать и кинуться к Матери маленькую Луну. Луна колёсиком вертится снова в небе, кто-то собрал ночь всю целиком этим вечером, и она верно идёт как часы. Ночь идёт и встаёт на колени перед девочкой, перед царицей ангелов, но не способна утешить её. Её горе – само волшебство. Совсем не таково, каким бывает оно обычно. Сожаление по невозможному, но утраченному. По тому, чего не могло быть, но было, и не будет уже. По чуду, которое нечаянно произошло. Случилось. Сверкнуло. Капнуло каплей дождя на клавишу, и та как под пальчиками, нажалась! Пролился необыкновенный дождь прямо на клавиши. Случилась мелодия. Вызвонилась из часов на цепочке, и куда-то пропала. Фокус показали с яблоком, но не вернули яблоко, и не раскрыли тайну его. На цыпочках пробирайся-не пробирайся к лунному обелиску за окнами сразу после полуночи, чудо некому будет собрать. К красавице не прошаркает механическими ножищами обаятельное чудовище. Она знала особый заговор: три слова призраку пробормотать, и он, верный заклятию слов, перед нею явится. Словно бы говоря, вот он я, вот Оно, детище Тайны, её дитя. Наверное, в чем-то её вина, её слова ранили красоту колючими звуками, разорвав мантию волшебства на лоскуты, разобрав на винтики и пружинки, затоптали змеек – тайна детской темноты/темноты детской комнаты разлетелась золотистыми пчёлками в «сновидения прошлого» (прошлого сны – наинадежнейшее для них убежище). Девочка удивлена, огорчена, опечалена. Королева больна. Оно не пришло, Оно от неё отвернулось, может Оно расстреляно было кем-то под покровом ночи, может, Оно на неё за что-то обиделось…Не понять, не разобрать. Не собрать мертвеца обратно в живого человека. Неизвестное жуткое за углом позвало за собой, а как только она улыбаясь подошла, протягивая руку, бросило её безжалостно в детское маленькое и такое большое отчаяние. Из малахитового лета в лютую мраморную зиму. Улей опустел. Франкенштейна распотрошили. Тайну убили. Тайна погрузилась в темноту.


]]> 0 <![CDATA[растаявшее золото мертвой любви катится по щеке слезами [нимфа похорон воспоминаний]]]> В колонках играет - Gregorio Allegri -

«Неизвестный венецианец» (Anonimo veneziano, 1970) Энрико Мариа Салерно

 

Бездонное вонючее и прекрасное чрево города, в который смотрятся герои как в озеро по осени, подобно волшебной линзе, настоящее преображающей в прошлое. В хрупкую птицу из тонкого стекла, летящую высоко-высоко по небу, пикирующую вниз с белых смеющихся облаков коршуном вниз, на грязные старинные площади. Захватывает дух, и рука сама тянется прикрыть рот, в бесшумном крике ужаса стоишь и смотришь: ведь разобьется же, всенепременно на осколки! Вдребезги. Слишком красивое. Слишком хрупкое, туманное, ускользающее. Слишком-слишком не человеческое. Пастельные тона, глазурь, матовая дымчатость или молчаливая бесстрастная прозрачность голландских полотен. Вот, что такое прошлое на экранах пыльных мониторов. На подмостках забытых театров, в ямах оркестров шумят и гремят литавры из далеких годов-десятилетий. Симфония не слышна, но дирижер без устали машет руками. Яростно, страстно, силясь нагнать эту хрупкую птицу, когда-то в особом раздражении и торжестве упавшую камнем вниз. Ноты сыпятся камешками, драгоценностями, как в волшебных сказках, на лету обращающиеся в осколки дешевой керамики. Не собрать, не поймать, не скопить снова, не вдохнуть жизнь в выпорхнувшую когда-то сотнями мелодий в венецианскую публику, друзей и знакомцев, любовную кантату. Не вернуть музыку обратно в нотные тетради. Не сыграть заново, перекрашивая последние года, прожитые впустую. В тишине. В смешном гордом молчании. В одиночестве развлекающего зрителей остротами Пьеро. Пьеро умело меняет ежедневно маски, небрежно повязывая шарф маэстро. Кидаясь в жизнь, сдерживая гнев и слезы.


Разбитое стекло. Омут. Чаша. Куда глядяться бывшие любовники. Все ноты, которые они играли, и которые не успели спеть, все, ведь буквально все - посыпались хлопьями фресок, бутонами цветов, которым не суждено было раскрыться на рассветах. Ворохом засохших некрасивых лепестков на дно глубокой старой вазы. Прошлое, о, прошлое – как жерло потухшего вулкана, глубина которого неизмерима. Подняться на такую высоту и заглянуть туда, глубоко-глубоко вниз вместе, взявшись за руки, любовь моя… Стоять, напевая баховские священные мотеты или фальшиво тянуть гениальную арию, в ожидании, что потухший вулкан оживет. Что он даст знать о себе! Но он молчит. Чудовище, прекрасное и притягательное чудовище, этот вулкан. Манит и пугает своими тайнами. Всегда кажется, что прошлое не разгадано тобой еще до конца. Что ты упустил что-то очень-очень важное. Что фреска осыпалась, и главные ее персонажи и ключевые детали остались в «мертвой зоне» твоего бегающего восторженного взгляда, взгляда влюбленного чудака, дурака, романтического безумца! – Оставшееся «самое важное» на периферии зрения, мутировало вдруг, преобразилось, фреска в памяти собирается подетально, и вот, смотри, читай меня, говорит прошлое-книга, читай, не перелистывая скучные описания, читай, несчастный все то, что ты пропустил, упустил. Декодируй исчезнувшую в пыли времени потускневшую красоту по ее теням. Стоять у жерла вулкана, взявшись за руки, и, конечно, шагнуть в пропасть. Нет смысла жить уже – прошлое украло у тебя душу. Прошлое – Сатана, играющий в классики демон, забрал твою любовь, твое вдохновение, твой талант. Шагнуть туда вместе, ибо не жить вам вместе уже, и вместе, может быть, хотя бы суждено умереть – так написано в Книгах.



Под чарующую музыку они смотрят свою прошлую жизнь в театре, точно перед ними бродячие артисты разыгрывают трагедию, ставят вновь и вновь их пластинку, бередят раны. Колят скальпелем аккуратно в сердце. Раз за разом. Больно, так больно. Но какая живительная сила в этой ностальгической религии, религии потухнувшего солнца, религии, где поклоняешься себе, ей, любимой, и вашей взаимной любви. Вера безо всякой надежды. Вера в то, что та любовь птицей Фениксом сказочно соберется осколками и стеклянной пылью в цельную себя и взлетит, взмоет в воздух старого, все повидавшего на своем веку города. Города, гордо равнодушного. Города-миража. Города, где никто никогда не был по-настоящему, и, вероятно, никогда уже не будет. Города-призрака. Города-театра. Города, точно, по документам датированно когда и кем, написанной когда-то кантаты, но кантаты не сыгранной, кантаты, которую нереально спеть и сыграть. Города музыки, города голубей, города падающих стеклянных птиц, и птиц, взмывающих то и дело в воздух от каждого шороха, от каждой детской считалочки. Города, где дети играют в классики, волшебную игру, всегда поражавшую меня скрытыми какими-то в этих прыжках маленьких ножек девочек смыслами. Города, нарушать спокойствие которого святотатство, город, который нельзя осквернять даже прикосновением слова, не говоря – взгляда, стихотворения, кинематографических картин. Но города, в бесконечной надменности и милосердии, все прощающего. Терра инкогнита, эта Венеция любовников, потерявших, разбивших любовь на других берегах, и приплывших умирать сюда, умирать, потому что жизнь превратилась лишь в дагерротип когда-то слепящего утренними зорями и вечерним багрянцем былого.


Если принять близко к сердцу идею Ницше о «вечном возвращении», необыкновенно притягательным становится самоубийство. Любивший, потерявший любовь и отказавшийся терпеть боль потери, тоску – проживет любовь еще бесчисленное число раз. И не проживет боли. Боли, в каждом своем мгновении бесконечной. Боли пост-любви. Боли состояния абсолютного нуля. Боли безлюбовного существования. Как бы не хотелось, чтобы в момент смерти смеющееся божество нажало кнопку repeat, заставив переплывать океан ангедонии даже без надежды сойти с ума заново. И они стоят у жерла потухшего вулкана и смотрять очищенную временем версию самих себя сто тысяч лет тому назад. Смотрят, и видят, какими он или она были тогда красивыми, и как любили друг друга. Как здорово падали волосы у тебя на плечи. Твой запах, цвет твоих глаз, шуточки для двоих, мир из маленькой жемчужины «только нашей любви, лучшей в мире, и никто никогда не любил никого так, как любим мы» видится лазоревой колыбелью вечности. Солнце сияет нездешним светом, окна венецианских лавочек хранят придуманные великими писателями письма вымышленных возлюбленных – там, в сундуках, сокровища, материализованные артефакты, мумифицированные тела Энея, Эвридики, восковые куклы всамделишних нимф, отпечаток ножки Джульетты. Там, там… Так видится мир из глубин волшебного кристалла, преломляющего лучи в только твои линии красоты. Жемчужину унесла та стеклянная птица, механический соловей, за облака, за тучи, натянутые между Западом и Востоком тугими канатами, колки Боги закручивают в звенящие струны арф, и играют на ней забытые оратории, оперетки и оперы, тихие, сокровенные, прозрачные, такие, как если бы музыка вернулась куда-то в детство свое, во времена античных орфейских мистерией. Верните жемчужину, Боги, верните, оживите вулкан страстей. Но Боги молчат, и канаты облачные растворяются, растекаются, убегают в космические дали.


Т-с-с, замолкните колокола, нет смысла звонить ни по кому. Тише, дети, играйте в классики без ботиночек и сандалий. Тихо, тихо, прижимает к губам указательный палец таинственная незнакомка. Богиня венецианских дворов, завешанных бельем, протухших подвалов, каналов, гниющих домов? Нет, это нимфа последних встреч, нимфа похоронной минуты, когда любовь, раскланявшись на прощание пианисткой, сыгравшей цикл из последних прелюдий Баха, уходит с вечера раньше остальных. Т-с-с, тихо, качает нимфа головой, улыбаясь: бывшие любовники хоронят свои воспоминания. Они хоронят свою любовь, воскрешая в последний раз казалось сгинувшие без следа, сгоревшие раз и навсегда чувства, видят кругом себя и друг друга, слыша потерянные голоса. Они хоронят собственные воспоминания, прошлое, потухшую звезду любви, и вечер должен быть упоен молчанием. Каждая минута дорога. Давно оплаканное тело предано будет земле, сгнившее, в ветхой полурассыпавшейся одежде, скелет, быть может, и пара горстей праха – все это развеят по болезненному венецианскому ветру, письма будут сожжены, сказанное сядет пеплом на голые дерева, инеем на мостовой. И огненными письменами вписано будет в пустые пока страницы Книги Мертвой Любви, этими же пальчиками вечно юной нимфы со скорбной обязанностью сопровождать влюбленных, подкидывая как листья в костер еще живые образы-воспоминания, картины, писанные маслом, художниками чувств обоих несчастных когда-то давным давно.


У каждого своя Венеция, и эта Венеция – осень, вступающая во владения храма золотого, с этой нимфой под руку. Осенью пламя погребальных костров вместе с пеплом сгоревших старых любимых наших – любимых-воспоминаний, любимых-из-прошлого, достает до неба, до скучающих обычно Богов, пламя сгорающих ностальгических мелодий бьется тихо, послушное языку жестов прекрасной нимфы. Она всегда идет позади этих вспоминающих былое пар, печальных и злых, ее невидимое платье опалено, туфельки сверкают в свете всполохов последних любовных костров. Не важно, кто идет, и кто хоронит чувства. Фигляр, клоун, всю гниль и близкую смерть выговаривающий в пошлости и гадости, пощечинами их отпуская возлюбленной. Возлюбленная, озлобленная на возлюбленного, скупа на чувства, нарочит отстранена, строгие черты лица – непроницаема для прошлого, невозмутима? Нимфа дышит в затылок ей, дышит в ее глаза, по-детски жестоко смеется и с умилением наблюдает, как любит она все еще его, как помнит, как бешенно рвутся вверх языки пламени. Тихо, тихо, пожалуйста, тихо – нимфа осуждающе смотрит на окружающих: ведь гибнет любовь, разве не слышите вы треск рухнувшей кровли когда-то любовно выстроенного храма, разве не видите золота, которое от жара последних обреченных страстей потекло. Как золото божественных чувств стекает с рам уже уничтоженных полотен, как стекает оно по щекам бедняжек слезами.


В любви познается вечность, и кто не сохранил ее, у кого умерла она на руках, тот навсегда закрывает врата в вечность. С одной надеждой, что запись с его оперой, с его мессой, с его любовью кто-то когда-нибудь поставит вновь. И чтобы не сфальшивить, не дать ни одной неверной ноты, жизнь после той самой, настоящей, большой любви, не может, не должна, не имеет права длиться дольше, чем какие-нибудь 13 минут пения в соборе в Страстную Пятницу. Но мы с рождения нарушаем правила, все законы музыки, пытаясь выпросить у Богов еще и еще, хотя бы самую малость, проживая холодную одинокую жизнь под звуки чужих оркестров, расталкивая некрасиво висящих кукол былого счастья, примеряя наряды… Наряды. Он вспоминает Пруста, когда смотрит за тем, когда ей предлагают прекрасные ткани в старом подвале старого дома со старинными ткацкими станками: «В жизни женщины все, включая самую острую боль, заканчивается, когда она примеряет новые наряды». Осень, Венеция, та самая нимфа примеряет свои наряды, успокаивая невыносимую боль потери, облегчая любви агонию. И почему-то мне только осенью легче жить этой неправедной постлюбовной жизнью, за грех которой не одна нимфа скажет мне на том свете пару неласковых слов. Осень – время, когда нимфы примеряют наряды, забывая тут же обо всем, о любых потерях, о твоей, в том числе, несчастной любви. Амнезия, желанное снотворное, глоток из Леты, хотя бы на время. Смотри, какая я красивая в этом, а вот чудесное платье, смотри же, смотри, правда, оно мне идет? – так говорит мне осень, так слышатся мне голоса бесчисленных нимф, укоризненно качающих пальчиками, как только я вдруг начинаю тосковать. Посмотри, какая я все же красивая, а ты такой хмурый! Твоя любовь уже не однажды отпета всеми нашими на небе поэтами, забудь, и пойдем с нами жечь костры и приносить священные жертвы Богам, чтобы те пропустили тебя в анфиладу вечности. Пойдем, побежим, вот только чуточку подожди, я поправлю шлейф нового платья.  


Нифма последних воспоминаний приходит одна, но всегда кажется, что этой осенью с ней будет она, та, что всегда в «мертвой зоне», не подвластная периферийному зрению, чью теплую улыбку не спутаешь, тем не менее, ни с чем на свете. И очень хочется, чтобы этот фильм оказался последним в моей жизни. Чтобы нимфы осени пришли ко мне в последний раз, наконец, растворив калитку в вечность для меня. Но всякий раз я опять бываю не достоен уйти с той, что невидимее всех невидимых. Потому что не сжег всю прошлогоднюю листву, и, завороженный жерлом потухшего вулкана, не желаю спускаться на луга к танцующим божествам, приносящим забвение, когда они примеряют наряды, хвастаясь друг перед дружкой и дразнясь. Волшебно смеясь смотрятся в зеркала нимфы. Зеркала, опрокидывающие весь маленький мой мирок в сквозную перспективу иного мира. Прошлое, думаешь ты, отпусти же меня, пожалуйста, отпусти. Пусть эта последняя осень наплачется досыта. Чтобы я, наконец, выскользнул из глаз реального мира в вечное. Как растаявшее золото. Как покатившаяся по щеке слеза.

]]> 0 <![CDATA[Орфея скорбное бесчувствие [Sol per te bella Euridice]]]> В колонках играет - Claudio Monteverdi - "L'Orfeo: Tu se' morta" (La Venexaina)

 


Шепоты, шепоты, шепоты, неба вздохами, падают на луга. Каждый слог ее имени как слеза. Траурной ленточкой в волосах растрепанных, растерянных нимф, берущих за руку утешить. Неспешно кутаются бьющиеся в ознобе озера в шепоты, слезы плача его легче воздуха, серебристым крошевом волны туманов рисует его тоска. Горем потерявшего возлюбленную свою несчастного задыхаются скорбные небеса. Танцуют в обратной дурной последовательности ее подружки, не в силах сделать новые элегантные движения, не видя друг друга за пеленой печальных, пепельного цвета, мелодий. Тающие в дымчатой мороси - нимф реверсивные па. Безутешный, цепенеет в холоде вызванного собственным плачем-песней по ней, мерцающего умирающей тоникой, перламутрового дождя. Туманы плачут, по земле расстилаются обесцвечивающим природу саваном. Нимф неслышные шепоты передают Богам вздохи его, подбрасывая до неба капли, подвешенные в задумчивом скорбном бесчувствии туманными сетками – силой дрожащего голоса любящего. Капли сбиваются птицами в стаи испуганно. В белые облака. Сам Орфей плачет. Мир, услышав его, останавливается, смиренно опуская тысячи глаз своих. По их хрусталикам ступает с гордостью строгая королева, любви заступница, покровительница нечаянного волшебства – то проснулась от лютого холода безнадежных стенаний его нежная, обнаженная, растроганная Красота. Tu se’ morta, se’ morta, mia vita ed io respiro, tu se’ da me partita per mai più, mai più… Душат слезы, не способный проговорить «тебя люблю», поэт опускается на колени, и кажется ему: любовь его посылает по шелковым ниточкам туманного Земли одеяния поцелуи – точки воды дрожат. Ищет он Эвридику, любовь свою, ищет повсюду. И не находит. Поет. И плачет. Красота поднимает его с колен и губами касается глаз певца – Богов взоры гонят туманов узоры увидеть это! – Красота утешает поэта, когда он плачет. Красота растворяет шепоты скорбные, говоря: Орфей, riposi in pace.
]]> 0 <![CDATA[Apres nous le deluge! Viva La Liberta!]]> В колонках играет - Serge Gainsbourg -

"Дон Жуан" (Don Giovanni, 1979) Вольфганга Амадея Моцарта / Джозефа Лоузи






LIX. TO THE GRACES [KHARITES]


Hear me, illustrious Graces [Kharites], mighty nam'd, from Jove descended and Eunomia fam'd;

Thalia, and Aglaia fair and bright, and blest Euphrosyne whom joys delight:

Mothers of mirth, all lovely to the view, pleasure abundant pure belongs to you:

Various, forever flourishing and fair, desir'd by mortals, much invok'd in pray'r:

Circling, dark-ey'd, delightful to mankind, come, and your mystics bless with bounteous mind.

«ORPHIC HYMNS», TR. BY TH. TAYLOR




Мечтатель, циник, романтик и негодяй. С Амуром на привязи. Амур - вольный стрелок, послушный воле его, безжалостный, бессердечный, скучающий - стреляющий прицельно в наивные сердца несчастных дам, по мановению волшебной палочки его, невидимого жеста. Поэт, в бесплодных поисках настоящих Граций. Презрительно отбрасывающий любые под них подделки. Грации кидают ажурную сеть теней своих,




отражения прелестей, в толпу аристократок, служанок, куртизанок, принцесс, и он, несчастный, принимает тени смертных женщин за тени античных богинь. Его эгоизм и ирония вызывают отвращение, его обреченный, самоотверженный эстетизм не может не вызывать восхищения. Его стремление к удовольствию, вечной радости, эйфорическому бытию, идеальному прекрасному ввергает людей в ад нескончаемой боли, приносит горе и постлюбовную пустоту. Весь в белом, с горделивой осанкой, блестящим остроумием и волей к жизни, он оставляет после себя гостиные, обитый черным бархатом, зеркала, задернутые траурной вуалью, и когда-то красавиц, на лица которых в масках "вечных плакальщиц" смотреть невыносимо. Он никогда не смотрит в прошлое, ему в этом можно только позавидовать, его танец по жизни поверхностен и блестящ, он вымораживает окружающих нечаянной, "беззлобной", и потому такой болезненной, детской совершенно жестокостью - и скользит по севильским улицам, заламывая руку со шляпой за спину, конькобежцем с горькой улыбкой на устах. Он мог бы сказать







про себя словами вагнеровской Брунгильды: "Мы, смеясь кончим жизнь и со смехом погибнем! Исчезни мир светлый богов!" Только красота, наслаждение, вспышки кратковременной влюбленности, и красота, опять и опять красота имеет для него значение. Он персонифицирует ее фигурками, масками, запахами и голосами обычных девушек, и коллекционирует эти осколки как части большой мозаики, такие хрупкие и недолговечные детали разрушенного кем-то когда-то витража. Чтобы не впадать в отчаяние, не видеть прошлое в трауром задернутых зеркалах, не умереть раньше времени от того, что его любовь к красоте и наслаждениям оставляет по себе душную память, что прикосновение к прекрасному обращает прекрасное в пепел, что после его прогулок по цветущим садам, лето дрожа от озноба в конвульсиях истлевает в осень - он улыбается. Он смеется, хохочет, издевается, стараясь не думать о горе, которое подарил на золотом подносе в белом конверте очередной красавице поутру. Он весел и беззаботен, сама любезность, фривольная сволочь, наглый и самодостаточный, извращенный Нарцисс, в испорченном собственном отражении силящий разглядеть детали божественного совершенства.







Ему никогда не добраться до Граций, они отворачиваются от него. Ему не дано поцеловать ручку ни одной из них, они ускользают от него и мерещатся в каждой новой даме. Потерявшееся дитя, разозлившееся за это на небеса. Ему всякий раз кажется, что вон та красивая девушка отражается в густых иссиня-черных морских волнах или маленьком пруду неземным образом. Образ волнами расслаивается в три картинки-портрета, олицетворяющих красоту. Но грубое его жизнерадостное прикосновение к глади воды нарушает гармонию, и уже снова понятно, что был только мираж, насмешка Граций, просто слова, также безнадежно пытающиеся отразить распадающуюся в странный набор буковок истину: "блаженство", "радость восторга", "чистое удовольствие", "вечно цветущее", "восхитительная", "благословенная тайна". Он иронично улыбается, шлепает спящую красотку по оголенному бедру, и, зевая, поднимается с кровати, спускаясь с эфемерных высот умозрительной небесной благодати, полный честного плотского желания найти, овладеть и обесчестить.


 


 






Вальяжные благородные собаки, сонные псы устало наблюдают, как Дон Жуан соблазняет Церлину. Безголосые, они непонимающе поднимают головы, и снова засыпают на пятнистых лапах. Псы, элегические пейзажи, слетевшие сюда с картин фламандских художников, и античные фрески вилл и дворцов - пышные барочные боги, запечатленные, пойманные наглыми руками мастеров - свидетели бесчинств и эпикурейских вечеров в духе древнеримской цивилизации времен упадка. Свидетели бесстрастны, и лишь сильным контрастом оттеняют демоническую безудержность аристократа. Так его великолепные белоснежные и бежевые платья и надменная величавость испанских красавиц тонкой пленкой театрального тумана контрастируют с какой-то омерзительно-животной природой этих вакхических празднеств. Ни Моцарт, ни Лоузи не позволяют впадать в элегически-созерцательное настроение.

Но и чистого яростного негодования и нервной пульсации неприкрытых ничем страстей лишены картины светских и народных гуляний Галантного века. Après nous le déluge! Viva La Liberta! Дон Жуан, плоть от плоти своей эпохи. Полвека спустя ставший равнодушным к женским прелестям денди-меланхоликом, он еще не растерял врожденной мужской похоти и пестует культ собственного наслаждения. Его изящество самодовольного подлеца сродни игры в Прекрасную Даму десятилетней школьницы. Он не просто живет играючи, он играет в не только чужие, но и в свои чувства. Нет ничего важного в мире, нет благородной красоты трех Граций, есть просто игра в жизнь, и Грации нарисованные, Грации только кажутся, не красота, а ее негатив: жалкие фрески, призванные передать мощь и непостижимое неизвестного божества.

Дон Жуан - жестокое взбалмошное прелестное дитя своего времени, ребенок, капризно требующий себе еще и еще подружек, маниакально влюбленный в наряды, в бессмысленный по формальному изяществу гардероб. За окнами вилл рафинированный, декоративный, пикантный мир, точно созданный, чтобы с ним поиграли. Мир, нашедший себе настоящего игрока. Азартного, каждую свою минуту включенного в игру, и получающего от самого процесса ее изысканное наслаждение, но в то же время, с вечно горькой улыбкой на устах не забывающего про всю искусственность этого наслаждения, всю эфемерность получаемого от игры кайфа, всю преходящесть мгновений оргазмов. Не рефлексирующий, жизнерадостный, добрый, красивый подонок = первозданное и, как ни парадоксально, абсолютно безгрешное, невинное Дитя.
  



Как будто нарочно, в противовес игроку-ребенку Дон Жуану вокруг него дамы не от мира сего. Совсем не "изящные статуэтки", не сахарные фарфоровые девочки в кружевах, словно созданные, чтобы быть съеденными обаятельными мерзавцами. И Донна Анна, и Донна Эльвира - холодные аэротичные гранд-дамы, благородство и величавость которых на долю секунды способны остудить нашего героя. Это ожившие античные статуи. Оскорбленные Богини, на их честь посягнуло человеческое дитя, и оно будет наказано. Они на минуту заглянули в Галантную эпоху откуда-то из глубины веков, в масках рассерженных и плачущих небесных повелительниц они выговаривают Дон Жуану неудовольствие, вспоминают его злодейства и грехи. Не поют - вещают. Их арии пронизывающе печальны, обезоруживающе прекрасны и строги. Только Церлина будто бы создана для Дон Жуана, веселая невеста-развратница, столь же преданная мужу, сколько и юной своей беспечной любви к сиюминутным удовольствиям. И она у Лоузи - скорее не грациозная крестьянка-красотка, а глупенькая сластолюбивая фрейлина при дворе короля Людовика XIV.
  



Матово-бледные цвета декораций придуманного австрийским гением и воплощенного на экране гением англосаксонским светлого и печального мира. Мира, музыка которого дробит естественную человеческую красоту, твердым стержнем в волевой руке кроша алмазы и жемчуга в бриллианты и бисер сотен чудесных мелодий, золочеными и серебряными нитями сплетая парчовый покров. Тканью этой, как искусно расшитым саваном, накрывают все слишком человеческое, все горе, тоску, жажду любви и беспредельное отчаяние в стремлении ухватить за хвост павлина, удержать обреченное на умирание прекрасное. И кажется, нет уже ничего, кроме искусственно-позолоченных небес, элегантных дам и кабальеро, даже в ярости и неприглядных чувствах способных держаться во всем элегантно и величаво. Нет ничего, кроме идиллических античных лугов, царственных строений, колоннад, анфилад, статуй - где даже сами люди - ожившие скульптуры неизвестного художника. Ты находишься в странной пугающей галерее какого-нибудь итальянского или испанского городка, где собраны великие творения ушедших веков, и полотна оживают, услышав звон падающих дождем ноток-жемчужин. Они выливаются в коридоры, затопляют города, в растекающихся пастельных картинках неожиданно блеснёт профиль стыдливой купальщицы, смущенно и так по-детски обернувшейся через левое плечо - увидевший восторженный взгляд Дон Жуана. Ее фигурка чересчур правильной формы, руки, грудь, лицо - отточены божественным резцом. Она тут же опускает левую руку, скрывая от бесстыдных глаз точно нарисованную кистью художника Возрождения интимную тайну.

Стеклодувы произвели на свет эти формы, и музыка оживила их. Нет ничего, кроме предвечерних сумерек, утренней зари, и здесь даже солнце мягким светом скорее ласкает фигурки, успокаивая страсти, зацеловывая мир весь усыпанной волшебным золотым порошком, жидкостью. Она течет неспешной гордой рекой, и имя ей - Лета. Лета спускается с небес на волнах музыки Моцарта, и наверное именно она вызывает к жизни ожившие скульптуры и портреты. Возможно, в ее водах купается юная красавица, которую не испугал, а удивил колючий взгляд развратника. Таких не бывает девушек, это девушка, принесенная теми же самыми водами откуда-то из античной реальности, это нимфа, ни разу в жизни своей не бывавшая объектом вожделения восхищенных мужских глаз. Грация, запертая в нижний ящик стола, фотокарточкой купалась в миниатюрной купальне, но Лоузи вытащил ее на свет Божий, и сбрызнул живительной моцартовской водой.





Но пусть вас не обманывает чарующая светлой печалью и бездумным, животным восторгом гармония, выстроенная, выписанная, сочиненная и снятая в соответствии с раз и навсегда нарисованными чертежами. Это гармония мира перед закатом Богов. Или же после. Краски начали выцветать, нераспустившиеся бутоны засыпают паркет гниющими сентябрьскими коврами. Солнце меркнет, и это его последний блеск, заключительное сияние, сразу после которого оно вберет все свои золоченые воды обратно. Декоративная идиллия закрыта пока еще солнечным куполом. Воздух упоен сладостным предвечерним дыханием. Герои радуются жизни, радуются самой радости, но откуда-то из-под мраморных полов во весь рост поднимается каркас античной трагедии. Красота волшебно выстроенного замка пожирается изнутри человеческими же страданиями. И смерть, и агония, и ужас нескончаемой

боли безответно любящих героинь словно захватывают идиллический мир врасплох. Герои так похожи на застигнутых во время переодеваний нимф, что их детская печаль и негодование смущают, когда музыка продолжает выписывать парчовые одеяния для невозможно прекрасного мира. Изящество музыкальных конструкций уже бессильно противостоять темным водам, мрачным холодным течениям из глубин солнечной Леты. Не в силах узаконить в музыкально-кинематографическом чуде само противоречие человеческой натуры, воды солнечной Леты уходят, обнажая песчаные дюны. Пусто и гулко в холодных севильских домах. Дрожит где-то за окном в солнечном мареве предгрозовой колыбелью музыка, и обиженная, но не разлюбившая, прощающая и плачущая проходит по саду Донна Эльвира, гнев и грусть которой заставляют, кажется,

умирать природу. Тоскуя по любимому, не справляясь с парадоксом чувств: когда бросившего тебя любишь еще нежнее, когда ненавистному тебе прощаешь прошлые и будущие грехи - она отпевает мир. Мир ослепительной красоты и покоряющей любые сердца гармонии обернут искусно расшитым музыкальным саваном, но подмостки скрипят под ногами, грозятся обрушиться в бездну. А когда о горе своем поет Донна Анна - Лоузи в определенный момент из комнаты, убранной черным, отпускает героев в зеркальное ее отображение, в прямоугольник, выделяющий только белый мрамор и бежево-золотые на стенах росписи - это ария-реквием. Но реквием, постепенно вдыхающий в своды оперы веру в истинную любовь и небесный свет. В волшебстве музыкальной ткани все чаще появляется траурная ниточка, и распустивший хвост золотой павлин, на котором восседает улыбающийся Бодхисаттва, убирает его обратно театральным занавесом.

Словно складывая все блестки и разноцветные полосы аккордов в одну щемящую ноту, в единственную печальную мелодию, падающую куда-то в пустоту. Послушное невидящему взору ожившей статуи небо мерцает гаснущей осенью. Под покровом осеннего небесного листа, который вот-вот и упадет в танце на землю к себе подобным, из мира вытекает время, и мир замирает в разбеге своем и качается еще по инерции мерно колыбелью, колышется упавшим занавесом. Мир устал от шумного вечера, от падающих безвольно в объятия кавалеров дам, от все пронизывающего хохота. Мир в прострации после барокко и рококо. Непонятно, почему, но от моторики наслаждения, эпикурейства и сладкой ароматной похоти у неба заболела голова. И пока оно качается в вышине в предрассветном ступоре, на мир от невыносимой боли его падает занавес. Зал заливает ослепительный божественный свет. Наступает антракт.

 


]]> 0 <![CDATA[прекрасная педофилия, vol.4 [тайна обратной стороны монеты]]]> В колонках играет - Alena Vesela -

первая картинка…:


Посмотрите на нее, в бежевом летнем платьице кричит и смеется, дерется и ругается с мальчишками, летает на белом велике зигзагами дворами. Мороженое ест, вгрызаясь в него всеми зубами сразу, зубы ломит от холода – она улыбается. Сто раз на дню ее можно заметить включенной в жизнь, вплавленной золотистым оттиском в ребристую плоскость монеты, но вечером она возвращается домой, и опасается поздравить папу с днем рождения. Мама будет ее уговаривать, она только скажет, шепотом: «я боюсь, вдруг он заругает и бросит трубку». Она очень любит папу, но очень боится его. Папа ее обижает. Папа бьет ее. Он хватает ее за шею мужскими мозолистыми руками, когда на празднике она прильнет к маме, и поднимая высоко вверх спокойно говорит: не стой между нами. Бьет утром, вечером, днем, на людях, и когда никого нет рядом. Если ей трудно взять кружку с полки, она подбегает и просит подать ее не папу, а маму. С улыбкой смущенно спрашивая у нее, можно ли взять из холодильника молоко. Мама ее росла у меня на глазах. С мамой играли мы в детстве в прятки, шрам на лбу – память о том, как пряталась ее мама в подъезде в углу, где стекла стояли. Маму ее я видел ревущей 12-летней девочкой у гроба сгоревший от рака матери, и это тяжелой звонкой монетой упало на дно моей памяти – первые в детстве похороны. Мама ее рассказывает мне, что было время, лет 5 назад, она отрезала плесень у хлеба, потому что обоим им нечего было есть. Мама, моя соседка уже четверть века, все детство и молодость коллекционировала диски, было много пластинок – стена, стеллажи-стеллажи-стеллажи! Унесла в один день все на рынок и продала кому-то за бесценок, так продают конченные наркоманки любимого Боуи за дозу, но у них тогда просто нечего было есть. С мамой ее мы сидели на рассвете, встречали солнце, и, пьяные, жалели, что не влюбленная пара – для полноты пошлой картинки утренней подростковой идиллии. Папы нет дома сегодня, папа с мамой поссорились из-за того, что он ее бьет, папа где-то в какой-то компании с кем-то, папа сегодня очень далеко. Она, конечно, скучает, но веселее обычного бегает по квартире, надоедая маме. Она, конечно, испуганно тыкая кнопочки на сотовом телефоне, все же поздравит его, и он будет неуклюже рад. Папа вроде Бога для нее, который не приходит ночевать, который ее обижает, но без которого почему-то плохо. Посмотрите, завтра в коротеньких шортиках и маечке непоседа будет по-мальчишески задираясь играться с подружками и друзьями, красиво вплетаясь в жаркое летнее марево, всецело собою заполняя дымчатые фотокарточки летнего дня. Серебристым рельефом в мягкое золото мира. Никогда не в себе, никогда не внутри хрустального шарика – всегда везде, всюду, там – среди танцующих, соревнующих, играющих мальчиков и девочек на античной амфоре, вертящейся с необыкновенной скоростью в небе, вышивкой на белой парусине вывернутого наизнанку и распростертого огромными змеями в небесах воздушного шара. Ее зовут Катя. Ей всего 8 лет. Когда прохожие проплывают мимо нее, они всегда улыбаются, автоматически, добродушно, покровительственно и равнодушно. Но теперь вы знаете ее маленькую страшную тайну. Такова воля Богов.



…целует улыбаясь вторую…:


Посмотрите на нее: неровные зубы не портят лицо, когда она открывает рот, забывая закрыть его, что-то в этом смутном окружающем мире зацепило ее сердечко острыми кошачьими когтями. Завороженность чудом у маленьких длится всегда дольше минуты. В эту минуту легко и свободно вмещается целая жизнь. Художники любят изображать малюток, играющих с кошечками. Она играется с ними, не зная об этом, она, как всезнающая кошка, не дает опрокинуться прозревшим вдруг прямо сегодня котятам в подполье, и каждый раз оборачивается ко мне показать на рыжего блохастого дурачка, упрямо избегающего ее ручонок, намереваясь заползти под кровать: «смотри-смотри на него, ничего не понимает»! В соседней комнате ничком сопит пьяный вдрызг вонючий большой мужчина. Нет-нет, расслабьтесь, это не ее отец, просто наш обший сосед, засыпающий где и когда придется. Она выбегает колобком, кидаясь ко мне, округлив глаза, разве что не под ноги: «там кто-то лежит, такой черный, и плохо пахнет»… Все хорошо, он просто спит, дай кошкам сметаны. Мы ежедневно играем с ней в наш маленький футбол, она изо всех сил пинает сдувшийся мяч мне, я подкидываю его носком, она разве что не ловит его руками. В такие минуты ее нет во времени и пространстве, она принадлежит игре, она ее часть, мир окольцовывается вкруг сдутого мяча, и нет ничего больше. Ни усталых родителей, ни старшего брата, с которым не повеселиться, ни грустного факта, что ей не поиграть ни завтра, ни через неделю вот так вот запросто с друзьями. В деревне мало детей, единственная подружка в соседней, 3 километра даже для очень всезнающих кошек – что обогнуть голубой, надутый от гордости шар за сколько-то дней: «я думаю, она завтра придет, впрочем, не знаю». Вечер вздыхает осторожно сумеречным дыханием, мы с моей тетей ведем нашу маленькую подружку за реку, отпросившись у родителей она возвращается к нам, захлебываясь от смеха, чтобы знало об этом все село – она идет гулять поздно вечером с друзьями! На берегу мутной реки, угрюмо несущей за повороты свои водовороты, срывается неожиданно в глубокое молчание. Мы пытаемся расшевелить ее: вон выдра, вон домики бобров, а это плеснула священная рыба хвостом, значит настало волшебное время, наяды будут праздновать сегодня солнцестояние. «Смотри-смотри!» Приносит нам волчий череп, глаза на выкате, находка дня. Находка этого лета. Находка века. Лес странно гудит, стаи майских жуков поедают его на закате, их сотни, тысячи, миллионы. Это гул тоненьких воловьих рожков нимф и дриад. Мы слышим переливчатый звон: заходящее солнце напоследок рассыпало искры свои по воде – Боги ложатся спать. «Как, навсегда?!» Мы, взрослые, всякий раз надеемся и верим, что нет, и каждое утро ждем их возвращения, как дети, оставшиеся спать одни, переживаем. Волшебное время, духи везде, народец следит за нами, не бросай на землю фантики от конфет.  Комкает бумажки в кулачке и, то и дело, оглядывается через плечо, нет ли где «волшебного кого-то». Сердце, наверное, бешено стучит, ее, не спросив согласия, завели на территорию сказки. Бежим домой. Наша собака сбивает на лету майских жуков, мы трое – жалкие неудачники, ни одного не поймали. Устала, спит на ходу. И – счастлива. Ей сегодня приснятся нимфы, почему-то ростом каждая до облаков. Ее зовут Марина. Ей 6 лет всего, все разговоры, как осенью она уже пойдет в школу (друзья? друзьядрузьядрузьядрузья…, когда-нибудь с друзьями). Теперь вы знаете ее маленькую волшебную тайну. Такова воля Богов.


…которая без тени смущения целует третью…:


Посмотрите на нее, она совсем как девочка. Всегда как девочка. Мужчины сходят по ней поэтому с ума. Мужчины любят таких куколок. Соблюдая условности удобно любить тех девушек, кто и взрослея, так похож на нимфеток. Ее зовут Гу. Просто Гу. Вам незачем знать ее полное имя. Мы сидим с ней в загаженном университетском кафе. Она почти не пьет кофе, она перебирает руками монетки, не зная, куда деть их, когда рассказывает страшную повесть о том, как сделала аборт, и что было после. Ее руки еще тоньше, чем когда я видел их в последний раз. Совсем тростинки, стучат друг о дружку так, что, кажется, даже слышно. Я беру их в свои, она не замечает этого, руки холодные. Дрожат. Говорит, как стояла на балконе однажды, устав от бессонных ночей, от бесконечного бессилия, от гнетущих сразу две души, ее, и маленького в животе, дней, когда ей осточертели вечные приходы матери любимого человека и ее уговоры – «сделай это, сделай это, сделай это!»… Как она стояла на балконе, и ей казалось, сердце уже не стучит, потому что его капроновым канатом тянет к теплой мягкой сырой земле. Было так тяжело в груди, что хотелось просто перешагнуть через перила – только чтобы ослабить натяжение сердечной струнки. Так тяжело! Плачет? Не знаю, не вижу: передо мной только тонкие ручки, пугающие нездоровой белизной. Она ему изменяла, да, но ведь он повел себя по-свински, сто раз на дню звоня и уговаривая – «сделай это, сделай это, сделай это!».  И она это сделала. Написав мне эсэмэску из трех слов: «я начинаю жизнь с нуля!» И нитка отпустила. Наверное. Но, конечно, не сразу, и не совсем, конечно. И никогда совсем не отпустит. Мы садимся в ее машину, в «джипе» она кажется еще меньше, растворяясь в водительском кресле, пропадая в нем – точно кукла, сделанная талантливым кондитером из мастики, сидит за рулем и тает на безжалостном солнцепеке, стекая белыми полосами. Она говорит и говорит, что еще ходит на маленький холмик иногда, туда, где, ну, понимаете…. Она говорит и говорит, но темы беседы постепенно тасуются, еще чуть-чуть, еще, и вот она уже улыбается, и смеется, и не старается ничего забыть, и оно само как-то откалывается прутиком от светотени ее памяти – то,  как она говорила мне по телефону, что он толкается в ее животе ножками, и какой сок, по-видимому, в свои 4 месяца уже полюбил и требует капризно. И это она!  Когда-то самая жизнерадостная и клевая девчонка студенческих моих лет, прожившая бурную молодость, пока я стоял на обочине. С прирожденным прекрасным чувством юмора, всегда с кучей нерешенных проблем, и поразительным для ее лет знакомством с неожиданными безднами нашей жизни, знанием городского дна. Ни с кем и никогда мне не было так легко и свободно, как с ней – точно с сестрой-близнецом.  И это она поражала меня шокирующей откровенностью, рассказывая, как иногда тянет ее на девочек, и как она чуть не переспала с собственной двоюродной сестрой. С ней мы хотели сорваться в другой город к моей сестренке вечером как-то, когда делать нечего было обоим, и было паршиво на душе. И это ее я ждал, когда по делам приехал в К., и мы договорились о встрече в кафе на четвертом этаже «Гран-Паласа», но она так и не пришла. Она мое прошлое. Мы потеряли друг друга: отныне друг для друга мы всего только прошлое, ручные зеркала – посмотреться с улыбкой назад. И это ее надрывающийся медный голос о боли я слышал. И это ее слова о пережитом. И это ее теперь прошлое тоже. Потом она ушла работать в стриптиз. И он стал ее настоящим. А, возможно, и будущим. Ее зовут Гу. Ей двадцать с чем-то лет всего. Но когда-то и она была маленькой. Потом выросла, и с ней случилось то, что случилось. Теперь вы знаете ее маленькую страшную тайну, но вы же никому не расскажете, правда? Такова воля Богов.


…поцелуй четырех картинок, аверс встречает реверс – танец:


Посмотрите на нее, выглядывает из-за печки. Котенка испуганный, любопытный, жаждущий и пугающийся новых лиц робкий ангельский взгляд. Коротенькое розовое платьице. Коротко стриженные волосы. Такой я потом увидел ее еще на групповом фотоснимке в детском саду. Ей на том фото 3 года может. Еще у нее большие, как у куклы, глаза и такие же неестественно красивые ресницы, и она, распахнув их, предлагала нам сто лет тому назад: «а, давайте, будем гулять до утра, дождемся рассвета, давайте, а?!» И казалось, не согласиться – все равно, что пойти против воли Богов. Такие у нее были глаза. Большой золотой монетой образ ее, выглянувшей случайно из-за угла посмотреть, кто приехал в гости, упал на дно моей памяти, оглушив раз и, пожалуй что, навсегда. Дно памяти 7-летнего мальчика еще не сильно усеяно монетами. Но и посейчас это одна из самых больших монет, упала ребром, все остальные рядом. Монете уже не упасть аверсом/реверсом. Монета всегда будет стоять ребром. Пока я не умру, и Боги не подбросят потехи и жребия ради ее высоко вверх. И сердце знает об этом. И вы тоже знаете. Ей двадцать с лишним лет всего. Когда-то и она была маленькой, пока не повзрослела, и не стала прекраснейшей из принцесс, и с ней не случилось то, что случилось. То, о чем я писал и пишу все эти годы, и буду писать. Теперь, так уж вышло, вы знаете уже немало ее страшных прекрасных волшебных маленьких тайн. Но вы же никому о них не расскажете, правда? Такова воля Богов.



кадры из фильма "Воскресенья в Виль Д'Эвре" (Dimanches de Ville d'Avray, 1962) Сержа Буржиньона

]]> 0 <![CDATA[небо в сигаретных ожогах [Мисима]]]> В колонках играет - Philip Glass - "Glassworks"

 



На закатном небе у горизонта трещинка от удара храмового молотка: из мира неслышно, как воздух, вытекла вон красота, но никто не заметил – никому она оказалась не нужна. И она чувствует себя поэтому совсем как девочка, которую разлюбили. На следующее же утро – совсем по-другому. Да уже через час после разрыва, вероломного, без объявления войны. Вчера любовь была одна на двоих, а ночью натянутую между ними ленту – звенящую струну – разрезали. И, больно хлестнув по сердцу, любовная струнка раздергалась на волокна, опутавшие душу….Девочка в ступоре, за столом, ложечкой мешает остывший чай. Тихо. Кругами. Не задевая стенок чашки. «Любовь никому, кроме меня, не нужна, и как мне теперь одной это нелегкое чувство вынести? Не может этого быть, чтобы струна, некрасиво свернувшись, отныне волочилась за спиной, то и дело позвякивая». Тело налито свинцом, гул голосов в голове. Некуда себя деть. Собою заполнить нечего. Незачем идти куда-то и кому-то нравиться. Она идет к окну, водить там, как она это любит, пальцами по запотевшему стеклу. Целует его, оставляя отпечаток губ. И долго-долго поддерживает очертания их теплым дыханием, но поцелуй испаряется на глазах. От зеркала часами не отходит, не в силах понять, как ее можно вообще разлюбить? «Как такое могло случиться? Я же красивая, и вдруг никому, незачем, никуда… » Обводит отражение пальчиком. В безвоздушном пространстве воздушный шарик. Бесполезная красота, болезная, посмурневшая. Чашка в правой руке опускается, девочка проливает чай на ковер, на чулки («кажется, его подарок»), спустя всего лишь секунду осколки зеркала серебряным крошевом накрывают осколки чашки – она с размаху кинула ею в поверженную красоту, расколошматив собственное отражение. И оцепенело смотрела еще минуту в некрасивую пустоту. Дождь накрапывает. На балконе она берет сигареты папины, впервые затягивается, зло облокачиваясь на перила, дымя одной за другой: «Вот назло ему, вот так вот и надо, несчастному. Накурюсь, заболею, умру, и он, конечно, меня пожалеет, но поздно будет». От горечи находит кашель, в горле першит. Включает громко любимый диск. Услышав до боли знакомую песенку, бессильно и медленно сползает на колени, осколки всюду, о боже, чулки… (прощай, подарок, прощай, навсегда прощай) и в голос рыдает. И это прекрасно, когда та, которую разлюбили, включает на полную громкость музыку. Знаете, почему? Потому что соседи так не услышат плача. 


Дождь зарядил всерьез. Раскаты грома. Надевает новенький плащ, пурпурного цвета, «10 тысяч рублей – и все ради него, блядь». Вперед гулять под дождем в плаще, накинутом на нижнее белье: «Так и надо ему. Пусть помучается, когда я заболею – насмерть простыну, схвачу воспаление легких! Узнав будет звонить часами, но я буду мертвой, и, разумеется, ха-ха-ха-ха, трубку назло не возьму». На улице пытается закурить еще, но сигареты на глазах сыреют, осталась парочка, и, нервно сжимая зубами одну, закрывшись от ветра, она щелкает зажигалкой. И это прекрасно, когда девочка, которую разлюбили, гуляет с плеером под дождем. Почему? Потому что прохожие так не заметят слез. Впрочем, нигде никого. Небо заволокло тучами, и только на горизонте жалкое желтое солнце. И неживое любовное волокно змейками сопровождает ее на прогулке. Руки в карманы, а там ломать последнюю сигарету на кусочки. Плащ сразу промок, да к тому же она неосторожно прожгла его дешевой сигаретой («да и нафиг теперь он нужен»). «Вот не знала бы я любви, играла б в дурацкие классики. И счастлива была бы». Она улыбается сквозь слезы, вспоминая – и, боже мой, как же она, прямо сейчас, ошеломляюще прекрасна. И это заметил бы кто-нибудь, окажись он рядом, но никого нет, никому она, ни для чего она, ни зачем… «Ведь я же хорошая. Разве можно такой, как я, делать больно? За что меня так? Не могу понять, не могу, не могу, не могу…». И я к одинокой фигуре на детской площадке в прожженом пурпурном плащике с потухшей сигаретой, опустившей глаза, страшно бледной лицом, растравляющей в голос душу свою вопросами, не подойду. Но кто-то другой подойдет обязательно. Он поведет ее в ночь напиваться. И переспит с ней, как будто утешая. На утро будет сильно болеть голова, будет муторно до тошноты на душе, но единственное, что сильно взволнует девочку, которую разлюбили, когда она проспится: «Господи, кажется, я начала курить».






***


События, символы, знаки, случайные явления, неизвестные аргументы уравнения красоты – древний «мертвый язык» мира. Гений переводит феномены в тексты, на другие, естественные человеческие языки. Он дешифрует реальность, сбрасывает покровы с тайны, дабы явить сон Бога/Богов нам. Возможно десакрализировать жизнь – нарушить законы? И Мисима с его совершенным языком был наказан за приближение к максимуму какой-то волшебной функции? Не правда, что произнесенное слово есть ложь. Но иногда слово есть имя Бога, слова – имена красоты, слишком сильные символы, чтобы быть сказанными или записанными на бумаге. Слово – нежное прикосновение к Богу и к миру. Слова – ответные бесстыдные ласки, расточаемые авторами красоте. Чистый, подобно разреженному горному воздуху, язык поэта – его способ любить мир. Образы, капающие на бумагу из ниоткуда, возможность ответить прекрасному несмелым стыдливым поцелуем. Литература, натянутые тетивой нервные возгласы души или же мерные, внутреннему маятнику послушные, шепоты ее покорности – то же подвижнечество, страстная аскеза, лишающая адепта блаженства и мирного покоя до смертного часа. 


Гении, лихорадочно листая книгу вечности, перелистывают целые главы, намереваясь вдохнуть дыхание смерти. И тогда каждое слово в рукописях – шаг к ней. А созданное словами поле образов: снятые художником с обнаженной всегда действительности (ее нагота шокирует, пугает, возбуждает и сводит с ума) фотоснимки или фотокопии – лики смерти. В этом извечном разбеге художников – отчаяние. Отчаяние от невозможности услышать отделенный от автора голос мира. Голос, вторящий письму. Слово Бога, не написанное автором, а сказанное ему. Сказанное извне. Россыпь всего красивого в мире – шум красоты, и в этом шуме не легко разобрать отдельные ее слова. Россыпь картинок на бумаге – прыжки поэта, намерение взлететь в поднебеную тишину. Тогда монах, опутанный словесной кашей и утопающий в ворохе постоянно поступающих в органы восприятия зрительных и слуховых образов, вынужден умалчивать о многом, но искать нужную тональность, верную ноту – звучащую в унисон с нотой красоты. Испытывая глубокую, испепеляющую хрупкое человеческое тело нежность к творению. Нежность к собственной нежности. Искреннюю любовь к верному слову, мерцающему сначала в темноте, а затем неспешно прояявляющемуся на серебряной пластине; слову, подаренному звенящей внутренней тишиной человека – миру. 


***


Твой стиль – зеркало. Зеркало красоты. Молчание мира – дрожащее от возбуждения и в ознобе восторга молчание. Дрожь отражения в воде, легкая прибрежная рябь – твое ему в ответ молчание. Когда мир не молчит (и если он не молчит), он говорит твоим языком, заимствуя твой стиль. Язык – тело или душа Богов. Совершенствуя его, ты приближаешься к волшебству. Он дает возможность говорить с миром на одном языке. Внимать ему. Отвечать. Мир не молчит, мир говорит с тобой.


 


***


У красоты нет ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Но тщетно силясь дать ей имя, назвать ее, душа человеческая беспокойно треплет горсточку эпитетов и запрашивает сигналы нервных окончаний. Судороги прекрасного теплым июньским вечером. Пьянящая одурманивающая красота. Тонкой кисточкой наносящая твоему маленькому, часовому счастью последние штрихи. Горькая, как дикий миндаль, красота. Вдохнуть ее дым, дым горький, удушающий. Закашляться. Обожженные ее парами легкие. Оголенные нервы. На сердце ставят ее печать: саднящий еще недели спустя ожог. Оставляя на память эмоциональную фотографию прекрасного – сахарную, дрожащей льдинкой отдающуюся в нервных окончаниях, оргазмическую боль.


***


Недоношенная красота. Недонаписанная картина. Художник в слепую полуденную минуту встает из-за мольберта, покидает студию. Иероглиф недописан, и сейчас значит иное, резко отличное по смыслу: каллиграф, испытав нечто вроде сияния, обжигающее и сладко-горькое – как дыхание смерти или вздох-судорога нирваны – кладет в замешательстве кисть. Так читаешь завораживающую изяществом стиля книгу, невольно перескакивая от строчки начала абзаца к финальной строке, стремясь догнать авторскую мысль, захваченный его страстной, сжатой в точку, скоростью восприятия действительности. Так человек перескакивает в размышлениях от нежных, подернутых голубоватой предрассветной дымкой, воспоминаний в собственную смерть. И, захваченный ее пурпурно-белыми одеяниями, потрясенный, испытывает сладострастное головокружение. По сморщенной в комок душе писали неприхотливые банальные фразы, но вот провели кисточкой другими чернилами – золотыми и фиолетовыми - приносящий сладкую боль и восторг иероглиф. И не провели даже, не успели. Линия, черточка, еще одна – не успевая, не желая успевать, а желая обогнать неведомого каллиграфа, душа, выпрямляясь во весь рост, выпрыгивает, взлетает, взмывает в конец строки, туда, на белый лист бумаги, готовясь к встречи с еще ненаписанным словом, ненарисованным, непридуманным собой. Прочерк, кажется, зачеркивает все написанное до сих пор, разрезая тело красоты в диссекционной надвое. И вот уже она – вроде бы она, тот же скат, та же бликующая слюда, та же крытая стеклом оранжерея, полная цветов и растений из тончайшего стекла. Но небольшая трещина: и бутоны цветов неестественно растекаются, преломляются стебли. Небо в отражении за разбитыми стеклами – в разводах, точно потекла тушь с ресниц заплаканной девушки. Оттуда, с земли необетованной, с терра инкогнита финальной строки у мира заметно дополнительное измерение. Тайная под рукавами подкладка. Тебя передергивает от возбуждения, накатывает волна радостного узнавания Своего, той самой ноты: линия красоты, в обычном мире прерванная в нескольких местах, оказывается целой, словно ее вытянули из ранее простроченного шва в струну. Это сродни необыкновенному чувству «уважительной нежности», внезапной симпатии, испытываемой счастливцами, неожиданно обнаруживающими, что даже невидимые взгляду случайных прохожих детали одежды незнакомой девушки, скрытые рукавами плаща или шарфом, подчеркивают ее стиль.


***


По душе полоснули не кисточкой, но стальным пером, и, проведя четкую ровную линию надреза, залили ее пурпуром. Непреодолимое желание удержаться и не упасть в яму, задержать эстетический оргазм, и быть послушным ему: не докурив сигарету, поднять ее к вяленому на 40-градусной жаре, выцветшему небу и больно прижечь его. В такие минуты иглой острой в сердечную мышцу красота на время делает жизнь невыносимой. Душа покрывается изморосью. И хочется сделать что-то несообразное обычному «я». Вывихнуть свой абрис наизнанку, перекрутив лентой Мебиуса. «Посадить себе на колени красоту и найти ее горькой». Элегантные джентльмены, верно, поэтому любят снимать квартиры, чтобы нежиться там с нимфетками, относясь к ним, как отцы к дочерям. Головы мужчинам кружит приятный юный аромат цветущего миндаля. Лизните кожу девочки, и – чувствуете? – горечь на языке. Пусть бы они опробовали ослепительно-белую бархатистую кожу маленьких красавиц, и скривились от отвращения, отравившись. Ощутив привкус ядовитой красоты, горький запах миндаля. Но, как на зло, красота иногда беззащитна. От покорности ее, послушности, податливости и смирения передергивает. Вот он, цвет, запах и вкус омерзения: кажется, во рту пролили чернила, и твой язык – фиолетовый.


***


Стою у каменной кладки. Тупик, помеченный на карте лабиринта рукой Мисимы. По его пути не пойти, возвращайся назад. А лабиринит за годы сделал еще пару десятков кругов внахлест на старое тело, прихотливо выложив безвыходные для очередных Тесеев дорожки из пурпурного кирпича. И душит, душит… Закуриваешь, и отчаянно тушишь не докурив сигарету о белую сегодня, как никогда, кожу поднебесной нимфетки. На, получай. И еще раз. И еще раз... До самого мяса. Выхода все равно нет. Думаешь точь-в-точь с интонацией его героя, пепельно-безнадежной: «Ничего, мы еще поживем».


 


***


Иссей Сагава, однажды убивший и съевший однокурсницу, голландскую девушку, поразившую его изяществом и красотой – персонаж ненаписанной книги Мисимы. Книги, написанной мертвым Мисимой. Мисимой-монахом на том свете. Злым духом Мисимы, выводящим иероглифы пурпурными чернилами ежевечерне на закатном небе, через которое прошла трещинка от удара храмового молотка. И из мира неслышно, как воздух, вытекла вон красота. Но никто не заметил – никому она оказалась ненужна. Мисима – голландская красавица. Девушка, в голос декламирующая стихи перед лицом убийцы. Мисима, поздно понимающий, что декламирует их своему отражению, неприятно поражающему его изяществом и нездоровой утонченностью. Он не может сдержать себя. И его отражение медленно встает из-за стола – иероглиф недонаписан, с картины стекают кобальтовая фиолетовая и цинковые белила – и поднимает меч….Мисима – тот, кто захотел попробовать на вкус красоту [та, что была рада обмануться из милосердия к нему, позволившая себя убить из сострадания, та, что любила его!], но неожиданно поменялся с ней отражениями. «И нашел ее горькой». Так опытный дуэлянт совершает роковую ошибку. А владелец камеры обскуры в изумлении видит под вечер на белой фотобумаге не заросли миндаля, а себя самого, собственный силуэт.


***


Птица арабской вязью простреливает рваное, обожженное сигаретами небо. Точно швейной машинкой сшивает раны его, и падает скользя по закатному скату куда-то за горизонт. Небо к вечеру подергивается пурпурным занавесом, в мягких молочно-белых ожогах облаков. Оно стеклянеет на глазах, словно студенистое желеобразное море стынет всеми фигурами прекрасного, отливаясь в формы. В сумерках кажется, что на горизонте небесный пурпур отполирован до блеска. Но уже скоро небо покрывается благородной матовой патиной и, кажется что поглощает в себя все на свете цвета.



кадры из фильмов "Мисима: Жизнь в четырех главах" (Mishima: A Life in Four Chapters, 1985) Пола Шредера и "Патриотизм" (Yûkoku, 1966) Юкио Мисимы



]]> 0 <![CDATA[шелковая гроза]]> В колонках играет - The National - "Conversation 16"/Jeff Buckley - "Lilac Wine"

Когда я слышу голос ее – меня бьет дрожь, в груди становится холодно, и идет дождь. В небе случается маленькая гроза, и стена электрического нервного дождя пробирает с ног до головы. Расшибая стужей душную оранжерейную красоту в ледяное крошево. Дождь над нашей любовью начинается и идет также, как и обычный. Краткий звук «до» проносится по небу – а потом «ж-ж-ж-ж-ж-д-д-дььь», и бьет по земле вода. До неба, стало быть, достучались. Но от моего дождя на глазах выступают слезы, словно ты тронут чем-то до глубины души. Пронзительным финалом в кино или любимой песенкой. Физически заполнен ими, точно холодной водой глубокий колодец. Ты падаешь в тишину, заливаемую концентрированной печалью. Печалью священной, как живая вода. Она хлещет из неизвестного источника, бьет ключом, и ты не способен сдержать слезы радости и восторга, безумной к миру любви. 



Вот этот дождь, который оглушает и ослепляет душу на время, волной подступая от низа живота куда-то к груди, к самому сердцу – этот дождь я зову дождем над нашей любовью по названию старого фильма. Он идет тогда, скажем, когда я случайно встречаю в телефонном справочнике имя Т. Четыре буквы, и по нервам идет ток большего напряжения, еще чуть-чуть, и я рухну в прошлое. Схлопнусь в память, как в черную дыру. Теперь имя Т. – мое заклинание для вызова освежающего, очищающего душу дождя. Даже сейчас, когда я уже равнодушен к жизни, в этой красной пустыне, где я потихонечку подыхаю, идет временами дождь. И за это спасибо ей. Думаешь, пока идет дождь, ну, уж еще поживешь – ради хотя бы дождя! Я бы сказал – «тебя» - но уже нет любви, а дождь, он как хлынул однажды несколько лет назад, так теперь из какой-то небесной раны периодически хлещет. 



Это не воспоминание-о-любви, а сама любовь, обнимающая тебя. Стена дождя огораживает от мира, и – на короткое время – ты внутри старой любви. Любовь на короткое время, точно ты раз и шагнул в прошлое, в память, в иную реальность, в потусторонний мир. В сердце Бога. Вот тогда кажется, что любил ее всегда, и все еще любишь.И еще кажется, будешь любить всегда. Но это очень короткое «всегда». «Всегда», длящееся в продолжение удара грома-молнии «до» и шелеста мантии стука в небеса – «ж-ж-ж-жждя». Хвоста дождя. Короткая вечность, вспышка молнии, и ты опять очнулся. Но помнишь все, и помнишь с улыбкой на губах. Помнишь, как ревел в январе на рассветах. Просыпался ежечасно, вспоминал свой с ней разговор, и комок подступал к горлу, брат спал спокойно в комнате, на улице никого, ничего – только свет от столба фонарного, никому в это время не нужного. А ты зачем-то – зачем, на хрена, спрашивается?! – поднимался с кровати и, опустив ноги на пол, бесшумно плакал, сжав кулаки, а горечи все не убавлялось. Плакал долго, вечность, потом засыпал. Через час, полчаса просыпался снова, и все повторялось. Казалось тогда, что это не кончится никогда. Но это «никогда» тоже было не навсегда. И то был не дождь, а какая-то мерзкая ледяная крошка, залепляющая душу – как в сильную метель ночью одинокого путника – так, что не было сил дышать. Тупой холод в груди, и очень отчетливо – здесь писатели не врут совсем – ощущал в сердце нож, и что там кровоточило что-то. И страшно болело. Никаких колодцев и ключей, одно зимнее бушующее море, когда нельзя и рта раскрыть. Не наглотавшись горького снега, задохнувшись.



Боже, как я любил ее! Как будто завтра был объявлен конец света, и я боялся не долюбить свое. Как будто не любил никого до нее, и никогда никого после не суждено было полюбить.


Помнишь и нежность. Как не было ни рубля, а надо было срочно отправить смску. Позвонить. Находил рваные червонцы, кидал на телефон ей и себе, и бьющая потоком нежность рвалась, наконец, из меня через сотни километров, чтобы только уютным «бух» стукнуться в ее сердце. Чтобы только услышать голос ее, чтобы только пошел дождь в душе. Помнишь и прощение-несмотря-ни-на-что. Прощение той, что сыграла со мной такую злую шутку. Спросите меня, зачем? Откуда ему было взяться после того хотя бы горького снежного моря? Не знаю,что думаете вы о ней. О той, благодаря которой журнал мой появился в муках на свет, и в муках торчит еще белокаменной глыбой, и будет торчать, пока не занесут его песчаные ветры. Я столько раз говорил здесь про нее всякие гадости, как только не называл, с кем только не сравнивал, но вы, пожалуйста, всем этим поганым словам не верьте. Доверяйте тогда только мне, когда в моей душе рокочет святая гроза. И идет дождь над нашей любовью. Ведь…вот вы же не знаете совершенно, какая она на самом деле! А я знаю! Она хорошая, и очень-очень добрая девочка. Чистая-несмотря-ни-на-что. А это совсем не обычная чистота. Чистота-несмотря-ни-на-что, она ближе к Богу. Ох, если бы я рассказал вам обо всем, что с ней было связано, вытащил на свет воспоминания, что лежат сегодня перевязанные шелковыми ленточками в подвалах памяти, вы бы мне не поверили все равно. Вы бы мне не поверили, когда бы я заявил, что красота мира расшибалась у ног ее насмерть. Хотя это чистая правда. Да она и сама не верит. Говорит, я смотрю на нее через какую-то призму.… Говорила еще тогда, что она не хорошая совсем, а плохая. И я ей не верил. Я и сейчас ничуточку, вот нисколечко, не верю ей. Потому что если даже в низменном человеческом смысле это и так, то на самом-то деле все, разумеется, иначе. И дело тут не в любви. У меня дар - дар видеть таких, как она. Как Дэзи Миллер. Холли Голайтли. Эсме. Лулу. Мэрилин. Какое же чудо, что они являют себя миру! Вы не представляете, какое это чудо! Жить еще можно, вот что, пока они на нашей грешной земле, жить можно. Через всю грязь мира, кажется, пройдешь, сжав зубы, чертям на зло, ради них только. До встречи с Т. я думал, такие только в книжках. Таких не бывает, все это сказки, придуманы поэтами, чтобы нам было проще жить. Я ошибался. И это прекрасно, это так прекрасно, что мне даже говорить трудно об этом – опять гроза! – горло зажало в комок, в груди холодеет мгновенно... Точно прикасаешься к Богу. К чему-то недозволенному, к чему прикасаться от начала мира запрещено. К священным берегам, казалось бы, необъятного моря боли. И уж, пожалуйста, кажется, слышится голос Его, уж, пожалуйста, не надо вопросов: «за что им, таким, как она, столько горя в жизни»; «почему… почему вот именно музам, а?», «пожалей ты их, бей хотя бы таких, как я»? 


Такой вот дождь, как дождь над нашей любовью, он любого холодного эстета превратит в слезливого сукина сына. В сентиментального дурака. Пойдет дождь – и ты неуклюжим увальнем шатаешься, падаешь то и дело в грязь, довольно, между прочим, улыбаясь. Идешь и падаешь снова и снова, блаженно восклицая: «Господи, дождь! Дождь, Господи!» Все болит, шумит голова, в глазах туман, тебя заливает ледяной водой, а ты на короткое время счастлив. Холодный дождь, приносящий наслаждение нежностью. Наркотической нежностью, нежностью-кайфом, от которой покалывает в груди. С каждым новым дождем мне, например, нужна все большая доза. А где ее взять? Слушать ту песню, которую когда-то…? Или смотреть кино, какое мы…? Читать ее имя везде? Вспоминать – уже не поможет. Любовь – не одежда, она не изнашивается. Но в памяти тускнеет, лишь на миг внезапной грозы находя на тебя мистическим туманом. Небесным откровением. В эту минуту кажется, что ты вышел из мира во дворик внутренний, и там стоишь под дождем. Еще не потусторонняя, но уже не земная жизнь. И там сад, заливаемый дождем, сверкающими каплями раздающий пощечины лепесткам распустившихся цветов и целующий капельками губы бутонов. И там есть любовь. Там не бывает у любви прошедшего времени. Там всегда прекрасный нервный холодный электрический дождь «счастливой печали», дождь «восторга до слез». На мгновение мир замыкает, и тебя выбрасывает туда грозой. И комок в горле, и боль с радостью, и горькое, но такое живое счастье – это оттуда. Время останавливается послушно и нетерпеливо ждет, а тебе уходить не хочется, как дети не желают домой, когда дождь на улице, и хочется гулять под дождем. Дыхание ровное, спокойное. Сердце стучит слишком точно даже, верное вдохновенному ритму ливня. И в груди вся жизнь с ее глупостями расступается Красным морем, вздымая плечи Большой Воды – и кланяется тому Саду, тому дождю и тому дворику.


Такой вот он, дождь над нашей любовью. Волшебная гроза, впрыскивающая в вену неизвестный миру наркотик. Гроза, заставляющая постреливать каждый нерв. Трогающая холодом тебя изнутри. Заливающая светлой печалью душу. Такую грозу синим шелком по белому долгими зимними вечерами вышивает китайская девочка-мастерица, слепая от рождения. В дар любимому господину – «Шелковая гроза».

]]> 0 <![CDATA[а еще эти его маленькие девочки [Гофман]]]> В колонках играет - Jacques Offenbach - "Les Contes d'Hoffmann"

[Люди ошибаются, представляя судьбу суммой случайных совпадений или напротив, шахматной комбинацией обдуманных ходов. Жизнь возможно стихотворение-экспромт, написанное по случаю в альбоме для гостей. Оно может восхищать математическим совершенством строф, мелодией, идеей, точно являющейся следствием ночных размышлений автора. На деле же всякая метафора или же аккуратный, кирпичиком падающий между строк восхитительный образ – результат вдохновения, эмоционального импульса поэта. И, как всякий результат вдохновения, он может быть прекрасным или безобразным, часто бессмысленным, но всегда кажется большим, чем есть на самом деле. Росчерк пера пьяного творца, или же взятые вдруг три-четыре аккорда пианистом, которому все осточертело, и вот салонная публика внимает произведенному эффекту, безмолвствуя. Так тут же исчезающая с лица улыбка молоденькой женщины первого встречного волнует не меньше редкой гравюры. Смех, рождающийся на смене регистров злого и доброго, понятного и алогичного, природы той же затухающей бессмыслицы прекрасного, что и подаренная на время кому-то любовь. Щелкнули пальцем, и взятую со стола антикварную игрушку подбросили в воздух, остановив падение фотоснимком. Все это красиво, и ни к чему, и вдруг исчезнет. Чудовищно несоответствие искусно сделанного и до садизма бездарно разрушаемого. В точке переключения регистров нет места боли. Нет места ужасу. Скорее балансируешь в состоянии аффекта – перманентно-мертвым-одно-мгновение. Уже не над пропастью, но еще и не на дне. Наслаждаясь сменой регистров привыкаешь к нему, постепенно приноравливаясь. По позвоночнику стреляет множество электрических зарядов, спуская бесстыдную радость и скорбное бесчувствие вдоль тела вниз, ввергая тебя в длящуюся секунды кому. Кому узнавания, кому знакомства с новой информацией, несущей в себе нечто страшное, и смешное, и прекрасное. Чувства мертвеют. Душа истончается, бесстрастно воспринимая жуткие события извне. И облегченно хохочет]. 


В мой личный дворик, куда нет ходу живым, забредают мертвые. Вот и сейчас ввалившись взлохмаченной тушой ко мне и бухнувшись за столик забил свою трубку и закурил мой старый друг. Его зовут Гофман. Гофман сегодня пьян. Гофман продолжает напиваться. Усталым жестом подзывает официантов и просит вина. Еще вина. Еще. Стаканы грязные, урожая 1811 года в погребке заведения нет. Но ему все равно. Он не спал второй день. Он пьян уже настолько, что кажется трезвым. Похлопывая по плечу наливаю. Гофман сегодня пьян. И Гофман вспоминает Юлию. Сна ни в одном глазу. Кабак. Студенты. Театр. Антракт. Маэстро, просим, просим… Вы говорите хорошо, красиво. Вы говорите о любви. Нам нравится вас слушать. Налейте поэту вина. Расскажите о ваших бывших, когда-то любимых девочках. Пусть пока там за кулисами готовится к выходу еще одна. Пусть кто-нибудь заберет ее из театра, кому-то другому перепадет ключ от комнаты. Письмо в конверте пропахло духами. Разорвем его вклочья. Но мы-то сегодня ночью с вами, господин Эрнст Теодор Амадей. Налейте ему еще, он не настолько пьян, чтобы придумывать сказки. Маэстро, пей. Раскуривай трубку. О, эта сладкая печаль, разбит сердечный сосуд, растеклась по телу любовь, нет сил стоять. Вот так будет удобней вспоминать. Развалившись на стуле в рваном сюртуке по одной он вынимает зеркаликами уставших глаз из завесы табачного дыма, упавшего театральным занавесом вокруг нас – пыльных, поломанных, знакомых до боли, кукол.   





Стучит за окном, тук-тук, тук-тук, трамвайчик. Маленький, на три-четыре персоны, грохочет по высоковольтным проводам вверх тормашками. Нескладный человечек Гофман. Где моя девочка, друг? Где все мои девочки? Обаятельная улыбка. Одета по моде. Душа компании, все взоры на нее. Ты смотришь снизу, выкручивая шею, через пролеты университетского корпуса. Она смеется с подружками. Как настоящая. Прирожденная муза. Но ты не верь глазам своим, это кукла. Никогда, ты слышишь меня, никогда не влюбляйся в тех, кто курит красиво. Кинематографически держат в руке сигарету, бросают в урну небрежным жестом смятую пачку, сбивают пепел, музыкально подушечкой пальца постукивая: кожей ощущая на себе восхищенные взгляды и объектив кинокамеры. Мэрилин не существует в природе. Демоны съели Мэрилин в шестидесятых. Сожрали на завтрак. Она была настоящей. А это танцовщица ее кордебалета, она развалится на капрон, нейлон и кожу, на колесики, растает в пластилин, рассыпется в прах, и пружины выбьют ея прекрасныя глаза в тот самый момент, когда ты закроешься с ней в будуаре. Произведения искусства. Плеяды Галатей. Образцы, что должны бы храниться в глубоких подвалах респектабельных галлерей. Редчайшие экземпляры музея… Музея мадам Тюссо. Над каждой сказанной ими фразой Пигмалионы работали не покладая рук. Улыбки рисовали, штрихуя графитом тонкие губы. В пальчиках, мочках ушей, ножках и ручках по эрогенному сенсору. Механические девочки-часы, влюбляя в себя и тикая все 24 часа, не требуя дополнительного подзавода. Запрограммированные на элегантность небесные создания небесных механиков. В завешанной ажурными, тонкими, как крылышки бабочек, портьерами танцевальной зале разодетые в шелка, послушные шепоту призраков, они дают нам, человекам, мастер-класс. Отъартикулированный щебет о последних новинках сезона. Отрегулированный в нужную тональность лепет о первой любви. Отемперированный нежный голосок. Они не видят снов, они сами поставленные на яву сновидения. Триумф и чудо олимпийских Богов. Падаем ниц перед надменными изваяниями – завтра будем рыдая рыться в груде черепков. Но как же их отличить? При свете полной луны – наклоняясь ко мне и маниакально оглядываясь Гофман достает из-под сюртука кинжал – душной июльской ночью ударь им в локтевой изгиб, в ту теплую ямочку. Услышав напоследок крик – то яркое прекраснейшее соло колоратурного сопрано – ты можешь раскромсать соловья в ночном пеньюаре на лоскуты, отдельные детали – как правая ножка ея – станцуют тебе канкан. Или открой ей глаза, пока она спит, сдуй с них пыльцу – и она потеряет память! Неужели всего только куклы? Каждая третья? Гофман машет рукой и сердито стучит по столу: «Куклы, куклы! Красиво танцуют. Красиво любят. Красиво декламируют стихи. Красиво говорят о кино. Красиво цитируют классиков. Красиво поворачиваются, словно нехотя и нечаянно, в профиль. Красиво хлопают ресницами. Куклы, куклы! На закате ты будешь слушать ея романтическiя бредни. Воспоминанiя о Колизее…Да-да. Нет-нет. Лукавыя усмешки. Дешевый флирт. Влюбленность к силуэтам. К изящным жестам. К позам. К многозначительной тишине. Меланхолично с собачками гуляют неспешно в скверах. Подолгу ищут в магазинах марку любимых сигарет». Он заговаривается, Гофман. Он ненавидит принцесс, мой пьяный друг. «Они все куклы…куклы!!!» 



Феи Венериного Грота. Жительницы града Venusberg. Прирожденные куртизанки. Не задумывались, что значит поднести им в дар любовь? Вручить танцующую на ладонях нифмой душу той, что не любит вас? Она забросит душу вашу куда-нибудь на хранение и отправиться в путешествие. Исчезнет из вашей жизни. С вашим же образом, отражением. С вашей тенью. Вы будете сидеть с другими, пытаться любить других, и вдруг (о, это всегда очень вдруг) вам поплохеет, и вы как-то сникнете весь. В бессмысленной тоске. В колыбели, на качелях печали. А это просто она сейчас достала из чемодана душу, что вы так необдуманно вручили ей со смехом за завтраком, подали к кофе. Достала и развернула, посмеиваясь, закуривает, пускает дым колечками и водит пальчиками по трещинкам, нервам, рисункам испуганной вашей Психеи. Заигрывает. Флиртует с ней. На расстоянии в тысячи миль совращает она в ее скромном лице – тебя. Безвольный, как марионетка, ты будешь послушан ей. Когда она будет вспоминать ваш роман – тебя, как куклу вуду с извращенным садизмом будут прокалывать иглами. Акупунктура неразделенной любви. В твоем зеркале не ты, а другой. Твоя тень рядом с ней. Вот она щелкает пальцем, и когда-то твоя Психея мило танцует куколкой перед ее очами. Выделывает искусные па, прыгает через горящие обручи. О чем же задумался ты в компании друзей, повесил голову? Она делает с тобой, что хочет в эту минуту: ласкает украденное изображение, целует в сердце. Лизнет игриво ножку Психеи: «Сладенькая конфетка!» Леденец. С каким смаком откусывает она голову леденцу. Тошнит? Головокружение? Девчонка, которой понравился ты, сочувственно посматривает на тебя, пока ты надираешься, притворяясь веселым, а тебе, что тебе? Тебе хочется послать ее нахуй. Кружится, кружится голова, а это, дорогой мой, кружат Психею твою в демоническом вальсе, подбрасывая девочку высоко-высоко к потолку комнаты дешевого мотеля, обитой обоими изумрудного цвета, гниющих оттенков. Сегодня отдастся ночью она кому-то там, а твоя тень, стыдливая душа, закрыв руками личико, сморщится в темно-зеленом углу, и, как-будто ничего не желая ни видеть, ни слышать, будет петь любимые твои песенки в голос, качаясь из стороны в сторону и стараясь забыться. Вдрызг пьяный возвращаешься с вечеринки домой, тебя качает на ветру, глупо смеясь, ты падаешь на скамейки, теряешь кошелек, перчатки, деньги. Милая, милая, она хотела пойти тебя провожать. К черту, сказал ты, к черту. Иди, дурочка, мимо. Пошатываешься пьяным, не в себе – как только не попадаешь ты под колеса ревущих благим матом в ночи автомобилей? 



Эх, Гофман, Гофман… Зачем же мы любим не тех? Он поднимает указательный палец и смотрит, глупо улыбаясь, на меня. Они уже мертвы, говорит он заговорщическим тоном. Суженные небом не дождались нас и тупо погибли. Он сметает со столиков, как в дешевых романах, бутылки, стаканы, пепельницу. Жди, если хочешь, жди ту, которая суждена тебе от начала начал. Ищи на улицах. Быть может, вон та, что закашлялась, жадно вдохнув дым первой сигареты? («Прекрасная куртизанка») Соседка из дома напротив, похожая на Мэрилин как две капли воды? Рассекающая по аллее на роликовых коньках? («Кукла! Кукла!») Или та, что в прошлом, авось еще встретитесь? Лучшие умирают рано. Лучшей давно уже нет. Билось и билось сердечко ее, тебя ждала, но как-то попала под машину. Сгорела от чахотки. Еще ребенком залезла на дерево и насмерть разбилась. Мертвыми осенними листьями падают они на маленький древнегреческий островок загробного мира. Там гуляют Боги, подкидывая охапки с красавицами в воздух, и те неживыми вырезками из журнала, в вальсе закручиваясь, взмывают в подвешенное над Олимпом седьмое небо. А ты, дурак, ее ждешь. Вы, конечно, должны были встретиться. 14 января 2008-го. 24-го августа 2004-го… Или даже вчера. Но дверью хлопнула она на мгновение раньше, чем ты появился на лестнице. Ты ее не заметил. Она – тебя. И пару часов спустя, всхлипывая, что «вот она факинг жизнь и так глупо все получилось», твоя от начала начал примет горячую во всполохах кровавого дыма ванну. Служительницы искусств, жертвы алтаря дель арте, пошедшие на растопку и поддержание божественного огня. Бессердечные музы относятся к ним снисходительно, пользуясь их ранними смертями для потехи. Сонм рано погибающих прелестных девочек – все только ради слез поэтов. Донельзя одаренные небесами представительницы Прекрасного слишком быстро сгорают: невыносимо тяжела для хрупких плечей драгоценная ноша Богов. Экстатически возносясь над собою и прочими смертными они в гибельном последнем прыжке своем портретируют для вечности нечеловеческой природы красоту. «Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом -- единственная печаль мира», так ведь писал Набоков. И сам Эдгар По в пояс кланяется низко-низко Богам за то, что обреченные Элеоноры кидаются очертя голову в омут излучины быстротечной Леты. Сумрачный Гофман делает очередной глоток, забивая трубку порцией свежего табака: «О, как они бьются в бесчисленных анфиладах комнат дворца-лабиринта в своих кошмарах, силясь – разумеется, безнадежно – вырваться. Догадываясь, впрочем, наперед, что сие невозможно. Просыпаясь рано по утру, как они радуются трелям птиц за окном! Как по-детски смущаясь стоят у изголовья кроватей на заре, встречая новый день! Положительно, я счастлива; возмутительно, как он посмел; решительно, я ничего против не имею – любимые восклицания молоденьких королев. Но как они тщеславны, как любят короткую жизнь свою. Эх…Эх…». 



Уныло осмеливаюсь возразить человеку, с которым его мертвая Юлия, разобранная по кускам и рассованная в чемоданы – «Набор для влюбленного. Механическiя принцессы! Теперь умеют флиртовать, ревновать и дуться! Эксклюзивная коллекцiя – особыя экземпляры, нарочно изменяют вам напропалую, а вы и не знаете!» - трясется в трамвайчике. Но, может, возражаю пьяному поэту-мертвецу, вот эта 6-летняя белокурая бестия, восторженно верящая в мифологические чудеса, будущая моя муза? Или шестнадцати лет, вульгарная еще, ей ежедневно снятся сентиментальные сны (как в дамских романах она «просыпается вся в слезах») через 10 лет будет леди vergili? Смотрит Гофман на меня остекляневшим взглядом, в улыбке ехидной фотографируется опухшее его лицо: «Ох уж эти твои маленькие девочки…Карпе дием, друг мой, карпе дием. Лови момент, забирай экземпляры еще в 16, потом черт их всех разберет!». 


Сеанс одновременной игры в "расскажи о несчастной любви" мы оба с ним полагаем оконченным. Он выбивает из трубки остатки табака, я ломаю сигарету в пепельнице. Вздыхаем. Прощаемся. Еще увидимся. Когда-нибудь. Во сне. Мы возвращаемся домой, когда уже совсем рассвело. Он с трупом в багажнике. Я налегке. 


thаnks to Jacques Offenbach, Jules Barbier, Michael Powell, Emeric Pressburger (кадры из фильма последних «Tales of Hoffmann» (1951) использованы в оформлении) and E. T. A. Hoffmann.

]]> 0 <![CDATA[в рассвет]]> Ржавое лето. Простреленные небеса. Ошмётки звезд. Весна в кафе сидит в уголке, напивается, смурная и скучная, не танцует, поглядывая на танцующих – кажется, как до них далеко! Весна смущена весельем, но танцевать этой ночью она не пойдет все равно.




-  Я бы хотел… , - послышался неожиданно для меня самого мой собственный голос, тут же раздробленный об отштукатуренные искусственным светом куски темноты. Она подалась вперед, глаза блеснули жемчужными булавками, и нельзя было сказать, светится в них любопытство или насмешка. – Я бы хотел, чтобы вы стали моей музой.


Тоненькая фигурка ее была еле видна. Призрачной беленькой тенью на негативе фотографии. Двумя-тремя росчерками искаженный девичий контур, и тепло, ускользая из дешевенького кафе, отпрыгивая от листьев и поникшей травы, отталкиваясь от снующих туда-сюда пьяных посетителей, стекалось в нарисованный мелом лампочек (дверь в душную ночь хозяева кафе оставляли открытой) женский портрет. Контуры покачнулись, пахнуло жаром, она сбежала по лестнице, обернувшись на свету и кокетливо улыбнувшись:


- Невозможно это, - сказала девочка, быстро, но все же растягивая короткие слова в акведук и точно перескакивая с буквы на буковку. Ее связка реплик камнем потонула в шуме развлекающейся молодежи, и я не услышал эхо прыжков незнакомки по звукам, скорее ощутил – переборов желание выставить перед собой ладонь пальцами веером. Чтобы тактильно, радиоантенной принимать ее телеграфные: - Невозможно. Во всяком случае. Пока. -


Она опустила глаза, жемчужные булавки выпали под ноги ей. Подумала. И еще быстрее проговорила, не дав секундам молчания продлиться дольше положенного, грохнувшись между нами частоколом, переломать который понадобилось бы время:


- Потому что…, - не зная, куда деть себя от смущения, я поднял голову и, честное слово, вот как ее перед собой, увидел, как с Полярной соседняя звездочка сорвалась с места и, дребезжа крылышками, перелетела на восточный склон Млечного пути, бабочкой опустившись и замерев, словно ничего не случилось и она от начала начал висела на ночном дереве там и нигде иначе. Оторопев, я даже не заметил, как девушка, подыскивая нужные слова залить неловкую тишину тонкой серебристой ленточкой необидных объяснений, замолчала – туча звезд вспорхнула с неба испуганными мотыльками, и, точно потревоженный голодный рой майских жуков, со страшным гулом заметалась над своими сестрами, пока, наконец, не успокоившись, не опустилась на не свои, не родные ветки. И тут она выпалила, уже не думая, как и куда упадут буковки в рассыпающемся на лету предложении, лишь бы закончить фразу (улыбнувшись я все же выставил перед собой пальцы веером и, кажется, поймал каждую, сжав хрупкий, едва теплящийся ее ответ горсточкой звуков в ладони):


- Потому что я – твоя Смерть.






В рассвет, срочно в рассвет, закричала в этот момент душа, и нечем было заткнуть ей рот. В рассвет, где заперто светило. В рассвет, беременный солнцем. К Эос, вечной Богине на сносях, с огромным округлым животом. К Богине, что никогда, возможно, более не разродится. Бежать туда, пока для меня нарочно временно не отпускают солнце. Под белый альков. В шаровую молнию, лужицами молока разлитую на горизонтах. Солнце отказалось рождаться, имеет право. В конечном счете и блядь-земля ему надоела. Крутиться день за днем на расстоянии от дамы сердца, не смея подойти, из гордости и из опасности быть посланным куда подальше. Ночами – метаться на подушках, не спать, и думать, где она, как она, с кем она. И не единой возможности спросить у любовницы! Греть дебелое тело ее, ласкать каждый участок его, посылать воздушные поцелуи черточками-тире-точками для того только, чтобы тут же отправиться не солоно хлебавши вон, прочь отсюда, в брюхо уставшей рожать неудачника-сына Богини. И она, пожалуй, откажется отпускать его на бал опять и опять крутиться вокруг да около бессердечной возлюбленной, с которой черт его знает кто, но танцует, вне всяческого сомнения, кто-то другой ночами. Дорога в рассвет тоже, что и дорога в прошлое: нельзя добежать и вернуться в него, вырвавшись из настоящего, перед прыжком в будущее, но нескончаемая вереница воспоминаний и то, что для Эос ежедневно подкатывает колесницу дворцовая челядь, как будто дают понять тебе – ничего нет невозможного. Вот они – мраморные колонны, вот - белая вода, еще чуть-чуть, и можно добежать до спальной, и скромно попросить аудиенции Ее Величества. Она не откажет. И там, на рассвете, спрятаться, обернувшись калачиком, взяв маленькую ладошку любимицы, Смерти моей, в холодную свою ладонь, и говорить-говорить-говорить о том, как мы случайно выбрались из картонного мира детской игры.


Мы познакомились, собственно, тоже совершенно случайно. Она сидела в уголке. Была, как это бывает с чужаками в местах для развлечений, где все свои, задумчива и смущена. Но не подавала вида, что скучает. Я вышел покурить, она, так получилось, тоже вслед за мной «подышать». Острота за остротой мы– разговорились. Она больше молчала, я вынужден был принимать рваный ритм разговора, то и дело сбиваясь. Но, Господи Боже ты мой, как сладка неравномерная темперация, пока вы друг к другу подстраиваетесь: мелодия  неловких непопаданий в тему беседы, диалоги внахлёст, монолог, умирающий от смущения. В пустотах и ямах молчания нам было комфортнее. В ущельях, подтапливаемых тишиной, плескались затем лучшие реплики, как в кино. Наконец, через пару часов разговор по душам в темноте перед самым рассветом – хорошо темперированный клавир. О погоде. Как здорово сидит на ней курточка. О том, какие кто предпочитает сигареты. Как ненавидим оба грохочущий в кафе репертуар. Какие фильмы смотрим. Надолго ли сюда… Впервые? Тоже. …О том, как скучно, и как уже нескучно. «Мне стоило бы сменить прическу». «Да нет, тебе идет. Вот так вот в профиль ты похожа на одну актрису. Не убирай, пожалуйста, челку с этого чудного лба». …Она остра на язык, атакует ворохом насмешек. Но замолкает потупившись, когда я говорю о том, что есть моя мечта, последнее желание: уснуть и не проснуться. Что моя нежность мертва и ядовита, что никому она не нужна, объясняю я ей. Она улыбается. В запальчивости говорю, что жара моей любви не достойны смертные. Смеется. Я рассуждаю, что, правду сказать, любовь моя невыносима, наверное, для других. Молчит. Не по возрасту – ей только 17 лет, свой возраст она сообщает нарочно невнятно – она молчалива. Не по возрасту слишком знает, что такое любовь. Она любила многих, таких же вот, как я, печально улыбается девчонка. И раз за разом всех потеряла. Вы все признаетесь в любви, говорит она быстро (скоростью полушепота давая понять: не перебивай) а потом… «Смерть, да ты настоящая шлюха, невинная в горьком опыте». «Однако! Знакомы от силы ночь, а какие слова! Ну, давай же, давай, говори-говори мне гадости» - флиртует девочка в курточке, жестом советуя мне посторониться. Кафе закрывается, люди расходятся, свет выключают. Мы остаемся стоять. И звезды пока еще порхают в вышине. Она уже спиной ко мне, чуть свесившись с крыльца в ночь, заливаемую рассветом. Я осмеливаюсь подойти и обнять, тело ее в дрожит. Не от  прикосновений. Просто застыла. …О том, какими были те, кто уходил, вот также обнимая по-началу. «Вы только обещаете любить, всю свою жизнь, но жить хотите мало. Как же так? Потом…» - бросает она щепку фразы куда-то в пустоту, так тихо, что, кажется, я ее не слышу, читая по губам актрисы Великого Немого.  «Потом мы просто умираем, да?» Да, отвечает она еще тише. Я целую ее в плечо. «Вот только не надо в губы, это будет последний твой, перед великой немотой. А мне бы хотелось…. пожалуйста, живи хотя бы до сорока, дай мне налюбиться! Ведь сорок – это не так уж и много, правда?» - в печальных глазах опять тот же жемчуг, теперь от рассвета. Стоит вполоборота ко мне, булавки играючи прокалывают мой взгляд. Мои глаза вытекают? Да нет, отвечает она, это слезы. «Не завидная участь любить, зная, что целуя возлюбленного - убиваешь его. Вечность танцевать на расстоянии, и тянуться к любимому, скучая по нему. Миг поцелуя. И снова одиночество. Не завидная участь быть 17-летней медузой Горгоной». Порывисто обернувшись сжимает губы. Она не обиделась. Но случайно, походя, между делом, я сделал ей больно. С лукавой улыбкой на устах она цитирует классика:  "Те живут всего меньше и хуже, кто забывает прошлое, пренебрегает настоящим, боится будущего. В свой последний час заметят слишком поздно несчастные, что всю жизнь были заняты пустым делом. И не обращай внимание на то, что они часто призывают смерть. Эти люди желают смерти, ибо боятся ее". - "Вот и вы, все те, кто любит меня на словах, вы только боитесь меня". Цитируя Сенеку, кажется, она хотела что-то сказать еще, но вновь, как в немом кино, беззвучно прошевелила губами.


Рассвет, еще недавно будучи завоевателем, вдруг как-то сморщился, поблек и реверсивно утонул за горизонтом. Стемнело. И повалил неожиданно весенний снег. Я закинул голову вверх: цветущее дерево падало на меня. Отчаянно, бесконечно. И не могло упасть – разрыв пространства. Перефокусировал взгляд - безнадежно, тот же ужас, головокружение и тошнота: на этот раз, напротив, древо, корнями уходящее в высь, растущее кроной к земле ежесекундно, словно в желании защекотать цветками до смерти, касалось моего лица. Постоянно прирастающая красота. Так чёрное плачет белым. Так плачет серебром – темнота. Снежное небо – зеркало, которое кто-то перевернул: тыльной стороной, пленкой к планете. А теперь строгает серебро, и оно хлопьями сыпется вниз. Но если так, и если небо обычно – зеркало, тогда нет ничего удивительного в звездах. Они - далекие отражения жизни нашей, будущего и прошлого, меня и тебя… Вот только не надо плакать. Впрочем, когда ты ревешь, та вон звезда мерцать начинает. Да, я, конечно, догадывался, что звезды мерцают, вообще говоря, неспроста. Пока в любом случае зеркало перевернуто, милая. Наслаждайся хлопьями его серебра.


Рассказываю Смерти шепотом, почему я люблю ее. И что о моей любви говорит мне мир. Странными комбинациями случайных совпадений; полетом роя звезд; качающимися деревами; радостным лепетом малыша с врожденным пороком сердца; девочкой, что принесла резинового игрушечного носорога, которому с подружкой перекусила «позавчела логатую голову»; сваркой солнца полуразобранных конструкций зернохранилища. На закате вчера каталось оно от уголка к уголку и резало глаза. А за верхушками берез подмигивало в такт, сверкая неправдоподобно последовательно. Подавая «короткие повторяющиеся вспышки, концентрируя свет во времени, а не в пространстве». Точно маяк. Но я не успел записать ни точки, ни тире, ни черточки.


Ветви деревьев шатаются на ветру. Пишут по небу письмена. Скребут. Как они до него достают? Не знаю, но пишут и пишут свое. А я читаю. Что-то во мне отвечает ветвям, что-то во мне отправляет им весточку, царапая тоже веточкой по сердцу. Телеграммы от всего сердца! До востребования. Тебе, мадемуазель. Впрочем, может, мадам? И звезды тоже – я все никак не могу разобраться в звездах… что оно, кто они? – иероглифы, кем-то писанные, набранные, нарисованные. И звездное небо в ясную погоду - перфорированная кинопленка для ввода и вывода данных. Перелетая с места на место ночами звезды, верно, подают шифрованными сигналами любовные послания. Особым кодом. Но у меня нет ключа. Я засыпаю под утро, бормоча все эти глупости, и как я люблю тебя... Что, впрочем, конечно, глупости тоже. Ну, так что же? Все-таки 40 лет? Да ты с ума сошла, девочка ты моя любимая, поцелуй же меня, пожалуйста, ты лучшая, самая-самая у меня, ненаглядная, только тебя – все к тому шло! – только тебя и любил я с рождения. Высматривая твою красоту в здешних лицах, мимикрировал под влюбленного в смертных девушек (а они, ты только не смейся, чувствуя что-то, ревновали к тебе меня!), радовался, когда видел тень твою эпизодическую в старом немом кино, и читал твои шепоты в книгах, писанных по небу ветками замерзшей зимой рябины. Поцелуй же меня, прошу. Поцелуй меня. И я побегу –


В рассвет. В рассвет, где заперто светило. В рассвет, беременный солнцем. К Эос, Богине на сносях, с огромным округлым животом. К Богине, что никогда уже, возможно, более не разродится. К Богине с розовыми перстами… Ты слышишь, Эос? Вот тоже я выставил пальцы веером, принимая глянцевые твои открытки отовсюду, и, крепко сжимая, целую ручку твою, приветствуя. Я весь внимание, пока ты не выкинула на небо несносное солнце. Говори – я буду слушать тебя.

«Marsh at Dawn» и «Auf Wiedersehen» by Imogen Cunningham.

]]> 0